Утопающий

      Будучи честным с собой, Ризли искренне удивился, что случившееся оставило на нем гораздо менее заметный отпечаток, чем он того ожидал. Дела привычно наводнили будни, и жизнь покатилась своим чередом. Утро начиналось с ненавязчивой музыки из граммофона и чашечки свежего чая, а заканчивалось приятной усталостью в теле и удовлетворенностью от проделанной работы. И все же, некоторые изменения со временем дали о себе знать.       Нёвиллет никогда не был объектом симпатии Ризли в том ключе, в каком обычно оценивают потенциальных партнеров. В первую очередь, потому что юдекс был мужчиной. Герцог не считал себя эстетом, и тело человека для него прежде всего оставалось всего лишь телом — не больше, не меньше. Но в течение всей жизни единственный параметр, который он выставлял — чтобы это было женское тело. Мужчины, особенно близкие по сложению ему самому, такому скромному требованию не соответствовали.       Нёвиллет, даже с присущими ему изяществом и грациозностью, оставался мужчиной. Однако произошедшее между ними не вызвало в Ризли ожидаемого диссонанса. Скорее наоборот, сами собой сформировались вполне логичные умозаключения. Как минимум, что долгое воздержание сделало его достоинство способным реагировать на любое сексуальное взаимодействие.       Как максимум, что нетерпеливый возбужденный Нёвиллет заставит кого угодно почувствовать жар внизу живота.       Объединить в одного человека Нёвиллета, увиденного им в ту ночь, и господина верховного судью было почти невозможно. Первый — как открытая книга. Все его желания и помысли отпечатаны на лице, и все они — низменно просты. Второй — спрятанный под семью замками секрет. Его строгий, острый профиль, глаза феникса, элегантный костюм и аккуратно убранные роскошные волосы… Вообще каждая деталь его личности была несоизмеримо далека от Ризли. В силу своего происхождения и характера герцог обходился всем, что можно охарактеризовать как «приземленное» — бытовые предметы, интерьер и даже люди. Нёвиллет же оставался тем самым пресловутым хрустальным фужером.       Но Ризли уже испил из него. Привычная посуда стала ощущаться так, словно он пьет прямиком из чужого ботинка.       Ризли в скором времени обратил внимание на то, что практически каждую ночь, ложась перед сном в постель и гуляя в мыслях, идет теми тропами, что приводят к воспоминаниям о нём. А осознать эту закономерность помог первый случай, когда воспоминания предстали так ярко, что пришлось физически себя удовлетворить. Довольно быстро подобный отход ко сну вошел в привычку. Мужчиной или женщиной был Нёвиллет — уже не имело значения. Потому что это был Нёвиллет, который захлебывался стонами от малейшего прикосновения к его разгоряченной плоти.       Чтобы освежить ощущения, Ризли хватался как утопающий за соломинку, воспроизводя все детали, но те постепенно начали ускользать. Камнем преткновения стал тот факт, что Ризли большую часть времени ничего не видел, а цепляться за звуковые и тактильные осколки воспоминаний было нелегким испытанием.       Ризли пришлось признать в себе бесстыжее желание в следующий раз зайти дальше и разглядеть так, чтобы хватило на остаток жизни.       Но перспективы касательно «следующего раза» развеивались словно мираж. Нёвиллет уже на следующее утро вел себя так, будто ничего не случилось: предложил вместе позавтракать, расположил к светской беседе и даже сопроводил до оперы Эпиклез, где они прогулялись под палящим солнцем и разошлись. Ничего в его поведении не выглядело натужным и нарочитым. Юдекс целиком вернул прежнее самообладание. На мгновение Ризли ощутил укол досады, которую утолил мыслью о том, что на бедре Нёвиллета наверняка до сих пор красуются отметины от его ногтей.       Но вот минул месяц. Что бы между ними ни было — теперь не осталось ни единого доказательства. Нёвиллет держался дружелюбно, вежливо и в меру отстраненно, как и раньше, ничем не давая понять, что хотя бы секунду времени уделяет воспоминаниям о произошедшем. С одной стороны, Ризли был рад, что ему доверились и не допускают мысль о нарушении данного им обещания. С другой стороны, полное забвение совсем не радовало.       А порой злило.       Нёвиллет стал прежним. Ризли, который больше остального ценил стабильность, должен был только возрадоваться, что своими скромными стараниями вернул Фонтейну образцового юдекса.       И тем не менее, голову герцога не могла покинуть убежденность в том, что ни один пережитый опыт не шел ни в какое сравнение с той искрящейся молниями и похотью ночью.       Что из них двоих только он на ней зациклился.

***

      — Ваша светлость, у меня к вам есть одна деликатная просьба.       Эти мимолетом брошенные в деловом обсуждении слова окатили Ризли ледяной водой. В голове пронеслась тысяча и одна мысль, прежде чем он смог выдавить хриплое «Слушаю».       — На днях прошло заседание по делу об убийстве, — спокойно продолжил Нёвиллет. — Осужденная — 23-летняя Амалия. Припоминаете?       С лица Ризли как рукой сняло напряжение, только пальцы едва заметно дрогнули.       — Само собой. Я был свободен в тот день и лично ее инструктировал.       В глазах юдекса промелькнуло смятение, которое, впрочем, быстро испарилось.       — Прекрасно, значит с делом вы ознакомлены. Моя просьба будет касаться ее содержания.       — Господин Нёвиллет, — тон голоса, который обычно звучал звонко и игриво, теперь был до неприличия холодный, — уж не пытаетесь ли вы намекнуть, чтобы я проявил к ней особое снисхождение?       Страница документа, которая вот-вот готовилась перевернуться, так и зависла в воздухе. Нёвиллет остолбенел и нахмурился, тщательно пережевывая услышанное.       — Вовсе нет, — осторожно ответил он, — Я ни в коем случае не ставлю на кон вашу беспристрастность. Но вы не могли не заметить, что её дело не так однозначно. Она из благородной семьи и впервые оказалась в подобном месте. Если это возможно… приглядывайте за ней, чтобы она ненароком не попала в беду.       Ризли смерил Нёвиллета упрямым и прожигающим взглядом, который обычным людям было тяжело выдержать.       — Добрая половина людей, попавших в крепость, оказывается там впервые. Предлагаете всех лично опекать?       Нёвиллет разочарованно вздохнул и вернулся к чтению документации. В последнее время Ризли стал особенно въедливым и непробиваемым. Даже приближенные к судье мелюзины чувствовали, что дело пахнет керосином и ретировались всякий раз, как начальник тюрьмы заявлялся с отчетом. Там, где раньше старые знакомые с легкостью находили компромисс, теперь словно выстроилась стена.       — Нет, конечно же нет… Забудьте о моих словах.       Ризли подавился воздухом, услышав последнюю фразу, и не смог сдержать нервозный смешок. Нёвиллет снова оторвался от бумажной волокиты и одарил его недоуменным взглядом.       — Прошу прощения. Просто вдруг подумал о том, как легко вам даются подобные изречения, — Ризли говорил торопливо, не успевая обдумать слова. — Но в масштабах моей небольшой жизни забыть что угодно — задачка не из простых.       Нёвиллет почувствовал, как по спине пробежал табун мурашек, кровь тут же отлила от лица, а кончики пальцев похолодели. По его реакции Ризли понял, что теперь уж высказался относительно прямолинейно, хоть и не самым изящным способом. Копившееся раздражение наконец вышло из берегов.       Кабинет судьи погрузился в давящую тишину. Ни один из присутствующих не сводил с другого глаз.       — Как твое самочувствие в последнее время? — холодно обронил Ризли, нарушив молчание.       — Не жалуюсь, — выдавил Нёвиллет и едва слышно продолжил, отводя взгляд: — Не стоит беспо…       — Быстро учишься?       Нёвиллет почувствовал, как у него перехватило дыхание, а сердце застучало в бешеном ритме. Снова это чувство уязвимости. Он ни капли по нему не скучал.       Огромных усилий стоило вновь столкнуться взглядами и выдержать ледяной напор голубых глаз.       — К чему это? Если хочешь что-то сказать, говори напрямую.       — Да, кое-чего я действительно хочу, — Ризли склонил голову и в уголках его губ залегла усмешка.       — Ты… О чем ты?       Ризли в упор разглядывал юдекса и просто не мог поверить. Неужели произошедшее настолько не имеет значения, что Нёвиллет до последнего будет уходить в отрицание и избегать даже косвенного упоминания?       — Хочу ответа на один скабрезный вопрос. Ты хоть раз вспоминал ту ночь? — прямее только рельсы. Здесь уже не скроешься за вежливыми отговорками. Ризли нужен был честный ответ.       Но, наверное, это был один из немногих вопросов, на которые Нёвиллет ответить не мог. Все его естество огромного элементального дракона сжалось в неприметную точку. Захотелось уменьшиться в размерах и ускользнуть из-под немигающего взгляда.       — Я — да, — так и не дождавшись ответа на одном выдохе прошептал Ризли, — И не единожды.       Кабинет вновь погрузился в тишину, прерываемую только шумом города за окном и мерным тиканьем часов.       — Прости, что тебе пришлось пройти через это из-за меня.       Слова донеслись до Ризли словно сквозь километры морской пучины. Он внезапно ощутил, как силы, подпитываемые раздражением и досадой, в одночасье покинули его.       Нёвиллет не забыл. Нёвиллет прекрасно помнил, просто иначе. То, что для Ризли было увлекательным новым опытом, для него стало кошмаром. Судя по этим словам, он наверняка считал, что Ризли из чувства уважения, а не ответного желания оказал ему услугу, за которую вовек не расплатиться и которую тому пришлось оказать.       Еще минуту назад Ризли язвительно бахвалился своей хорошей памятью. И все же он сам умудрился забыть залитые сочувствием глаза судьи, ровным голосом выносившего ребенку обвинительный приговор и обрекая на беспощадное выживание в тюрьме. Он забыл, как много скрывает в своем сердце юдекс, чтобы обеспечить народу столь высоко ценимую беспристрастность.       Он забыл, что в тот вечер Нёвиллет был в таком ужасе, что не мог вынести его взгляд.       — Господин Нёвиллет, — голос Ризли зазвучал глухо и мягко, будто он боялся нарушить чужой сон, — мы друг друга неправильно поняли. Давайте проясним ситуацию, пока она не усугубилась и не привела к еще большему недоразумению.       Нёвиллет уже потерял счет перескакиваниям Ризли с формального «Вы» на фамильярное «ты» и обратно, не замечая, как грешит тем же самым. Он не хотел отвечать, не хотел даже думать.       — Вам не за что передо мной извиняться. Я помог по собственной воле и из искреннего побуждения, — Ризли медленной поступью направился к рабочему месту юдекса, словно подкрадывался к пугливой кошке с желанием приласкать, — И если бы вы обратили на меня внимание в ту ночь, то заметили бы, что последнее, что я тогда испытывал — это неприязнь или…       — Ваша светлость, я достаточно долго живу среди людей, — дерганным голосом перебил его Нёвиллет. — Я изучил многие привычки. Одна из них — сказать, что подумаешь над предложением, чтобы за отведенное время сочинить вежливый отказ, — упрямый взгляд заставил герцога остановится в полушаге. — Ты этого не хотел. Но, увы, тебе пришлось. За это я прошу прощения. И поэтому я не хочу более поднимать данную тему. Мне нечего по ней добавить.       Голос судьи звучал безапелляционно и на короткое время Ризли растерялся. Нёвиллет прав и не прав одновременно, но ясно одно — на обсуждении он ставит жирную точку. Однако если герцога не устраивала точка, ему никогда и ничто не мешало воткнуть еще две от себя.       — Я готов дать ответ на твою просьбу. И он положительный.       Несдержанное «какую еще просьбу» не успело сорваться с языка. Нёвиллету оставалось только нахмуриться и продолжать сканировать собеседника испытующим взглядом.       Зачем разводить нелепую дискуссию? Эта история началась и закончилась буквально за один дождливый вечер. Своим поведением Нёвиллет намерено подчеркивал, что возвращаться к инциденту не планирует и возлагает большие надежды, что Ризли со своей стороны проявит аналогичную тактичность. Так почему тот продолжает окунать его с головой в стыдливые воспоминания?       — Моя просьба давно перестала быть актуальной, — отчеканил юдекс и резко поднялся, заставив Ризли отшатнуться. — Если это все, что вы хотели мне сообщить, то позвольте откланяться.       Вероятно, это было самое грубое «проваливай к черту», на которое только способен господин верховный судья.