Утопающий

      Нёвиллет никогда не был для Ризли человеком в привычном понимании.       В детстве Ризли оказался перед ним в качестве подсудимого и почти сразу — заключенного. Фигура верховного судьи, о которой раньше юноша имел представление из слухов и новостных сводок, предстала перед ним во всем своем великолепии. Строгий, но справедливый, непреклонный, неумолимый и беспристрастный юдекс без единого изъяна. Абсолютно неуязвимый. Ни к его личностным качествам, ни к его работе невозможно было придраться. Поэтому Ризли и не мог воспринимать Нёвиллета обычным человеком.       Идеальных людей не существует.       В будущем, когда Ризли прошел через все тяготы тюремной жизни, заслужил уважение окружающих и стал начальником крепости, судьба снова свела его с Нёвиллетом, но уже в другом качестве. Формально, они оказались на равных — юдекс был главным лицом надземного Фонтейна, герцог — подводного. Однако разница между ними разверзлась величиной с пропасть и ощущалась во всем — от подхода к работе до владения этикетом. Тем не менее, Ризли никогда не считал себя недостойным самозванцем, дорвавшимся до верхов и незаслуженно занявшим насиженное местечко. Ризли знал, что заслужил. Он был прекрасно осведомлен о своих положительных и отрицательных сторонах и никогда не сомневался в том, что именно весь комплекс его качеств и сделал из мальчишки-оборванца, преступника и убийцы, того, к кому все с почтением обращаются «Ваша светлость».       Ризли приближался к своему тридцатилетию. Бурная пора завершилась, пришло время пожинать ее плоды. Из подростка с трудным прошлым он превратился в мужчину со стабильным настоящим.       За эти годы Нёвиллет не поменялся ни на грамм.       Он неизменно являлся на каждое заседание, вершил справедливость и был безукоризнен, как и всегда. Конечно, за последние несколько лет их сотрудничества для Ризли открылись и другие, неожиданные стороны характера Нёвиллета. Его социальная неловкость, перфекционизм, неумение должным образом делегировать обязанности, глубинная неуверенность, одиночество и изолированность — все это не укрылось от герцога.       Дело даже не в особой проницательности. Достаточно было вдумчиво, на более близком расстоянии вглядеться в отполированный годами и тысячами восхищенных взглядов прижизненный обелиск судьи. На такой дистанции все неприглядные стороны выходили наружу, все рытвины и швы выступали отчетливее. Подобные дефекты сделали Нёвиллета в глазах Ризли гораздо более человечным, чем он показался в первую встречу. Теперь над Нёвиллетом можно было пошутить, отвесить ироничный комментарий и наблюдать очаровательную реакцию, когда судья в очередной раз принял остроту за чистую монету.       И все же, Нёвиллет оставался изящным фужером из тончайшего хрусталя. В натруженных, изрезанных шрамами руках Ризли он смотрелся нелепо. Его нельзя было приноровить к бытовым нуждам, им было боязно пользоваться — того и гляди упадет и разобьется в крошку. Ризли предпочитал самые простые чайные сервизы. Пускай даже примитивные, но к ним не привязываешься — их даже выбросить не жалко. Красивая посуда для герцога — предмет роскоши. Украшение на полке, которым он никогда не воспользуется.

* * *

      Конечно же, после случившегося разговора сна не было ни в одном глазу. Отвыкший от каких-либо звуков за окнами, Ризли то и дело ворочался в огромной постели и инстинктивно распахивал глаза при каждой вспышке молнии. В голове словно кадры киноленты прокручивались все предыдущие годы, вспоминались все разговоры, которые Ризли и Нёвиллет вели за чашечкой чая во дворце Мермония и за редчайшим исключением — в крепости Меропид. Ничто, буквально ни единое слово не предвещало этой неуклюжей сцены.       Само собой, Ризли не сомневался в Нёвиллете. Он верил каждому слову. В последнее время юдекс действительно выглядел неважно: походка стала нетвердой, лицо осунулось и то заливалось пунцом, то бледнело до оттенка слоновой кости, а круги под глазами темнели с каждой встречей. С ним что-то происходило, но одному архонту известно, что именно. Судя по словам Нёвиллета, даже он сам не вполне понимал.       Ризли издал усталый вздох и резко сел на край кровати. Груз недавней беседы повис и превратил мысли в запутанный клубок. Казалось, что-то непоколебимое, уходящее фундаментом в недра земли пошатнулось и грозилось рассыпаться на глазах. Крайне неуютное ощущение, от которого хотелось поскорее избавиться.       Выйдя из спальни в одном халате, Ризли заметил, как в дальнем конце коридора просачивается полоска света. Кроме Нёвиллета и гостившего в эту ночь начальника тюрьмы на этаже никого быть не могло. Поколебавшись, герцог направился к его покоям. Он даже примерно не мог представить, как поднять разговор. Но раз оба мучались бессонницей, поговорить им было явно о чем.       Мягкие домашние туфли скрадывали шаги и позволили Ризли почти бесшумно преодолеть длинный коридор. Уже занеся руку для вежливого стука, он внезапно замер, услышав странные звуки.       Приглушенные стоны и скрип кровати, будто ее тихонько качали туда-сюда.       Ризли буквально остолбенел, рука так и не достигла цели. Стоны были едва различимы, как будто выдыхались в подушку, но ни с чем другим их нельзя было спутать. И что самое странное — они смешивались с истерикой, злостью и в то же время всхлипыванием. Они не были похожи на преувеличенные вздохи удовольствия, а граничили с отчаянием.       Сердце Ризли сжалось, пропустило удар и понеслось вскачь. Преодолев ступор, он решительно постучал.       — Мсье Нёвиллет, не поднимайтесь. Я вхожу.       С проворностью пухленя Ризли опустил ручку, зашел в комнату и так же неторопливо прикрыл за собой дверь. Этого времени хватило, чтобы Нёвиллет завернулся с головой в одеяло и застыл безмолвной кучкой. Кое-как вернув себе невозмутимость, Ризли прошел вглубь комнаты и сел на корточки рядом с кроватью. Понимая, в каком уязвимом состоянии пребывает Нёвиллет, Ризли тщательно обдумывал каждое вертевшееся на языке слово, но быстро капитулировал и решил сыграть на искренности:       — Послушай, я никогда и никому ничего не скажу. Пожалуйста, верь мне, как я верю тебе, — низким шепотом заговорил герцог. — Ни о нашей беседе, ни о том, что ты сейчас делал, я не проговорюсь. И я знаю, что ты ни в чем не виноват, я правда тебе верю.       Нёвиллет не отвечал и даже не шевелился, будто от ужаса впал в оцепенение. Ризли тяжело вздохнул.       — Ты… не знаешь, как это делается, верно?       Из-под одеяла донесся судорожный вздох, за которым последовала тишина.       — Ты никогда раньше не удовлетворял себя, я прав? — Ризли проговаривал вслух собственные выводы, не дожидаясь ответа. — Ты пытаешься сбросить напряжение, но не знаешь как?       Ризли аккуратно отогнул край одеяла и наткнулся на белую макушку юдекса с едва заметно дрожащими синими прядями.       — Позволь помочь тебе.       От тихих, но отчетливых слов Нёвиллет на мгновение застыл с широко раскрытыми глазами, а затем медленно приподнялся. Длинные белоснежные локоны водопадом заструились вниз, когда судья смог выбраться из одеяла и сесть напротив старого друга. Ризли так и остался на полу и снизу вверх вглядывался в лицо Нёвиллета, а затем ободряюще улыбнулся, стараясь принять непринужденный вид.       — Все будет в порядке. Я просто покажу, как это нужно делать, ладно?       Нёвиллет, губы которого и так были искусаны до крови, сжал их в тонкую ниточку и едва заметно кивнул головой. Этой ночью он дошел до пика отчаяния. Дальше было просто некуда. Невероятной величины стыд пришлось затолкать как можно глубже и позволить другому человеку лицезреть непревзойденного судью в столь непристойном и унизительном виде. И все же, в помутившемся сознании копошилось желание спасти положение, возвести хотя бы хлипкие рамки приличия.       — Только не смотри.       Ризли тут же опустил взгляд пронзительных голубых глаз.       — …Хорошо.       Ризли стремительно стянул пояс со своего халата и плотно закрыл глаза. Халат небрежно распахнулся, открывая вид прекрасно сложенного тела и заставляя Нёвиллета испустить неровный выдох. Каждая клеточка тела, каждый сантиментр кожи был опален возбуждением, и любая развратная мысль, любое случайное прикосновение превращали покоящуюся гладь сознания в бушующий глубоководный океан, застигнутый штормом. Продолжать барахтаться в темных волнах или позволить себе утонуть, чтобы затем оттолкнуться от дна? Будь у Нёвиллета в запасе хоть крошка сил для сопротивления, он бы не позволил себе понадеяться на второй вариант. Но сил не осталось.       Ризли больше не мог полагаться на зрение, а потому на ощупь взял ладонь Нёвиллета в свою. Не говоря больше ни слова, он осторожно и наугад направил дрожащую руку судьи. Нёвиллет скоординировал движения обоих, но когда сплетенные ладони сквозь ткань коснулись твердого члена, остатки самообладания покинули юдекса, и он издал неприлично громкий стон. Ризли, слух которого обострился, громко сглотнул, кадык прокатился по шее. Выдавив улыбку, он успокаивающим низким голосом наставлял Нёвиллета:       — Хорошо. Пожалуйста, раскрой халат.       Судорожными движениями Нёвиллет послушно выполнил просьбу. Теперь, когда глаза герцога были закрыты, Нёвиллет чувствовал себя гораздо менее скованно и практически перестал скрывать невыносимое вожделение, заставлявшее его действовать рвано и нетерпеливо.       Отдав бразды правления буквально в руки Ризли, Нёвиллет пошире расставил ноги и слегла откинулся назад. Чужая сильная и тяжелая ладонь руководила всеми движениями, доводившими дракона до исступления. Стоны, поначалу сдерживаемые и вырывавшиеся сквозь зубы, становились громкими и требовательными. Переплетенные руки скользили по сочившемуся смазкой члену все быстрее, кровь приливала к лицу и по спине градом катился пот.       Приоткрыв веки, Нёвиллет туманным взором оглядел Ризли. Глаза всегда выдают человека с потрохами, но в данную минуту не требовалось их видеть, чтобы оценить состояние герцога. Нахмурив брови и закусив нижнюю губу, он сжал в кулак свободную руку, а сквозь тонкую ткань халата отчетливо виднелись очертания стояка. Где-то на грани ускользающего здравого смысла Нёвиллет подумал, что даже тысячной части его драконьей мощи хватило бы, чтобы насильно обездвижить этого человека, открыть его влажный горячий рот и почувствовать, как тот обволакивает член, обдавая жаром дыхания. Только мысль об этом захватывала, заставляла забыть, как дышать. Лишь остатки таявшего сознания что есть мочи кричали сдерживаться и не позволить себе воплотить притягательную фантазию в жизнь.       Комнату наполнили пошлые влажные звуки, перебиваемые непристойными стонами и барабанившим по окнам дождем. Ладонь Нёвиллета уже почти перестала подчиняться Ризли, действовала несинхронно, словно дракона обуревала накатывающая жажда быстрого темпа. Наконец достигнув пика, Нёвиллет не выдержал и в порыве пьянящего наслаждения свободной рукой схватил Ризли за волосы и притянул его голову ближе к себе, будучи не в состоянии проходить через это в одиночку. От такой инициативы герцог опешил, но сопротивляться не стал. Его рука давно уже отпустила ладонь Нёвиллета, который под конец вполне сносно справлялся самостоятельно. Поддавшись неосознанному желанию, Ризли провел шершавыми пальцами по гладкой белоснежной коже внутренней стороны бедра и сильно сжал, впиваясь ногтями. Это произвело неизгладимый эффект на и без того спятившего от оргазма Нёвиллета — он содрогнулся всем телом и буквально сложился пополам, издав очередной бесстыдный стон.       — Х-хватит… Пожалуйста, н-не надо…       Ризли не надо было повторять дважды — он с пониманием убрал руку и чуть отодвинулся, слушая тяжелое сбившееся дыхание. Гораздо сложнее было совладать с порывом стянуть треклятый кусок ткани с лица и во всей полноте оценить результат своей работы. Но с момента, как Ризли переступил порог спальни, он убедил себя, что все, что в ней произойдет — история про Нёвиллета, а не про него. Это акт помощи, в котором желания Ризли не имеют места.       Желания, о существовании которых он раньше и не догадывался.