Орден святой Нарциссы

Белый нарцисс лежал на подоконнике так спокойно, будто имел на это полное право. Утро за стеклом было серым, мокрым, недовольным; дождь уже закончился, но вода ещё стекала по раме тонкими дорожками, собиралась в углах, дрожала на лепестках и делала цветок почти живым. Не красивым. Нет. После ночи, в которой Дом стекла пах горелой защитой, кровью, мокрым деревом, дымом и разлитыми чернилами, красота выглядела непристойно. Слишком чистая белизна на чёрном подоконнике была не утешением, а издевательством, и Гермиона стояла перед окном, не открывая его, потому что открыть значило признать: кто-то снова подошёл достаточно близко, чтобы оставить знак там, где её защита должна была рвать чужие руки до костей. Драко стоял у двери её кабинета и молчал. Вчера вечером это молчание могло бы показаться ей высокомерием. Сегодня оно было почти милостью, и это раздражало сильнее, чем если бы он сказал что-нибудь холодное и точное, дал ей возможность вспыхнуть, ударить словом, вернуть между ними привычную стену. Но он молчал, потому что тоже видел слишком ясно: цветок лежал не у входа, не на воротах, не на кухонном окне, не у комнаты опасных предметов, а именно здесь. У её кабинета. У окна, за которым они ночью перестали быть только союзниками, свидетелями, подозреваемыми и раздражающими друг друга людьми с тяжёлыми фамилиями в чужих списках. — Не трогай, — сказал Драко наконец. Гермиона медленно повернула голову. — Я пока не успела. — Ты уже думала. — Великолепно. Теперь ты читаешь мои намерения по затылку? — По тому, как ты сжимаешь пальцы. Она посмотрела на свою руку и только тогда поняла, что действительно держит палочку так крепко, что костяшки побелели. На запястье остался синяк от вчерашнего захвата, не чужого, не насильственного, но слишком свежего, чтобы тело отличало одно давление от другого без помощи головы. На скуле тянуло порез. Под рёбрами ныла тупая боль от заклинания. Между бёдер и внизу живота было то тяжёлое, интимное послевкусие ночи, которое невозможно было спрятать от самой себя, даже если стоять ровно, говорить холодно и думать о политическом заявлении. Это было особенно мерзко. Не само желание. То, что теперь его тоже могли использовать. — Внешний контур не сработал, — сказала она. — Я знаю. — Защита на стекле цела. — Вижу. — Следов на раме нет. — Это не рука. Гермиона снова посмотрела на цветок. — Тогда что? Драко подошёл ближе, но остановился за шаг до неё. Не рядом. Не касаясь. Не занимая пространство так, как делал до того, как она ударила его и сама потянула к себе. Это была новая осторожность, ещё неуклюжая, почти грубая от попытки казаться невидимой. Она замечала каждое его усилие и ненавидела, что оно что-то в ней смягчает. — Доставка через знак, — сказал он. — Скорее всего, через уже существующий белый стежок. — Здесь не было белого стежка. — Был на тебе. Гермиона резко обернулась. — Что? Драко посмотрел на её шею. Там, где после поцелуя в скрытом коридоре бала на мгновение проявился белый знак, кожа сейчас была чистой, если не считать усталой бледности и слабой тени от вчерашней грязи. Но от его взгляда это место вдруг стало чувствительным, будто знак лежал глубже, под кожей, и только притворялся исчезнувшим. — Ты думаешь, цветок прошёл через меня? — Я думаю, Орден умеет оставлять вещи там, где их должны увидеть люди, отмеченные их магией. — Я не отмечена Орденом. — Это спорное утверждение. — Нет, Малфой, это утверждение женщины, которая пока ещё помнит, где заканчивается её кожа. Он принял удар молча. Почти. На секунду в его лице мелькнуло что-то болезненное, слишком быстрое, чтобы назвать, и Гермиона сразу поняла, что сказала не только о себе. У него тоже были люди, которые всю жизнь путали границы кожи с семейной собственностью, и от этого её злость не исчезла, но стала тяжелее, грязнее, менее удобной. — Прости, — сказала она сухо, потому что мягче не смогла. — Не за что. — Есть за что. — Тогда не сейчас. Это было почти правильно. И от этого стало ещё хуже. Она вернулась к окну. — Если он пришёл через знак, значит, тот, кто оставил цветок, знал не только о твоём присутствии. — Да. — Он знал, что мы были здесь. Драко молчал. Гермиона почувствовала, как внутри поднимается холодная тошнота. Не стыд. Стыд был бы проще. Стыд можно было бы разозлить, высмеять, назвать пережитком чужой морали, выкинуть из комнаты вместе с разбитой чашкой. Это было другое: ощущение, что даже её собственное желание, такое злое, человеческое, несовершенное и выбранное, уже кто-то взял пальцами за край и проверяет на прочность, как ткань перед раскроем. — Не открывай окно, — повторил Драко. — Я слышала. — Я могу снять цветок снаружи. — Чтобы все в доме увидели, как Драко Малфой выходит из моего кабинета через час после рассвета и снимает белый нарцисс с моего окна? — После этой ночи скрытность уже переоценена. Она повернулась к нему так резко, что боль в скуле дёрнулась горячей ниткой. — Ты находишь это забавным? — Нет. — Тогда зачем язвишь? — Потому что иначе я скажу, что мне хочется унести тебя из этого дома, запереть все двери, поставить вокруг сотню контуров и лично переломать пальцы каждому, кто попытается оставить цветок у твоего окна. Он сказал это ровно. Почти холодно. Только последняя фраза вышла слишком низко, с такой сдержанной, некрасивой злостью, что Гермиона на секунду увидела перед собой не мужчину, который ночью старался спрашивать даже руками, а того, кто наступил Харкеру на раненое бедро и смотрел, как тот захлёбывается болью. — Вот именно поэтому ты этого не сделаешь, — сказала она. — Я знаю. — Нет, ты не знаешь. Ты всё ещё считаешь, что если желание достаточно сильное, его можно не выполнять и тем самым уже быть лучше. Но мысль сама по себе тоже имеет значение, Драко. Особенно когда ты вырос в доме, где такие мысли умели становиться приказами. Он побледнел. Не сильно. На Малфоях это вообще было трудно заметить: они, кажется, рождались с кровью, обученной не выдавать хозяина. Но Гермиона уже слишком хорошо видела мелочи. Челюсть. Пальцы. Почти незаметное движение повреждённой руки. — Ты права, — сказал он. Она ожидала чего угодно, только не этого. — Не соглашайся так быстро. Это мешает ссориться. — Я не обязан облегчать тебе утро. — Какое благородство. — Скорее, нехватка сил. Они посмотрели друг на друга, и на один короткий миг между ними возникло нечто почти бытовое, почти человеческое, почти смешное. Двое измученных людей в разрушенном доме, со следами крови, секса, магии и недосказанности, пытающиеся спорить прилично, пока на окне лежит знак тайной женской власти, а внизу, скорее всего, Панси Паркинсон отказывается от обезболивающего из чистого упрямства. Миг прошёл. Гермиона подняла палочку и начала проверять окно. Не открывая. Заклинания ложились на стекло тонкими слоями: сначала на след магии, потом на воду, потом на сам цветок, потом на пустоту между лепестками и рамой. Драко стоял рядом, достаточно близко, чтобы помочь, если что-то сорвётся, но не настолько, чтобы вмешиваться. Она чувствовала это всей кожей и не знала, благодарна ли ему за эту осторожность или злится, что он так быстро понял, каким именно способом теперь может быть невыносим. Нарцисс не сопротивлялся. Это было хуже. Он не шипел, не темнел, не осыпался, не пытался пустить корни в раму. Просто лежал и позволял себя читать. Внутри не было явного проклятия. Не было следящей метки. Не было привязки к Дому стекла. Только тонкая белая нить в сердцевине, свёрнутая кольцом вокруг жёлтой чашечки цветка. Гермиона осторожно коснулась её магией, не рукой. Нить дрогнула. На стекле проступили слова. Не снаружи. Изнутри. Будто окно само запотело в форме письма. Место рядом уже поставлено. Драко выругался. Гермиона стояла неподвижно, пока буквы медленно таяли на стекле, оставляя после себя обычную мутную влагу. — Что это значит? — спросила она, хотя уже понимала. — Следующий ужин. — Нарцисса? — Или тот, кто хочет, чтобы мы так подумали. — Цветок белый. — Сейчас белый цвет уже не доказательство. Скорее удобное оружие. Она усмехнулась без радости. — Ты быстро учишься говорить как Панси. — Не оскорбляй меня с утра так жестоко. — Уже почти день. — Тогда тем более. Гермиона наконец опустила палочку. — Нам нужно заявление до полудня. — Вам нужно больше, чем заявление. Она даже не успела ответить, когда он добавил: — И я сейчас скажу то, за что ты захочешь ударить меня снова. — Удиви. — Прими защиту Малфоев. Тишина в кабинете стала плотной. Гермиона медленно повернулась к нему всем корпусом. — Нет. — Ты даже не спросила, что я предлагаю. — Потому что ответ всё равно нет. — Дом стекла под публичной защитой Малфоев будет труднее атаковать. — Дом стекла под защитой Малфоев перестанет быть Домом стекла. — Это можно оформить не как опеку, а как временный охранный договор. — Прекрасно. Ещё один договор вокруг женщин, которые пришли сюда как раз потому, что их всю жизнь обкладывали договорами. — Я говорю о внешнем контуре, финансировании восстановления, свидетелях, домовиках, которые будут проверять входы, и людях у улицы. Не о твоей свободе. — Все говорят не о свободе, когда начинают её ограничивать. Он сделал вдох. Слишком медленный. — Ты упрямая до самоубийства. — А ты заботливый до диктатуры. — Отлично. Значит, мы оба предсказуемы. — И всё же это мой дом. — На него напали. — И он выстоял. — С моей помощью. — С помощью многих людей. Не начинай присваивать себе чужие раны. Драко замолчал так резко, будто она ударила в точку, которую сама ещё не до конца видела. Потом посмотрел на дверь, за которой шумел дом, и сказал тише: — Я не хочу присваивать. Я хочу, чтобы следующий камень не пробил стекло. — А я хочу, чтобы женщины, которые приходят сюда, не видели на воротах фамилию Малфой и не думали, что их снова отдали красивому дому с хорошей охраной. — Ты думаешь, я не понимаю, как звучит моя фамилия? — Думаю, понимаешь. Но иногда всё равно считаешь, что можешь заставить её звучать иначе одним правильным поступком. Он усмехнулся. — Жестоко. — Правдиво. — Ты не всегда различаешь. — А ты? Они снова стояли слишком близко к ссоре, чтобы это было безопасно, и слишком близко друг к другу, чтобы это было только ссорой. Гермиона видела его губу, треснувшую после ночи, след своей ладони на его щеке, перевязанную руку, порванный край рубашки под мантией. Он смотрел на её скулу, на горло, на пальцы, на слишком ровную складку платья, которое она поправила плохо, торопливо, и, кажется, не собирался делать вид, что ничего не помнит. Это было самым невыносимым. Не желание. Память. Память в комнате, в коже, на диване, в его взгляде, в том, как он теперь чуть задерживал дыхание перед тем, как сказать что-то резкое, будто проверял, не превратится ли резкость в очередное прикосновение. — Ты должен уйти, — сказала она. — Должен? — Да. — Потому что так разумнее? — Потому что если ты останешься, слух станет фактом раньше, чем мы успеем написать хоть что-нибудь. — Слух уже стал фактом для тех, кому это выгодно. — Тогда не надо помогать ему телом. Он посмотрел на неё так, что на секунду воздух между ними стал слишком горячим для холодного утра. — Поздно. — Малфой. — Это не предложение. — Тогда что? Он усмехнулся одним уголком губ, но глаза остались усталыми. — Констатация политической катастрофы. Она почти рассмеялась. Почти. Вместо этого взяла со стола чистый пергамент, резко развернула его и села за стол, потому что стоять рядом с ним дольше было опасно. Чернильное пятно на карте защит ещё не высохло до конца, край бумаги прилип к столешнице, пустая чашка лежала на боку, и всё это выглядело как доказательство не ночи, а небрежности. Гермиона поправила рукав, взяла перо и заставила голос стать ровным. — Записываем. — Мы? — Ты хотел быть полезным. — Я хотел поставить людей у ворот. — Начни с меньшего зла. Он подошёл к столу, но не сел. Это тоже было похоже на осторожность. На этот раз она не стала злиться. — Формулировка должна быть короче, — сказал он. — Если начнёшь объяснять всё, они вырежут середину и оставят то, что нужно Роули. — Я знаю. — И не называй Ливию жертвой. Перо остановилось. — Почему? — Потому что если она сейчас публично скажет, что вернулась добровольно, слово «жертва» используют против неё и против тебя. Скажут, ты продолжаешь отрицать её волю. Гермиона сжала перо. — Даже если её волю сделали ловушкой. — Особенно если её волю сделали ловушкой. — Как удобно для насильников. — Да. Он сказал это без попытки смягчить. Гермиона снова начала писать. Заявление получилось не сразу. Первый вариант был слишком злым. Второй слишком юридическим. Третий звучал так, будто Дом стекла защищается, а ей нельзя было позволить тексту встать на колени. Драко правил не слова, а углы: где фраза давала повод обвинить их в удержании; где имя Ливии звучало как присвоенное; где защита дома казалась нападением; где упоминание его присутствия лучше было не отрицать, а обесценить. — «Драко Малфой прибыл после начала нападения как свидетель угрозы и оказал помощь в пресечении насилия», — прочитала Гермиона. — Слишком благородно. — Тогда напиши, что я пришёл, потому что люблю появляться там, где горят дома и меня не ждут. — Не провоцируй. — Это была почти точная правда. — «Господин Малфой и другие свидетели вмешались после начала нападения», — сказала она. — Без героизма. — Приемлемо. — Как щедро. — Я стараюсь быть невыносимым умеренно. Утро тяжёлое. Она поставила точку и на секунду опустила голову. Усталость пришла внезапно, как удар сзади. Не сонливость. Глубже. Тело вспомнило всё разом: бег через Лютный переулок, белый огонь, нападение, кровь Мириам, крик женщины с отсечёнными пальцами, Ромашку у стены, Драко на мостовой, его холодное «её имя ты больше не произносишь», кабинет, его руки, собственное «да», стук дивана о стену, цветок на окне. Перо дрогнуло в пальцах. Драко заметил. — Гермиона. — Не надо. — Съешь что-нибудь. — Я сказала не надо. — Это не забота. Это профилактика обморока, который будет неудобен с политической точки зрения. Она подняла голову. — Ты сейчас превратил завтрак в вопрос репутации? — Если это сработает. — Не сработает. — Тогда в вопрос мести. Если ты упадёшь, Панси будет злорадствовать до конца недели. Гермиона смотрела на него несколько секунд, потом всё-таки встала. — Ненавижу, когда плохие аргументы оказываются практичными. — Это основа аристократического воспитания. В кухне пахло пригоревшим тостом, лечебными зельями, кровью и слишком крепким чаем. Дом постепенно приходил в себя тем страшным способом, каким приходят в себя после нападения: не потому что стало безопасно, а потому что надо было вытереть пол, накормить детей, заменить стекло, забинтовать плечо, отправить письма и не дать страху занять все комнаты. Мириам сидела за столом, бледная, с перевязанным плечом и чашкой, в которую Сара явно налила не чай, а что-то горькое лечебное. Панси лежала на диване в нижней гостиной, но дверь оставили открытой, и оттуда периодически доносились её недовольные замечания. Блейз устроился рядом с таким видом, будто никогда в жизни не делал ничего естественнее, чем караулить раненую Паркинсон, пока она угрожает ему медленной смертью. Нотт стоял у окна, читая свежую записку, присланную через странного серого воробья. Андромеда курила у раскрытой форточки, и никто уже не пытался делать вид, что в Доме стекла не курят. Когда Гермиона и Драко вошли вместе, все заметили. Разумеется, все. Сара только быстро посмотрела и отвела глаза, слишком добрая, чтобы дать взгляду задержаться. Мириам задержала. Панси из гостиной не могла видеть, но каким-то образом всё равно почувствовала. — Они вошли слишком рядом? — спросила она громко. Блейз ответил лениво: — Я не имею права обсуждать чужую утреннюю географию. — Значит, вошли. Гермиона закрыла глаза. Мириам сделала глоток и поморщилась. — Паркинсон, если ты не перестанешь наслаждаться чужой катастрофой, я скажу Забини, куда именно тебе попало проклятие, и он начнёт волноваться ещё точнее. — Вы жестокая женщина. — Наконец-то признание заслуг. Драко подошёл к столу, взял один из чистых стаканов, налил воды Гермионе и поставил перед ней. Она посмотрела на стакан. Потом на него. — Не надо. — Вода не является предложением брачного договора. — В твоём мире я уже ни в чём не уверена. — Справедливо. Мириам прищурилась. — Вот это, кстати, неприятно. — Что? — То, что он начал соглашаться. Мне нравилось, когда вы ругались проще. — Я всё ещё здесь, — сказал Драко. — Я вижу, мальчик. У меня рана в плече, а не в глазах. Нотт оторвался от записки. — Заявление Роули выйдет раньше полудня. Они торопятся. Значит, Ливия в состоянии говорить или в состоянии выглядеть так, будто говорит. — Где? — спросила Гермиона. — У них будет закрытое семейное чтение для трёх домов и нескольких свидетелей из Визенгамота. Публичный текст выйдет позже. Они хотят сначала собрать подписи. — Её можно увидеть? Нотт посмотрел на Драко. — Если Малфой попросит как глава дома, возможно. — Нет, — сказала Гермиона сразу. Драко медленно повернул к ней голову. — Я ещё ничего не предложил. — Я услышала, как Нотт предложил за тебя. — Это была информация. — Это была дверь, открытая твоей фамилией. — Иногда двери нужны. — Иногда за ними клетка. Панси из гостиной сказала: — Боже, как же вы оба утомительны. Грейнджер, если Малфой может войти туда, куда ты не можешь, используй его, пока он сам просится быть полезным. Малфой, если ты думаешь, что она скажет спасибо, потому что ты открыл дверь фамилией, ударь себя чем-нибудь тяжёлым заранее и сэкономь нам время. Блейз задумчиво добавил: — Я могу помочь с тяжёлым предметом. — Предатель, — сказал Драко. — Сторонний наблюдатель. Гермиона села за стол и взяла стакан воды, потому что руки начинали мелко дрожать, а показывать это было нельзя. Вода оказалась холодной, почти болезненной. Она сделала несколько глотков и почувствовала, как желудок сжимается от напоминания, что в теле вообще есть внутренние органы, а не только магия, злость и последствия. — Мы не можем идти от имени Малфоев, — сказала она. — Если Дом стекла уже обвиняют в связи с Драко, любое его официальное вмешательство укрепит их линию. — А если я пойду неофициально? — спросил Драко. — Роули ждут именно этого. — Тогда пойдёт Астория, — сказала Панси из гостиной. В кухне стало тише. Гермиона повернулась к двери. — Почему Астория? Панси зашуршала одеялом, видимо пытаясь сесть. Блейз сказал «нет» таким тоном, будто это слово обычно произносил редко и с удовольствием. Панси ответила ему чем-то непечатным, но всё же осталась лежать. — Потому что Гринграссы пока не связаны ни с твоим домом, ни с Малфоями официально, хотя все ждут обратного. Потому что Асторию нельзя обвинить в радикальном женском круге без того, чтобы задеть половину брачного сезона. Потому что она умеет выглядеть так, будто пришла обсудить вышивку, а не проверить, не держат ли девушку под брачным ошейником. И потому что Ливия ей доверяет больше, чем тебе, мне или этой ходячей семейной катастрофе. Драко устало сказал: — Я предпочёл бы другое обозначение. — Ты получишь его на годовщину. Гермиона посмотрела на Драко. — Ты знал, что Ливия доверяет Астории? — Нет. — Не знал или не сказал? Его лицо стало холоднее. Вот оно. Утро, которое не стало нежным. — Не знал, — сказал он. — И если ты собираешься теперь проверять каждую мою фразу на скрытую семейную выгоду, давай сразу введём систему: один подозрительный взгляд — одно полезное действие с моей стороны. — Ты не выдержишь счёт. — Попробуй. Мириам положила ложку на стол. — Дети, я ранена, не спала, мой дом пытались сжечь, а на верхнем этаже свадебное платье ведёт себя лучше вас обоих. Сбавьте температуру, пока я не начала лечить эмоциональную тупость тем же ножом, которым вчера лечила Харкеру право собственности. Андромеда тихо рассмеялась у форточки. — Она мне нравится всё больше. — А вы мне нет, — сказала Мириам. — Но у нас впереди день, так что всё может ухудшиться. Гермиона выдохнула. — Хорошо. Пишем Астории. Но без просьбы вмешиваться от имени Малфоев. — От моего имени, — сказала Панси. — Она мне откажет с меньшим удовольствием. — Ты ранена. — Не смертельно, к сожалению для нескольких человек. — Панси. — Грейнджер, я сейчас не могу встать и пойти сама. Это уже унижение. Не отнимай у меня хотя бы право быть полезной лежа. Гермиона кивнула. Сара принесла пергамент. Панси диктовала коротко и зло, с той светской точностью, которая умела в трёх строках сказать больше, чем официальное письмо на страницу. Асторию просили не о спасении, не о вмешательстве, не о героическом поступке. Её просили «посмотреть на платье». В этом мире такая просьба могла значить всё что угодно: от «оцени вышивку» до «проверь, не вшили ли девочке запрет на собственный голос». Ответ пришёл быстро. Слишком быстро. Маленькая светлая птичка сложилась из воздуха над кухонным столом, встряхнула крыльями и заговорила голосом Астории Гринграсс — мягким, хрупким, чуть насмешливым, как тонкий фарфор, по которому уже пошла трещина, но он всё ещё способен порезать палец. — Паркинсон, если ты пишешь мне из лежачего положения, значит, наконец случилось что-то достаточно интересное. Я попробую попасть к Селвин до семейного чтения. Грейнджер пусть не делает лицо женщины, которая собирается решать всё правильно, это обычно мешает видеть боковые двери. Малфою передай, что если он снова попытается защитить всех присутствующих фамилией, я скажу его матери, что он плохо сидит в кресле главы дома. Птичка повернула голову к Драко, будто действительно видела его, и добавила уже другим тоном: — И да. Я получила приглашение на следующий ужин. Рассадку поменяли. Свет погас. Гермиона медленно подняла глаза. — Какую рассадку? Никто не ответил сразу. И это было ответом. Драко посмотрел на Нотта. — У тебя есть список? — Пока нет. — Достань. — Я уже пытаюсь. Не все слуги любят тебя достаточно, чтобы красть рассадку у твоей матери до завтрака. — Значит, предложи им деньги. — Я начал с денег. — И? — Один сказал, что госпожа Малфой сегодня утром сама проверила карточки. Драко замолчал. Это изменило воздух сильнее, чем если бы Нотт сказал, что рассадку менял Роули. Роули были угрозой извне, грязной и громкой. Нарцисса — тишиной, которая передвигала карточки на столе так, что люди потом годами называли это судьбой. Гермиона поставила стакан. — Она знает. Драко не стал делать вид. — Да. — О нападении? — О нём к этому часу знают все. — Не только о нападении. Он не ответил. Мириам посмотрела на него с откровенным интересом. — Так. А вот теперь мне почти жаль, что я не спросила подробности вчерашнего разрушения политического равновесия. — Мириам, — сказала Гермиона. — Что? Нарцисса Малфой не меняет рассадку из-за того, что кто-то просто переночевал на коврике у двери. Она женщина тонкая, противная и, судя по всему, с чувством драматургии. Драко тихо сказал: — Осторожнее. Мириам подняла брови. — С твоей матерью? — Да. — Мальчик, вчера я воткнула нож в мужчину, который собирался сжечь мой дом. Твоя мать пусть встанет в очередь. — Она не будет стоять. — Тем хуже для очереди. Гермиона смотрела на Драко. — Что именно она сделает? — Ничего заметного. — Это не ответ. — Это единственный честный ответ. Если мать узнала, что белый нарцисс был оставлен у твоего окна, она не станет спрашивать меня прямо. Не станет писать тебе. Не станет устраивать сцену. Она просто изменит то, что все и так считали незначительным. — Рассадку. — Да. — Зачем? — Чтобы проверить, кто отреагирует. — На то, что я буду сидеть рядом с тобой? — На то, кто решит, что это уже решено. Гермиона закрыла глаза. Место рядом уже поставлено. Не признание. Не угроза. Инструкция. Или наблюдение. Или приглашение в ловушку, где стул, взгляд, рукав, чашка, расстояние между телами и порядок подачи вина значили больше, чем официальная речь. — Я не пойду, — сказала она. Драко посмотрел на неё. Панси из гостиной почти одновременно сказала: — Пойдёшь. Гермиона резко повернулась. — Нет. — Пойдёшь, потому что если не пойдёшь, они скажут, что ты боишься сидеть рядом с ним, значит, слух попал в точку. Если пойдёшь и сядешь далеко, скажут, что Нарцисса тебя отодвинула. Если пойдёшь и сядешь рядом, скажут, что союз подтверждён. Это прекрасная мерзкая ловушка, и выход из неё только один: прийти так, будто это ты принесла стул. — Ты издеваешься. — Я восхищаюсь архитектурой проблемы. Блейз сказал: — Она правда восхищается. Это плохой признак. Гермиона провела ладонью по лицу и поморщилась, задев порез на скуле. Драко сделал едва заметное движение, будто хотел остановить её руку, но не стал. Она заметила. Он заметил, что она заметила. И оба сделали вид, что ничего не произошло, настолько плохо, что Андромеда отвернулась к окну с выражением уставшего человека, который больше не может наблюдать за молодыми идиотами без табака. — Мне нужно увидеть Нарциссу, — сказала Гермиона. — Нет, — ответил Драко. — Как быстро мы поменялись ролями. — Если ты придёшь к ней сейчас, она получит именно то, что хочет: твою реакцию до ужина. — А если не приду? — Она получит твою выдержку. Это ей понравится меньше. — Ты удивительно полезен, когда говоришь о манипуляциях своей матери. — Семейная область знания. Сара поставила перед Гермионой тарелку с тостом и чем-то похожим на омлет. — Съешьте хоть немного. — Сара… — Пожалуйста. С этим было сложнее спорить, чем с Драко, потому что Сара не пыталась управлять. Она просто стояла рядом, уставшая, с красными глазами, с руками, пахнущими лекарствами и мылом, и просила так, будто еда была последней тонкой ниткой, удерживающей Дом стекла от окончательного превращения в поле боя. Гермиона взяла вилку. Драко ничего не сказал. Это тоже было почти заботой, только лучше спрятанной.

Нарцисса Малфой узнала о нападении до того, как в Малфой-мэноре подали утренний чай. Это было неудобно. Не потому что нападение удивило её. После вчерашнего белого огня в Лютном переулке, исчезновения Ливии Селвин, слишком громкого мужского возмущения и слишком быстрой тишины дома Роули нападение на Дом стекла было почти неизбежным. Удивляло только одно: кто-то позволил этой толпе дойти до фасада, вместо того чтобы остановить её на третьем повороте и оставить в канаве с аккуратно стёртой памятью о собственном мужестве. Нарцисса не любила небрежность. Она сидела за маленьким столом у окна в утренней гостиной, где свет падал на серебро, белые чашки и вазу с нарциссами так мягко, будто мир всё ещё был местом для завтраков, а не для новой войны в перчатках. На ней было платье цвета густого молока, волосы лежали безупречно, на руках — тонкие перчатки, ещё не застёгнутые у запястий. Она читала записку, принесённую Тибби, и только один раз остановилась: когда дошла до строки о том, что Драко Малфой был замечен в Доме стекла до рассвета. Тибби стоял у двери, опустив глаза. — Кто ещё видел? — спросила Нарцисса. — Тибби не знает, госпожа. — Это редко бывает правдой. Домовик вздрогнул. — Тибби знает только, что господин Малфой был там. И что белый цветок был оставлен у окна госпожи Грейнджер. Тибби не оставлял. Другие домовики Малфоев не оставляли. Старые проходы дома не открывались. Нарцисса положила записку на стол. Не смяла. Не сожгла. Не улыбнулась. Именно это было бы заметно любому, кто знал её достаточно давно: Нарцисса Малфой не улыбалась, когда действительно начинала думать. — Мой сын остался? — Да, госпожа. — По своей воле? Тибби медленно поднял глаза, и в этом взгляде мелькнуло то новое, опасное, почти неприличное выражение, которое появлялось у существ, внезапно узнавших, что приказы могут спорить. — Тибби думает, да. Нарцисса посмотрела на него. — Ты думаешь? Домовик побледнел. — Тибби… Тибби не хотел… — Нет. Продолжай. — Господин Малфой не выглядел связанным. Господин Малфой выглядел злым. И ещё… — Тибби замялся так отчаянно, что Нарцисса почти пожалела его. Почти. — И ещё господин Малфой не смотрел на госпожу Грейнджер как на приказ. Нарцисса чуть опустила взгляд. Вот теперь её пальцы остановились на застёжке перчатки. Всего на мгновение. Потом застегнули её до конца. — Принеси рассадку следующего ужина. — Синюю папку, госпожа? — Нет. Белую. Тибби исчез и вернулся так быстро, будто боялся, что за эти три секунды мир окончательно сменит правила. Нарцисса раскрыла папку. На плотном листе были аккуратно выведены имена: женщины, вдовы, наследницы, несколько мужчин, которым позволяли присутствовать не как участникам, а как доказательствам влияния. В этом сезоне даже ужины без мужских имён постепенно переставали быть безопасными. Мужчин не называли, но иногда сажали за стол, чтобы посмотреть, кто из женщин первым перестанет дышать ровно. Драко стоял далеко от Гермионы. Это было разумно. Слишком разумно. Нарцисса взяла тонкое перо и передвинула карточку сына. Не рядом с собой. Не рядом с Асторией. Рядом с Гермионой Грейнджер. Справа. Потом поставила между ними маленькую пустую отметку для белого цветка и некоторое время смотрела на неё. Тибби очень тихо спросил: — Госпожа хочет, чтобы Тибби сообщил господину Малфою? — Нет. — Госпоже Грейнджер? — Нет. — Ордену? Нарцисса подняла глаза. Домовик понял, что сказал лишнее, и весь сжался. — Тибби просит прощения. — Не проси. Он замер. — Если кто-то спросит, рассадку изменила я, — сказала Нарцисса. — Да, госпожа. — Если кто-то спросит, почему, скажешь: потому что за этим столом люди должны сидеть рядом с последствиями собственных выборов. Тибби кивнул. — А если спросит господин Малфой? Нарцисса взяла чашку. Чай уже почти остыл. — Тогда скажешь ему правду. — Какую, госпожа? Она посмотрела в окно, на белые цветы в саду, мокрые после дождя, слишком живые для дома, где мужчины умирали тихо, а женщины учились не повышать голос. — Что я больше не знаю, какой именно выбор принадлежит ему. Тибби не понял. Но запомнил. Это было полезнее понимания.

***

К полудню заявление Роули действительно вышло. Не на первой полосе, потому что даже старые семьи пока не решались объявить открытую войну слишком громко, но достаточно заметно, чтобы его успели переписать, пересказать, исказить и отправить в десятки домов ещё до того, как в Доме стекла успели сменить все разбитые стёкла. Ливия Селвин, говорилось в тексте, была «возвращена к семье и законному жениху после тревожного происшествия, связанного с самовольными действиями лиц, прикрывающихся женской благотворительностью». Она «подтверждала», что Дом стекла являлся точкой её удержания, хотя «лично Гермиона Грейнджер, возможно, была введена в заблуждение радикальными участницами женского круга». Это «возможно» было особенно мерзким: оно не обвиняло прямо, но оставляло дверь открытой для всех, кто хотел обвинить позже и дороже. О Драко было сказано одной строкой. «В момент последующих событий в доме также находился господин Д. М., что вызывает вопросы о характере связей между новыми защитными объединениями и некоторыми представителями старых семей». — Они даже не написали моё имя полностью, — сказал Драко, прочитав текст. — Какая трусость. — Это не трусость, — ответила Панси, уже сидевшая в кресле, бледная, с перевязкой под рёбрами и отвратительным настроением. — Это крючок. Полное имя — утверждение. Инициалы — приглашение додумать грязнее. Мириам, стоявшая у плиты и варившая настолько крепкий кофе, что он, кажется, мог поднять мёртвого мужа с семейного ужина, сказала: — Я бы додумала, но у меня сегодня график. — Вас кто-нибудь когда-нибудь останавливал? — спросил Блейз. — Да. Но выжил не каждый. Гермиона стояла у стола и читала ответ Дома стекла в последнем варианте. Текст был коротким, жёстким и почти беззащитным в своей точности: Дом стекла отрицал удержание Ливии Селвин, подтверждал факт нападения, требовал независимого осмотра магических следов на мантии, платье и свидетельских заявлениях, а также приглашал Ливию назвать любого выбранного ею человека, которому она доверяет, для разговора без семейного давления. — Они не позволят ей выбрать, — сказала Сара. — Возможно, — ответила Гермиона. — Но если мы не предложим, они смогут сказать, что мы сами не хотим её слышать. Ромашка сидела рядом с окном, с высоким шарфом вокруг горла. Клятва после ночи побледнела, но не исчезла. Она всё время касалась шарфа пальцами, будто проверяла, не стал ли он новым воротником. — А если она выберет его? — спросила она тихо. — Квентина Роули? Ромашка кивнула. В кухне стало неприятно тихо. Гермиона сложила пергамент. — Тогда нам придётся услышать и это. Панси резко сказала: — Грейнджер… — Нет. Если мы заранее решим, что любой её выбор недействителен, мы проиграли до начала. — А если выбор действительно недействителен? — Тогда надо доказать не словами, а следами. Платьем. Нитями. Осмотром. Свидетелями. Не тем, что нам лучше знать. Панси откинулась на спинку кресла, злая и слабая. — Иногда ты так права, что хочется ударить тебя чем-нибудь фамильным. — У тебя есть фамильное под рукой? — Забини, принеси мне что-нибудь дорогое и тяжёлое. Блейз улыбнулся. — Ты ранена. Я не поддержу физическую активность. — Трус. — Стратег. Драко всё это время молчал. Слишком холодный. Слишком собранный. Слишком Малфой. Гермиона видела, как он читает заявление, потом текст Роули, потом снова их заявление. Видела, как он ни разу не позволил взгляду задержаться на ней дольше нужного. В кухне, среди людей, он стал почти безупречным: короткие фразы, сухие уточнения, никакой ночи в лице. Только красный след на щеке, который не успел исчезнуть, порванная рубашка под мантией и его пальцы, слишком аккуратно обходившие те места на столе, где лежали её бумаги. Это было правильно. И невыносимо. — Ты слишком тихий, — сказала она, когда они на минуту остались в коридоре у лестницы. Драко посмотрел на неё сверху вниз. — Я могу начать говорить, если тебе не хватает раздражения. — Не надо. Я просто отметила. — Это теперь тоже запрещено? — Холодность? Нет. Просто выглядит старательно. Он усмехнулся. — А твоя собранность выглядит естественно? Она скрестила руки на груди. — Удар ниже пояса. — После вчерашнего нападения точность ударов кажется важной. — Не делай вид, что мы обсуждаем нападение. — А что мы обсуждаем? Гермиона посмотрела на его рот. Ошибка. Он заметил. Конечно заметил. И сразу стал ещё холоднее, будто захлопнул дверь у неё перед носом, хотя сам же секунду назад стоял по другую сторону. — Мы обсуждаем, — сказала она, заставив голос не дрогнуть, — как вести себя так, чтобы нас не превратили в подтверждение чужой схемы. — Поздно. — Ты уже говорил это. — Потому что это правда. — Правда не освобождает тебя от необходимости думать. — Я думаю. — Ты отступаешь. — Я даю тебе пространство. — Это тоже может быть способом спрятаться. Он посмотрел на неё резко. Вот теперь попала она. — Возможно, — сказал он. Не спор. Не защита. Снова это проклятое честное «возможно». Гермиона устало выдохнула. — Я не знаю, как это должно быть. — Что именно? — Вот это. Он молчал. Она не стала уточнять. Он понял. И от этого между ними возникла первая настоящая неловкость утра. Не сексуальная, не злая, не политическая. Просто человеческая. Двое взрослых людей, которые умеют спорить о магических договорах, отбивать нападения, читать проклятые швы и писать заявления под угрозой общественной расправы, но не имеют ни малейшего представления, как стоять в коридоре после ночи, которая не была ошибкой и всё равно не стала обещанием. Драко заговорил первым. — Я тоже не знаю. — Как обнадёживает. — Хочешь, совру? — Нет. — Тогда это лучшее, что есть. Гермиона почти улыбнулась. Не успела. Входная дверь открылась, и Сара позвала из прихожей: — Гермиона, к вам Астория Гринграсс. Драко сразу изменился. Не заметно для чужого глаза. Но Гермиона увидела: плечи чуть выпрямились, лицо стало официальнее, взгляд ушёл к входу, будто он уже рассчитывал, что именно Астория могла узнать и какой ценой. — Я уйду, — сказал он. — Боишься её? — Уважаю. — Это не ответ. — Именно поэтому уважаю. Астория вошла в Дом стекла без вуали. Это уже было заявлением. На ней было светло-серое платье, закрытое, простое только на расстоянии; вблизи ткань оказалась слишком хорошей, слишком умно скроенной, с такими швами, которые не привлекали внимания, но удерживали тело в идеальной линии. Лицо у Астории было спокойным и бледным. Под глазами лежали тени, тонкие пальцы держали трость не как украшение, а как необходимость, но походка оставалась безупречно выверенной. Она выглядела как женщина, которая могла упасть в обморок через пять минут и всё равно перед этим успела бы оскорбить комнату с изяществом. — Гермиона, — сказала она. — Драко. — Астория. — Ты выглядишь так, будто тебя переехала телега с семейными последствиями. — Тебе тоже доброе утро. — Уже день. Не обманывай себя даже в мелочах, это вредно для кожи. Драко отступил к стене, но не ушёл. Астория заметила это и только чуть подняла брови. Потом посмотрела на Гермиону. Не на лицо. На шею, руки, порез на скуле, плохо скрытую усталость, слишком собранную осанку. — Мне удалось увидеть Ливию, — сказала она. Гермиона сразу забыла обо всём остальном. — Где? — В доме Роули. Неофициально, разумеется. Официально я приходила к его тётке обсудить пожертвования для вдовьей лотереи, потому что в этом сезоне все настолько нравственно обеспокоены женщинами, что готовы продавать им будущее билетами. — Как она? Астория сняла перчатки. Медленно. На запястье у неё всё ещё был старый ожог от белого нарцисса, тонкий, побледневший, но не исчезнувший. Гермиона заметила, как Драко посмотрел на него и сразу отвёл взгляд. — Живая, — сказала Астория. — В чёрном платье. Высокий ворот. Длинные рукава. Очень красивая работа. Слишком красивая для девушки, которая якобы только что пережила похищение и вернулась домой потрясённой. Волосы уложены. Губа залечена. Запястья закрыты. — Она говорила? — Да. — Своими словами? Астория посмотрела на неё с почти нежной жалостью. — Гермиона, в нашем мире даже собственные слова иногда надевают с чужой помощью. Драко тихо выругался. — Что она сказала? — Что ушла из Дома стекла сама. Что испугалась женщин, которые говорили ей, будто она не понимает собственной жизни. Что Квентин Роули никогда не принуждал её к браку. Что она благодарна жениху за то, что он не отвернулся после скандала. Что желает закрыть тему без дальнейших расследований. Панси из гостиной произнесла: — Я сейчас встану и убью кого-нибудь. Блейз спокойно ответил: — Нет. — Да. — Тебе больно даже дышать. — Значит, убью медленно. Астория повернула голову к голосу Панси. — Паркинсон, я видела платье. Панси замолчала. — И? — спросила Гермиона. — Ворот дышит вместе с ней. Не душит. Это важнее. Если бы он её удерживал силой, она бы кашляла после третьей фразы. Она не кашляла. Но каждый раз, когда Роули смотрел на неё, ткань у горла становилась темнее. — Значит, привязка идёт через него? — Или через её реакцию на него. Это разные вещи, хотя последствия часто одинаково мерзкие. — Она боялась? Астория не ответила сразу. — Она старалась выглядеть любимой. Гермиона закрыла глаза. Это было хуже простого «да». — Я попросила её назвать человека, с которым она хочет поговорить без семьи, — продолжила Астория. — Она назвала старую гувернантку. Ту самую, которую Панси считает проданной Роули с потрохами. — Я не считаю, я знаю, — донеслось из гостиной. — Знаешь ты многое, дорогая, но иногда путаешь продажность и выживание. Гувернантка смотрела на Ливию так, будто её держат за сердце, а не за кошелёк. — Это меняет дело? — Не знаю. Но меняет цену. Гермиона открыла глаза. — Ты можешь устроить встречу? — Возможно. Не сегодня. Сейчас дом Роули закрывается. Они готовят Ливию к вечернему подтверждению заявления. — Публичному? — Полупубличному. Достаточно закрытому, чтобы контролировать вопросы, достаточно открытому, чтобы слухи получили свидетелей. Драко отошёл от стены. — Я могу надавить на Роули через долг его дяди. Астория посмотрела на него. — Можешь. И тем самым подтвердить, что Гермиона Грейнджер и Драко Малфой действуют вместе против семьи Роули в брачном вопросе. Поздравляю, ты снова придумал способ быть полезным как обвинительное доказательство. — Ты пришла сюда, чтобы помочь или оскорбить меня? — Я многозадачна. Гермиона почти не слушала их обмен. Она думала о вороте, который темнел под взглядом Роули. О том, как ткань могла не душить, а подстраиваться под страх. О том, как Ливия могла говорить без явного принуждения и всё равно быть направленной по заранее построенной дороге. О том, что Варвара сказала: не верь слову «согласие», смотри, кто заранее построил дорогу. — Астория, — сказала она. — Почему ты пришла сама? Можно было отправить сообщение. Астория перестала смотреть на Драко. — Потому что сообщения читают. А лица иногда ещё нет. — И? Астория сняла шляпку, положила её на край стола и вдруг стала выглядеть моложе. Не слабее. Именно моложе, как человек, который слишком рано научился сидеть красиво в комнате, где его уже мысленно продали. — Я получила приглашение на следующий ужин Нарциссы. Ты тоже получила или вот-вот получишь. Драко, полагаю, приглашён не как сын хозяйки, а как новая проблема, которую интересно поставить на видное место. — Спасибо, — сказал Драко. — Сегодня все особенно щедры на описания моей роли. — Не за что. Так вот, Гермиона. Рассадка изменилась. Ты сидишь справа от Драко. Я слева от него. Тишина. Потом Панси из гостиной тихо сказала: — Какая красивая сволочь. Никто не уточнил, кого она имеет в виду. Гермиона посмотрела на Драко. Он уже знал, что это значит, или по крайней мере понимал достаточно, чтобы лицо стало совсем закрытым. — Почему это важно? — спросила Гермиона. Астория села, потому что, кажется, устала стоять. Сара тут же принесла ей чай, и Астория поблагодарила так, будто Сара была не помощницей в кризисном доме, а хозяйкой дворца. Это почему-то очень понравилось Гермионе. — В чистокровной рассадке место справа от мужчины, который является предметом брачного интереса, обычно дают женщине, чьё присутствие нужно признать политически значимым, но ещё не официальным. Слева сажают безопасную возможность. Бывшую, будущую, удобную, семейно одобренную. В моём случае — почти невесту, которую все ещё пытаются вернуть в игру. — То есть Нарцисса ставит меня рядом с ним как угрозу тебе? — Нет. Как вопрос ко всем. — Какой? Астория посмотрела на Драко. — Кто теперь имеет право сидеть ближе к имени Малфой: женщина, которую выбрали семьи, или женщина, которую выбрал скандал? — Я никого не выбирал для рассадки, — сказал Драко холодно. — Разумеется. В этом и прелесть. Тебя снова посадили в центр, чтобы все остальные спорили, что означает твоё молчание. Гермиона почувствовала, как злость медленно поднимается от живота к горлу. Не на Асторию. Не только на Нарциссу. На всю эту систему, где стул мог быть приговором, чайная чашка — заявлением, место справа — почти клятвой, а ночь между двумя людьми — материалом для чужой схемы ещё до того, как они сами поняли, что с ней делать. — Я могу отказаться от приглашения. — Можешь, — сказала Астория. — Тогда место останется пустым. — И? — Пустые места в чистокровных домах говорят громче занятых. Особенно если их оставили для женщины, которую все уже обсуждают. — То есть выбора нет. — Выбор есть всегда. Просто иногда каждый вариант стоит слишком дорого, чтобы называть его свободным. Гермиона села напротив неё. — Ты сказала, что пришла не только из-за рассадки. Астория обхватила чашку тонкими пальцами. — Да. Драко хотел что-то сказать, но она подняла руку. — Нет, Драко. Это не для тебя. Хотя касается тебя неприятно близко. Он замолчал. Астория посмотрела на Гермиону так прямо, что вся её светская хрупкость на секунду исчезла, оставив только ум, усталость и жестокий опыт девушки, которую слишком долго учили быть хорошей невестой. — Орден иногда скрепляет политические союзы через желание. Гермиона не пошевелилась. Драко тоже. Мириам, сидевшая у плиты, перестала размешивать кофе. — Что значит «скрепляет»? — спросила Гермиона. — Не обязательно принуждает. Это было бы грубо, а грубость легко доказать. Они могут создать условия. Снять старую привязку поцелуем. Посадить рядом тех, кто уже магически задел друг друга. Подтолкнуть к срыву в правильный момент. Убрать свидетелей, а потом оставить цветок там, где станет ясно, что свидетели всё равно были. Желание само по себе остаётся вашим. Именно поэтому с ним так удобно работать. Драко произнёс очень тихо: — Астория. — Нет. Пусть услышит. Ты тоже. Гермиона чувствовала, как кровь отступает от лица. — Ты думаешь, вчера… — Я не знаю, что было вчера, — сказала Астория. — И знать не хочу, если только мне не понадобится это для выживания. Но я знаю, как работает женский круг, когда ему нужно сделать союз не просто слухом, а телесным фактом. Они не обязаны заколдовывать вас. Достаточно поставить вас в такую точку, где вы сами сделаете то, что уже можно будет назвать знаком. — Это было моё решение, — сказала Гермиона. Голос прозвучал жёстче, чем она ожидала. Астория кивнула. — Возможно, именно поэтому оно ценно. — Не смей. — Я не отнимаю у тебя желание, Гермиона. Я предупреждаю: если ты его выбрала, кто-то всё равно может попытаться оформить твой выбор как свой инструмент. Драко стоял у стены, слишком бледный и слишком неподвижный. На его лице не было обиды. Это было бы проще. Там была та самая тихая, старая ярость человека, который вдруг узнаёт знакомый узор: даже то, что казалось выбранным против семьи, может оказаться местом, заранее оставленным в семейной рассадке. — Ты думаешь, мать знала? — спросил он. Астория посмотрела на него почти мягко. — Нарцисса всегда знает достаточно, чтобы потом сказать правду. Слова Варвары. Те же самые. Гермиона закрыла глаза на секунду. Когда открыла, Астория уже смотрела только на неё. — Проверь не то, хочешь ли ты его. Это самый лёгкий вопрос, и, судя по вашим лицам, ответ уже всем мешает. Проверь другое: кому выгодно, чтобы ты захотела именно сейчас, именно после нападения, именно перед следующим ужином. В кухне никто не говорил. Даже Панси молчала. Астория поставила чашку на стол. — А ещё проверь, Гермиона, не начинаешь ли ты доказывать, что желание твоё, так яростно, что сама становишься его заложницей. Орден любит такие вещи. Мужчины обычно запирают дверь. Женщины умнее: они иногда просто говорят тебе, что дверь открыта, и ждут, пока ты сама войдёшь туда, где уже стоит нужный стул. Драко оттолкнулся от стены. — Достаточно. — Нет, — сказала Гермиона. Он остановился. Она смотрела на Асторию и чувствовала, как внутри снова собирается та холодная ясность, которая приходила не вместо боли, а поверх неё. Ночь не исчезла. Желание не стало чужим оттого, что кто-то мог его предвидеть. Но теперь рядом с ним действительно встали другие вещи: белый нарцисс на окне, место справа от Драко, место слева для Астории, Ливия в чёрном платье, Ромашкин воротник, Варвара с её «смотри, кто построил дорогу». — Спасибо, — сказала Гермиона. Астория кивнула. — Не благодари слишком рано. Я ещё не решила, хочу ли сидеть слева от Драко весь ужин и делать вид, что не замечаю, как вы оба пытаетесь не смотреть друг на друга. — Я прекрасно умею не смотреть, — сказал Драко. Астория окинула его взглядом. — Нет. Ты умеешь смотреть так, будто не смотришь. Это хуже. Панси наконец подала голос из гостиной: — Гринграсс, если ты когда-нибудь решишь писать учебник по светскому унижению, я дам предисловие. — Ты будешь главой о практическом применении. — Польщена. Гермиона встала. На улице снова начинал идти дождь, мелкий, неприятный, почти невидимый. За окном кухни мостовая ещё хранила тёмные пятна после ночи. На стене у лестницы Сара почти оттёрла слово ВЕРНИ, но последняя буква всё равно проступала серой тенью, будто дом теперь сам помнил, что у него требовали отдать женщин обратно. Драко подошёл к Гермионе, но остановился на расстоянии. — Нам нужно поговорить. — Да. — Не сейчас? Она посмотрела на него. На холодное лицо. На слишком ровную осанку. На след своей ладони, ставший слабее, но не исчезнувший. На человека, которого вчера хотела и сегодня не могла просто вычеркнуть из собственного тела, даже если бы это было разумно. — Не сейчас, — сказала она. — Сейчас у нас заявление, Ливия, ужин, твоя мать, платье наверху и цветок на моём окне. — Хороший список. — Я могу добавить тебя. — Я уже там. Между твоей злостью и моей неудачной защитой. — Ты слишком самодоволен для человека, которого могли использовать как политическую застёжку. — Застёжку? — Шов уже был занят. Он чуть улыбнулся. Едва. И это было так неуместно, что Гермиона тоже почти улыбнулась, но вовремя вспомнила, что мир вокруг них всё ещё горит слишком аккуратным белым огнём. Астория поднялась, опираясь на трость. — Я пришлю, если узнаю о встрече с гувернанткой. И, Гермиона… — Да? — На ужин надень что-то, что не помнит вчерашнюю ночь. Гермиона почувствовала, как лицо становится горячим. Астория сказала это без пошлости. Без насмешки. Почти деловито, как предупреждение о погоде. — Почему? — Потому что Нарцисса умеет читать ткань хуже Варвары, но лучше большинства живых людей. И потому что, если Орден действительно решил поставить ваше желание на стол, не стоит приносить им скатерть. Она направилась к двери, но у порога остановилась и добавила уже тише: — Впрочем, будь осторожна и с новой тканью. Иногда самое опасное платье то, которое ещё ничего не помнит и потому готово учиться. Когда дверь за ней закрылась, Гермиона осталась стоять посреди кухни, чувствуя на себе слишком много взглядов и ни одного ответа. Вверху, за заново укреплённой дверью комнаты опасных предметов, платье Ромашки тихо зашуршало. Не громко. Не угрожающе. Скорее так, будто услышало слово «учиться» и ему стало интересно. Драко поднял глаза к потолку. Гермиона тоже. И в этой общей тишине, среди чашек, бинтов, мокрого света, непросохшей крови и будущего ужина, где её уже посадили справа от мужчины, которого она не умела ни выбрать спокойно, ни отвергнуть окончательно, стало ясно: утро действительно не стало нежным. Оно просто научилось говорить голосом тех, кто расставляет стулья заранее.