Орден святой Нарциссы

Платье наверху шуршало так тихо, что сначала его можно было принять за дождь. Дом стекла после нападения всё ещё не умел молчать нормально. В стенах потрескивали заново наложенные защиты, на лестнице поскрипывала влажная древесина, в кухне кто-то передвигал чашки слишком осторожно, словно резкий звук мог снова привести к воротам толпу с бутылками и семейными правами. За окном полз мелкий дождь, не настоящий ливень, а мерзкая водяная пыль, от которой мостовая становилась тёмной и скользкой, а следы крови у порога не исчезали, только расплывались, будто дом всё ещё пытался отмыться и не мог. Гермиона стояла внизу у лестницы и смотрела вверх. За укреплённой дверью комнаты опасных предметов Ромашкино платье снова шевелилось. Не билось о стены. Не пело. Не пыталось вытянуть рукав в окно. Просто тихо работало тканью, как живое существо, которому сказали новое слово и которое теперь перекатывало его внутри себя, училось, примеряло на чужую форму. Учиться. Астория сказала это почти мимоходом, перед уходом, но Дом стекла, кажется, услышал лучше всех. — Оно реагирует на разговоры, — сказала Сара, стоявшая рядом с тазом чистой воды и тряпками. — Не на все. На некоторые слова. — На какие? — спросила Гермиона. — «Согласие». «Платье». «Желание». Ещё когда Панси сказала «убью медленно», оно тоже шевельнулось, но, возможно, это просто хороший вкус. Из гостиной донёсся голос Панси: — Я всё слышу и требую признать, что у проклятой тряпки есть чувство стиля. Мириам, сидевшая в кухне с перевязанным плечом и видом женщины, которой запретили умереть только потому, что некому будет командовать, буркнула: — Если она начнёт смеяться твоим голосом, Паркинсон, я её сожгу. — Платье или меня? — Посмотрю по настроению. Гермиона поднялась на несколько ступеней. Драко, стоявший у окна прихожей, сделал едва заметное движение, будто хотел пойти следом, но остановился. Теперь он останавливался часто. После вчерашней ночи его осторожность стала отдельным раздражающим предметом в доме: она была в том, как он не касался её локтя, хотя раньше, вероятно, придержал бы без мысли; в том, как не вставал между ней и опасностью, пока опасность не становилась совсем прямой; в том, как говорил холоднее, чем нужно, когда вокруг были другие люди. Он давал пространство так старательно, что это само по себе превращалось в знак. Гермиона ненавидела, что замечает. И ещё сильнее ненавидела, что понимает: если бы он снова начал командовать, было бы проще. — Не подходи одна, — сказала Мириам из кухни. — Я не собиралась открывать дверь. — Ты обычно не собираешься делать опасное. Оно просто почему-то всё время оказывается у тебя под рукой, как чашка. — Очень точная характеристика, — тихо сказал Драко. Гермиона обернулась. — Не помогай ей. — Я поддерживаю раненую хозяйку дома. — Политически разумно, — заметила Панси из гостиной. — Мириам, вам стоит выдвинуть себя на должность страшной вдовы при фонде Нарциссы. — Я не вдова. — Это можно исправить браком. — Паркинсон, я всё ещё держу нож на столе. — Вот поэтому вы и подходите. Разговоры звучали почти нормально, и именно поэтому от них становилось тошно. В этом доме люди слишком быстро учились шутить поверх крови, потому что иначе пришлось бы сидеть в тишине и слушать, как страх заново занимает комнаты. Гермиона знала этот механизм. После войны так смеялись в палатах, где ещё пахло ожогами и зельями; в коридорах, где под ногами скрипела стеклянная крошка; на кухнях, где люди резали хлеб руками, которые утром держали палочку против убийц. Смех не означал, что всё хорошо. Он означал, что человек пока не упал. Платье наверху шуршало снова. Гермиона подняла палочку и наложила на дверь дополнительный слой тишины. Не для того, чтобы заглушить ткань. Для того, чтобы дом перестал вслушиваться. Шорох стал глуше. Но не исчез. — На ужин ты не пойдёшь в этом платье, — сказала Мириам, когда Гермиона спустилась. Гермиона посмотрела на своё тёмное простое платье. Оно было измято после ночи, застиранное у рукава, с плохо скрытым следом чернил у бедра и маленьким разрывом у крючка, который Драко вчера застегнул слишком быстро, а потом она утром долго делала вид, что не помнит почему. — Я и не собиралась. — Хорошо. Потому что если ткань помнит вчерашнюю ночь, Нарцисса прочтёт её быстрее, чем ты успеешь сказать, что это личное дело. Драко у окна чуть заметно напрягся. Мириам заметила. Разумеется. — Не дергайся, мальчик. Я не описываю подробности, хотя, поверь, после вида твоей рубашки могла бы составить очень неприличное заключение. — Мириам, — сказала Гермиона устало. — Что? Я берегу нас от ошибок. Раньше мы боялись проклятых свадебных платьев, теперь ещё и обычной одежды, которая слишком много знает о чужих руках. Расширение практики, так сказать. Панси из гостиной произнесла: — Если Грейнджер нужна одежда на ужин, у меня есть платье. Гермиона повернулась к открытой двери. — У тебя? — Не смотри так, будто я предложила тебе почку. Платье новое. Не носила. Купила для одного неприятного семейного мероприятия, потом решила, что лучше испорчу вечер другим способом. — Оно безопасно? — Грейнджер, это платье, а не исповедальня. В нём нет брачной клятвы, слуховой нити, благодарности, дорожной петли, моего девичьего отчаяния или фамильного яда. Максимум — дорогая ткань и злая талия. — Злая талия? — переспросил Драко. — Малфой, если ты не понимаешь женскую одежду, просто молчи красиво. — Я стараюсь. — Плохо. Мириам посмотрела на Гермиону. — Возьмёшь. Проверим каждый шов. Если хоть одна нитка запоёт, сожжём. Если не запоёт, пойдёшь в нём и будешь выглядеть так, будто это ты решила войти в их столовую, а не тебя туда посадили. — Ты слишком быстро смирилась с тем, что я иду. — Я не смирилась. Я просто поняла, что спорить бесполезно. Разница существенная. Гермиона не ответила. Ей не хотелось идти. Это было неправдой. Ей хотелось. И это бесило. Не ужина. Не Нарциссы. Не рассадки, где её уже поставили справа от Драко, а Асторию слева, как красивую формулу чужой власти. Ей хотелось увидеть своими глазами, как эта система двигает стулья, кто смотрит первым, кто отворачивается, кто делает вид, что ничего не знает. Хотелось поймать Нарциссу на малейшем сбое. Хотелось понять, действительно ли Орден скрепляет союзы через желание или Астория просто назвала вслух то, что Гермиона сама боялась сформулировать. И ещё ей хотелось сидеть рядом с Драко так, чтобы никто не мог решить за неё, что это означает. Это было самым опасным. Потому что именно такие желания легче всего превращались в чужие инструменты.

Платье Панси оказалось тёмно-сливовым, почти чёрным при слабом свете и почти кровяным, если ткань поворачивалась к огню. Оно было закрытым, с длинными рукавами и тонким рядом пуговиц от горла до груди, но при этом сидело так, что любая попытка назвать его скромным звучала бы идиотски. Ткань была тяжёлая, матовая, без вышивки снаружи; внутри подкладка оказалась серой, гладкой и пустой. Мириам проверяла швы почти час. Андромеда, вернувшаяся из короткой вылазки к знакомой целительнице, проверила ещё раз. Драко в комнату не входил. Панси, лежавшая на диване и с видом мученицы принимавшая обезболивающее, комментировала из гостиной. — Если она наденет жемчуг, я умру. — Ты и так собиралась, — сказал Блейз. — Не эстетически. — Жемчуга не будет, — ответила Гермиона. — Слава всем богам плохого вкуса, которых ты всё же не почитаешь. Сара помогла застегнуть пуговицы у горла. Её пальцы были осторожными, тёплыми, немного дрожали. Гермиона смотрела на себя в небольшое зеркало у стены и не сразу узнавала отражение. Не потому что платье меняло её лицо или делало из неё чистокровную женщину. Нет. Скорее наоборот: оно не пыталось подделать её под них. Оно просто давало форму, в которой можно было войти в их комнату и не выглядеть так, будто тебя привели. — Очень красиво, — тихо сказала Сара. Гермиона хотела возразить, но не стала. Красота в этой истории давно перестала быть невинной, но иногда отказываться от неё значило отдавать оружие тем, кто пользовался им лучше. — На шее ничего не осталось? — спросила она. Сара посмотрела внимательнее. — Нет. Только… кожа там чуть бледнее. Совсем немного. Гермиона прикоснулась к месту, где когда-то проявился белый знак. — Если он появится на ужине, скажешь мне сразу. — Я не буду там. — Тогда Мириам. — Мириам тоже не будет, если вы не разрешите ей идти с перевязанным плечом и ножом под платьем. — Я пойду, — сказала Мириам из двери. Гермиона резко обернулась. — Нет. — Смотри, как удобно. Теперь ты понимаешь, как звучишь для меня половину времени. — Ты ранена. — Я жива. — Это разные категории. — Именно. Пока я во второй, я иду. — Мириам. — Не спорь. Дом останется на Сару, Андромеду и Блейза, который будет делать вид, что он здесь из-за общей стратегии, а не потому что Паркинсон запретила ему смотреть на неё с выражением вдовца до свадьбы. Нотт будет снаружи. Драко идёт с тобой или отдельно, но всё равно рядом, потому что эта сволочная рассадка уже всё решила до нас. Я иду как хозяйка дома, который вчера пытались сжечь. Если кто-то захочет сказать, что Дом стекла прячется, он будет говорить это мне в лицо. Сара побледнела. — Но плечо… — Плечо у меня одно из двух. Переживу. Панси из гостиной крикнула: — Если вы наденете серое, я официально признаю вас своей любимой взрослой. — Какая честь. Надену чёрное. — Ещё лучше. Гермиона смотрела на Мириам и понимала, что спорить действительно бесполезно. Не потому что Мириам была упрямой, хотя это тоже. А потому что вчера ей рассекли плечо у дверей собственного дома, и если сегодня она останется в кухне прятать боль под пледом, нападение получит продолжение. Не на стенах. Внутри неё. — Нож оставишь дома, — сказала Гермиона. Мириам улыбнулась. — Конечно. — Я сказала нож, а не «тот конкретный нож, который я вижу». Улыбка стала шире. — Как же неприятно, когда дети умнеют. — Я не ребёнок. — Сегодня все не дети. Утомительный день.

Малфой-мэнор встретил их запахом белых цветов и влажного камня. После Дома стекла, где ещё не успели до конца убрать кровь с порога и дым из занавесок, Мэнор выглядел неприлично целым. Тёмные окна блестели в дождливом вечере, дорожка к входу была вычищена до каменного блеска, фонари горели ровно, как будто их не касались ни война, ни смерть Люциуса, ни слухи, ни белые нарциссы, оставленные у чужих окон. Дом умел делать вид, что всё происходящее снаружи было всего лишь погодой. Гермиона никогда не доверяла домам, которые слишком хорошо держали лицо. Драко ждал у нижних ступеней. Не в парадной мантии, но и не в той порванной, в которой провёл ночь в Доме стекла. Чёрный строгий крой, серебряная застёжка без герба, волосы убраны с лица, след от её ладони почти исчез, но если знать, куда смотреть, кожа на скуле всё ещё была чуть темнее. Он выглядел безупречно. Именно поэтому Гермиона сразу заметила, что у него неровно затянута повязка под манжетой. Драко тоже посмотрел на неё не сразу. Сначала на Мириам, которая шла рядом в чёрном платье с высоким воротом и выражением женщины, готовой оскорбить фамильные портреты до слёз. Потом на Андромеду, без вуали, с сигаретой за ухом и старым блековским лицом, которое не нуждалось в приглашении, чтобы быть своим и чужим одновременно. Потом на Гермиону. И замолчал. Это длилось всего секунду, но Гермиона почувствовала её кожей. — Платье Паркинсон, — сказал он наконец. — Твой талант узнавать чужой гардероб тревожит. — Она хотела купить его для вечера у Ноттов. Потом сказала, что оно слишком похоже на красивую угрозу. — У неё удивительно точные покупки. — Да. В отличие от решений. — Она ранена и всё равно командует половиной дома. — Я говорил не только о сегодняшнем дне. Мириам прошла мимо него к ступеням. — Дети, вы можете флиртовать как два отравленных ножа позже. Сейчас у нас ужин у женщины, которая двигает людей за столом так, будто сортирует последствия. Драко посмотрел на неё почти с уважением. — Вы всегда формулируете так неприятно? — Когда стараюсь быть вежливой. — Замечательно. — Тебе не понравится, когда перестану. Андромеда поднялась на ступеньку. — Драко, твоя мать уже в столовой? — Да. — Она знает, что я пришла? — Думаю, дом сказал ей раньше, чем вы коснулись ворот. — Всегда ненавидела эту привычку. — Взаимно, — тихо сказал он, и на секунду в голосе мелькнул не холодный Малфой, а мальчик, выросший между говорящими стенами и молчаливыми взрослыми. Гермиона услышала. Сделала вид, что нет. Они вошли. В холле Мэнора было тепло, но это тепло не походило на кухонное, живое, пахнущее чаем и лекарствами. Здесь воздух грели камины, старые ковры и богатство, которое веками умело не спрашивать разрешения. На стенах висели портреты. Некоторые молчали. Некоторые притворялись спящими. Один старик с длинным носом открыл глаз, увидел Гермиону, побледнел краской и закрылся рамой изнутри. — Как мило, — сказала Мириам. — Ваши покойники воспитаннее живых. — Не все, — ответил Драко. Нарцисса ждала в малой столовой. Не в большой, где умер Люциус. Это было важно. Малая столовая была светлее, почти женская по пропорциям: не настолько огромная, чтобы мужчины могли растворяться в расстоянии и власти, но достаточно просторная, чтобы каждый взгляд становился видимым. На столе стояли белые цветы в низких чашах, серебро, тёмное стекло, тонкие свечи. У каждого места лежала карточка с именем, написанным рукой, которая не допускала исправлений. Гермиона увидела своё место сразу. Справа от Драко. Слева от него — Астория, уже сидевшая с ровной спиной и выражением лица, будто эта расстановка была всего лишь плохой шуткой, которую ей придётся пережить ради будущего сарказма. Напротив — пустое место. Без карточки. Только сложенная белая салфетка и маленькая серебряная булавка рядом с тарелкой. Нарцисса стояла у камина в платье цвета старого жемчуга. Белые перчатки застёгнуты. Волосы безупречны. Лицо спокойно. Слишком спокойно для женщины, чей сын провёл ночь в доме, обвинённом в похищении невесты, а затем был посажен между магглорождённой героиней и бывшей предполагаемой невестой так аккуратно, будто Нарцисса не меняла рассадку, а вскрывала старый нарыв. — Мисс Грейнджер, — сказала она. — Вы выглядите лучше, чем должен выглядеть человек после нападения. — Это потому, что вы не видели нападавших. — Некоторые из них сейчас выглядят хуже? Мириам ответила раньше Гермионы: — Один точно хуже садится. Нарцисса перевела на неё взгляд. Мириам даже не моргнула. — Мириам Вейл, хозяйка Дома стекла, — сказала Гермиона. — Вчера она была ранена при защите дома. — Я знаю, кто вы, — сказала Нарцисса. — Тогда мне повезло. Не придётся быть вежливой долго. В комнате стало прохладнее. Астория едва заметно улыбнулась в чашку. Драко посмотрел на потолок с выражением человека, который уже заранее принял все возможные последствия. Нарцисса слегка склонила голову. — Дом, который пережил нападение, имеет право говорить с некоторой резкостью. — Дом имеет право, — сказала Мириам. — Я просто пользуюсь как представитель. — Прекрасно. Гермиона заметила: Нарцисса не обиделась. Не напряглась. Скорее оценила. Как оценивают новый нож в чужой руке: не обязательно опасный сейчас, но достаточно острый, чтобы запомнить длину клинка. Они сели. Место справа от Драко оказалось слишком близким. Не физически даже. Между ними было достаточно пространства, чтобы руки не касались, если оба будут осторожны. Но именно это «если» делало расстояние напряжённым. На столе между их приборами лежал маленький белый нарцисс. Не такой, как на окне Гермионы. Этот был срезан короче, без капель дождя, почти декоративный. Почти. Гермиона не тронула его. Драко тоже. Астория заметила и тихо сказала: — Какие вы оба дисциплинированные. Почти трогательно. — Не начинай, — ответил Драко, не поворачивая головы. — Я ещё даже не размялась. С другой стороны стола сидели женщины, которых Гермиона видела на первом ужине: мать Забини, сухая вдова Кэрроу с руками в кружевных перчатках, высокая мадам Фоули, смотревшая на всех как на плохо подготовленную прислугу, и две молодые ведьмы из старых семей, слишком бледные и слишком внимательные для обычных светских гостьих. Панси не было. Это ощущалось как отсутствие ножа, который обычно лежал на видном месте и потому успокаивал. — Мисс Паркинсон не смогла прийти? — спросила Нарцисса, когда домовики разлили первое вино. — Ей вчера прорезали бок, — сказала Мириам. — Представляете, как неудачно для вашего ужина. — Передайте ей мои пожелания скорейшего выздоровления. — Передам. Она их, вероятно, оскорбит. — Я была бы разочарована иным исходом. Гермиона посмотрела на Нарциссу. Эта женщина умела принимать даже грубость так, будто заранее оставила для неё место в меню. — Ливия Селвин, — сказала Гермиона без вступления. Несколько женщин за столом опустили глаза. Не испуганно. Синхронно. Это было почти хуже: привычка не смотреть туда, где сейчас будет сказано неудобное. Нарцисса взяла бокал. — Вы пришли на ужин, мисс Грейнджер. — А не на приём в гостиную для уклончивых ответов? — На ужине вопросы тоже подают по порядку. — В Доме стекла вчера порядок пытались сжечь бутылками. — И всё же вы здесь. — Именно поэтому. Драко чуть повернул голову к Гермионе, но ничего не сказал. Его молчание ощущалось как ладонь у спины, не касающаяся, но готовая. Она не знала, бесит её это или удерживает. Нарцисса поставила бокал. — Ливия Селвин жива. Это уже больше, чем можно было сказать вчера утром. — Жива и говорит словами, которые ей могли надеть вместе с платьем. — Возможно. — Вас это не тревожит? — Меня тревожит многое. Я просто не считаю тревогу доказательством. Гермиона стиснула пальцы под столом. — Очень удобно, когда доказательства умеют исчезать вместе с девушками. Вдова Кэрроу тихо сказала: — Не каждая девушка, вернувшаяся домой, исчезла. Гермиона повернулась к ней. — Если дом стал местом, где она не может говорить иначе, возвращение не всегда спасение. — Иногда женщина выбирает известную клетку вместо неизвестной свободы, — сказала мадам Фоули. — Вы не первая, кто считает это ошибкой. Вы просто достаточно молоды, чтобы ещё удивляться. Мириам поставила бокал на стол чуть громче, чем требовали приличия. — А вы достаточно старая, чтобы называть страх опытом? Мадам Фоули посмотрела на неё холодно. — Я достаточно старая, чтобы знать цену дверям. — Тогда вам должно быть стыдно продавать ключи. Тишина стала острой. Нарцисса не вмешалась. И это было важнее самой ссоры. Она позволяла женщинам за столом сталкиваться, как ножам в ящике, и смотрела, какие оставят зазубрины. — Дом стекла не удерживал Ливию, — сказала Гермиона. — Дом Роули утверждает обратное, — ответила мать Забини. — Дом Роули заинтересован в обратном. — Все дома заинтересованы в своей версии. — Тогда нужно дать Ливии возможность говорить вне дома Роули. — Она назвала гувернантку, — сказала Астория. Мадам Фоули тихо усмехнулась. — Ребёнок всегда называет ту, кто приносила молоко после кошмаров. — Иногда именно эта женщина единственная видела кошмары до конца, — ответила Астория. Гермиона посмотрела на неё с благодарностью. Астория не ответила взглядом. Просто сидела слева от Драко, тонкая, бледная, спокойная, и ломала чужие формулировки так аккуратно, будто поправляла складку на рукаве. Нарцисса перевела разговор. — На следующий бал приглашения уже разосланы. После заявления Роули часть семей требует усилить наблюдение за невестами. — Наблюдение, — повторила Гермиона. — Какое красивое слово для нового ошейника. — Иногда ошейник называют охраной. — И вы с этим согласны? — Я согласна, что слова редко приходят чистыми. Драко наконец заговорил: — Мать. Одно слово. Но стол услышал. Нарцисса посмотрела на сына, и в её лице на мгновение появилось что-то слишком мягкое для этой комнаты. Не нежность даже. Привычка. Та самая форма любви, которая могла гладить по голове и одновременно застёгивать воротник. — Да, Драко? — Если семьи усилят наблюдение, девушки начнут бежать быстрее. Или перестанут бежать совсем. Второе хуже. — Ты говоришь как человек, которому недавно объяснили, что охрана без согласия тоже может быть насилием. Он не посмотрел на Гермиону. Гермиона не посмотрела на него. Астория посмотрела на обоих с выражением человека, которому жизнь снова подкинула слишком очевидный пример. — Мне объяснили, — сказал Драко. — К счастью, некоторые уроки доходят даже до Малфоев. Мириам хмыкнула. Нарцисса чуть наклонила голову. — Тогда, возможно, вечер уже не бесполезен. И в этот момент пустое место напротив Гермионы перестало быть просто пустым. Серебряная булавка рядом с тарелкой почернела. Не вспыхнула. Не задымилась. Просто за одну секунду стала чёрной, как обугленная кость, и белая салфетка рядом с ней начала медленно пропитываться красным. Гермиона вскочила. Драко поднялся одновременно с ней. Нарцисса не двинулась. Только её пальцы на ножке бокала стали совсем неподвижными. По столу прошёл шепот. Не человеческий. Тканевый. Будто где-то далеко рвали подкладку длинными медленными движениями. Салфетка набухала кровью, но крови на столе не было; она появлялась изнутри ткани, проступала по узору, собиралась в буквы. Вы забыли проверить пульс. Андромеда выругалась так тихо, что это прозвучало страшнее крика. — Что это? — спросила Гермиона. Никто не ответил. Потом снаружи, со стороны внутреннего двора, раздался стук. Не в дверь. В стекло. Раз. Второй. Третий. Удар был влажным, тяжёлым, будто по окну били не рукой, а чем-то мягким, завёрнутым в ткань. Один из домовиков появился у двери столовой, белый как мел. — Госпожа, во дворе карета. Нарцисса встала. — Чья? Домовик сглотнул. — Трэверс. Вдова Кэрроу вскрикнула. Мадам Фоули закрыла глаза. А женщина в тёмно-синем платье, сидевшая почти у конца стола, вдруг уронила бокал. Стекло разбилось о пол, вино разлилось у её ног, похожее на ещё одну кровь, только более приличную. Гермиона вспомнила её: Дамарис Трэверс. В прежний ужин она почти не говорила, только слушала и один раз положила белый лепесток на стол так, будто хоронила не цветок, а собственное имя. Теперь её место было занято. А карета Трэверс стояла во дворе. Они вышли не толпой, но почти. Нарцисса шла первой. Драко рядом, чуть позади, как человек, который не решил, охраняет ли мать или следит за ней. Гермиона шла за ними, чувствуя, как платье Панси тяжело ложится на ноги и как маленький белый нарцисс со стола остался позади, нетронутый, но почему-то казалось, будто он смотрит вслед. Внутренний двор Мэнора был залит дождём. Карета стояла у фонтана, старая, тёмная, с гербом Трэверс на дверце. Лошадиных копыт не было. Колёса были в грязи, хотя дорога к Мэнору чистилась чарами до каменного блеска. Занавески в окнах кареты висели изнутри разорванными полосами. На дверце была приколота белая перчатка. Не чистая. Вся в крови. Нарцисса остановилась на расстоянии нескольких шагов. — Не открывать руками, — сказала Гермиона. Драко уже поднял палочку. — Я знаю. — Тогда не делай лицо, будто собираешься. — Я делаю лицо человека, который хочет, чтобы сегодняшний день закончился менее мерзко. Мириам, подошедшая сзади, сказала: — Наивный мальчик. Дверца кареты открылась сама. Запах ударил сразу. Кровь. Мокрая шерсть. Рвота. Старая косметическая пудра. Железо. И ещё резкая сладость духов, которыми чистокровные женщины пользовались для ужинов, примерок, визитов и семейных сцен, где никто не должен был понять, что в комнате страшно. Этот запах, смешавшись с кровью, стал таким отвратительно бытовым, что Гермиона на секунду сжала зубы. Внутри лежала Дамарис Трэверс. Живая. Это стало понятно не сразу. Сначала Гермиона увидела платье: тёмно-синее, разорванное спереди, мокрое у подола, с белой подкладкой, вывернутой наружу, будто кто-то нарочно хотел показать швы. Потом руки. Обе вытянуты перед ней и привязаны к сиденью тонкими белыми лентами, не туго, но достаточно точно, чтобы каждое движение резало кожу у запястий. Ленты входили под кожу маленькими стежками. Не магически поверх. Физически. Через проколы. Кровь запеклась в местах, где ткань тёрлась о мясо. На пальцах не было колец. Кожа на безымянном пальце правой руки была содрана по кругу, не вся, но достаточно, чтобы стало ясно: кольцо снимали не терпеливо. Его выдрали вместе с частью кожи, а потом обожгли след, чтобы остановить кровь и оставить форму. Гермиона шагнула ближе. — Она дышит. Дамарис дышала мелко, с хрипом. Лицо было разбито с одной стороны. Не проклятием. Рукой. Скула распухла, губа лопнула, под глазом наливался тёмный синяк. На шее, прямо под подбородком, шёл белый шов. Не такой, как на платьях. Грубый. Нарочно грубый. Нить проходила через кожу короткими стежками, удерживая на горле маленький кусок ткани — вырезанный прямоугольник с вышитым словом. Молчи. Астория, стоявшая позади, резко вдохнула. — Это старый домашний запрет. — Да, — сказала Андромеда. Её голос стал чужим. — Так закрывали жене голос, если она пыталась вынести из дома семейную тайну. Гермиона подняла палочку. — Нужно снять нити. — Не все сразу, — сказала Нарцисса. Гермиона посмотрела на неё. — Если оставить… — Если снять неправильно, запрет уйдёт внутрь. Она задохнётся на третьем вдохе. Мириам выругалась. — Кто это сделал? Дамарис шевельнулась. Не открыла глаза. Только дёрнулась, когда голос Мириам стал громче. Белые ленты на запястьях натянулись, прорезая кожу, и женщина захрипела. — Тише, — сказала Гермиона. Она залезла в карету сама. Драко сделал движение за ней, но остановился раньше, чем она успела сказать. Эта новая осторожность, чёрт бы её побрал. Гермиона не смотрела на него. Села на край сиденья рядом с Дамарис, стараясь не задеть ленты, и начала разбирать шов у горла не руками, а тонким режущим заклинанием, отрезая нить по миллиметру. Дамарис открыла глаза. В них почти не было зрачков от боли и зелья. Или от страха. Она увидела Гермиону, не узнала, потом узнала, потом попыталась сказать что-то, но шов на горле потянул кожу вниз, и изо рта вышел только влажный звук. — Не говорите, — сказала Гермиона. — Я снимаю. Дамарис замотала головой. Белая нить натянулась. Кровь снова выступила по краям проколов. — Тише, — сказала Гермиона, уже жёстче. — Если вы сейчас дёрнетесь, он выиграет ещё одну минуту вашей боли. Дамарис замерла. Эта фраза сработала. Не утешение. Не ласка. Прямая, грязная правда. Иногда человек в боли слышит не мягкость, а только точную команду против того, кто эту боль устроил. Гермиона разрезала последнюю видимую нить. Кусок ткани с надписью «молчи» упал ей на ладонь. Он был тёплый. Слишком тёплый. Дамарис втянула воздух. Сначала не получилось. Горло сжалось, тело выгнулось, глаза закатились, и Гермиона успела подумать, что Нарцисса была права: запрет ушёл внутрь. Потом Драко, не спрашивая, ударил своим заклинанием по дверце кареты, расширяя пространство, а Нарцисса произнесла что-то тихо и старое, не похожее на школьную магию. Андромеда подхватила вторую часть заклинания, грубее, злее. Дамарис закашлялась. Кашель был ужасным. Живым. Изо рта у неё пошла кровь с чёрными нитями. Она выплёвывала их на пол кареты, давилась, плакала без звука, и Гермиона держала её за плечо, пока Мириам резала ленты на запястьях обычным ножом, потому что магия цеплялась за ткань и делала боль сильнее. Нож проходил близко к коже. Мириам работала точно, несмотря на раненое плечо. Один раз рука у неё дрогнула, и лезвие задело запястье Дамарис. Кровь выступила новой тонкой полосой. — Прости, — сказала Мириам сквозь зубы. Дамарис слабо качнула головой. Неважно. Всё было неважно рядом с тем, что уже сделали. Когда её наконец вынесли в малую гостиную и уложили на диван, платье пришлось разрезать почти полностью. Нарцисса распорядилась принести чистые простыни, тёплую воду, серебряную соль, иглы для обратного шва и целительские настои. Дамарис лежала под светом свечей, почти голая под простынёй, с телом, исписанным не словами, а методами. На рёбрах — синяки от удерживающих рук. На внутренней стороне локтей — точечные ожоги, как от маленьких раскалённых булавок. На животе — старый шрам, пересечённый новым порезом. Не случайным. Кто-то провёл ножом вдоль старого следа, будто перечитывал чужой текст и оставлял собственную правку. На бедре, высоко, почти у паха, была выжжена маленькая белая петля. Не сексуально. Не для унижения тела как женского. Хуже. Как метка доступа к семейному ложу, превращённая в клеймо. Гермиона увидела её, поняла смысл не сразу, а когда поняла, на секунду перестала дышать. Драко отвернулся раньше. Не потому что не мог смотреть на кровь. На кровь он смотрел спокойно. Он отвернулся именно от места, где насилие слишком прямо касалось брака, тела, семейного права, всего того, что его мир веками называл порядком. — Он использовал супружеские швы, — сказала Астория тихо. — Да, — ответила Нарцисса. Гермиона подняла голову. — Вы знаете, кто это сделал. Нарцисса не посмотрела на неё. — Я знаю, чей почерк он подделывает. — Я спросила не это. Дамарис застонала. Все замолчали. Она открыла глаза. На этот раз взгляд был яснее. Ненадолго, но достаточно. Она нашла Нарциссу, потом Андромеду, потом Гермиону. Губы дрогнули. — Он… Голос сорвался. Горло не держало звук. Сара, которую в Мэнор вызвали через камин после того, как стало ясно, что раненой нужен человек из Дома стекла, поднесла к её губам ложку настоя. Дамарис сглотнула с такой болью, что пальцы у неё скрючились на простыне. — Не говори, — сказала Нарцисса. Дамарис посмотрела на неё. В этом взгляде было столько ненависти, что в комнате стало холоднее. — Поздно… ты всегда… говоришь… поздно… Нарцисса не изменилась в лице. Но Гермиона увидела, как её рука в перчатке сжалась. — Кто? — спросила Гермиона. Дамарис повернула голову к ней. — Сайлас. Мадам Фоули, стоявшая у камина, тихо сказала: — Невозможно. Андромеда выдохнула: — Его похоронили. Дамарис попыталась рассмеяться, но из горла вышел только мокрый хрип. — Не его. Нарцисса закрыла глаза. На одну секунду. Гермиона это увидела. Драко тоже. — Кто такой Сайлас? — спросила Гермиона. Никто не хотел отвечать. Ответила Астория. — Сайлас Трэверс. Муж Дамарис. Официально умер через год после войны. Несчастный случай на охоте, если верить семейной версии. Дамарис слабо, почти незаметно качнула головой. — Не охота. Нарцисса тихо сказала: — Дамарис. — Не смей. Голос у неё был порванный, но в этих двух словах осталась прежняя женщина. Та, которая когда-то сидела за столом без мужских имён и клала белый лепесток перед собой так, будто платила долг. — Не смей… теперь… делать лицо… святой. Мириам посмотрела на Нарциссу с новым, уже не насмешливым интересом. Гермиона наклонилась ближе к Дамарис. — Он был вашей целью? Дамарис закрыла глаза. Слеза вытекла из уголка и ушла в волосы. Из-за синяка лицо стало почти неузнаваемым, но боль была слишком человеческой, чтобы смотреть на неё как на часть чужой политической истории. — Он был… моим мужем. — И участницы Круга пытались его устранить? Нарцисса сказала: — Не здесь. Гермиона повернулась к ней. — Именно здесь. — Она ранена. — Она не предмет, который вы сейчас уберёте в другую комнату, чтобы история звучала приличнее. Драко тихо произнёс: — Грейнджер. — Нет. Не сейчас. Он замолчал. Дамарис открыла глаза снова. — Он запирал… детскую. Андромеда побледнела. — Дамарис… — Не для детей. От детей. В комнате стало совсем тихо. Даже дождь будто перестал попадать по стеклу. — У нас был сын, — сказала Дамарис. Каждое слово выходило с усилием, рвало горло, но она говорила, потому что молчание уже носила на коже и, вероятно, решила, что больше не наденет. — Сайлас хотел… старую клятву. Чтобы мальчик… принадлежал отцу, если война вернётся. Я отказалась. Он сказал, что женщина… не отказывает роду. Потом закрыл детскую. Три дня. Я слышала, как ребёнок плачет за дверью, а дом не пускал меня. Дом слушался его крови. Гермиона почувствовала, как ногти впиваются в ладонь. — Что сделали вы? — Позвала… женщин. Нарцисса отвернулась к окну. Это было почти признание. — Круг пришёл? — спросила Гермиона. Дамарис кивнула. — Не убивать. Сначала… не убивать. Забрать ребёнка. Разорвать клятву. Но он… поймал одну. Молодую. Девочку почти. Он сломал ей руку… вот так… Она попыталась поднять руку, но не смогла. Сара удержала её плечо. — Не надо. — Он держал её за пальцы… и гнул назад. Один за другим. Медленно. Чтобы она сказала, через какую дверь пришла. Она не сказала. Тогда он взял нож для писем и… — Дамарис закашлялась, кровь снова пошла у неё изо рта. — Он снял с неё перчатку вместе с кожей. Мириам тихо сказала: — Блядь. Никто не сделал ей замечания. Гермиона видела эту сцену слишком ясно, хотя Дамарис говорила обрывками: чистокровный кабинет, мужчина с семейным кольцом, молодая женщина в белой перчатке, пальцы, согнутые неестественно, кожа, прилипшая к ткани, детский плач за закрытой дверью. Не далёкая легенда. Не «методы Ордена». Просто физическое насилие, грязное, тупое, намеренное, с запахом пота, крови, дорогого дерева и мужского права. — После этого Круг вынес приговор, — сказала Нарцисса. Гермиона посмотрела на неё. — Какой? Нарцисса молчала. Ответила Дамарис. — Вернуть ему… его дверь. Андромеда закрыла глаза. Астория тихо объяснила: — Если мужчина настраивал дом против жены и ребёнка, Круг иногда возвращал привязку. Дом переставал выпускать его самого. — Он должен был умереть? — Он должен был остаться в запертой комнате, пока родовая магия не признает его угрозой семье, — сказала Нарцисса. — Такие комнаты не убивают сразу. — Как гуманно. — Это не было милосердием. — Я заметила. Дамарис слабо усмехнулась. — Он горел… три дня. Гермиона замерла. — Что? — Комната. Не должна была гореть. Но он… заранее поменял ленты. Подменил одну из женщин. Знал половину наших швов. Слушал меня. Годами. Я думала, он не понимает. Он понимал. Не всё. Достаточно. Когда мы закрыли дверь, огонь пошёл не внутрь. По краям. Дом горел вокруг него, а не вместе с ним. Мы слышали, как он кричал. Потом тишина. Нашли тело. Чёрное. Без лица. С кольцом. — Но это был не он. — Нет. Дамарис закрыла глаза. — Он снял кольцо раньше. Слуга. Наверное. Или гость. Не знаю. Мы похоронили чужого мужчину. А он смотрел, наверное. Смеялся. Нарцисса сказала очень тихо: — Мы проверяли. Дамарис открыла глаза и посмотрела на неё. — Плохо. Это слово попало сильнее крика. Нарцисса ничего не ответила. Мадам Фоули села в кресло у камина, будто ноги перестали держать. Вдова Кэрроу молилась беззвучно, перебирая пальцами кружево перчатки. Мать Забини смотрела на Дамарис с таким холодным ужасом, будто видела не раненую женщину, а старый счёт, который всё-таки пришёл к оплате. Гермиона медленно встала. — Под каким именем он вернулся? Дамарис попыталась ответить, но горло снова свело. Она закашлялась, и Сара прижала к её губам платок. Платок сразу стал красным. Нарцисса сказала: — Если это действительно Сайлас Трэверс, он не мог вернуться под своим именем. У Трэверсов оно закрыто погребальной записью. — Под каким именем? — повторила Гермиона. Дамарис с трудом повернула голову к столу, где лежали остатки её разрезанного платья. На подкладке что-то было. Не сразу заметное. Серые стежки по серому, вытянутые в буквы. Драко подошёл первым и поднял ткань палочкой. На подкладке было вышито: Гектор Вейн приносит соболезнования святой. Астория побледнела. — Гектор Вейн был на списке пожертвований Фонда. Нарцисса медленно повернулась к ней. — Что? — Маленький взнос три дня назад. На вдовьи комнаты. Имя новое, но рекомендации были через Бёрков. Драко посмотрел на мать. — Его пропустили ваши люди. Нарцисса приняла это без видимого движения. — Да. — Тот, кто пережил ваш приговор, вошёл в ваш фонд под чужим именем. — Я услышала, Драко. — Недостаточно. Воздух в комнате стал опасным. Не из-за громкости. Драко не повысил голос. Нарцисса тоже. Но между ними вдруг проступила та самая семейная линия, о которой Гермиона знала больше по последствиям, чем по истории: мать, которая спасала слишком точно, и сын, который начинал видеть, что точность не защищает от ошибки, если ты слишком уверена в собственной руке. — Сейчас не время, — сказала Нарцисса. — Удобная фраза. — Да. Иногда удобные фразы полезны. — Особенно когда нужно не отвечать. — Драко. — Мать. Одно слово против одного слова. Гермиона увидела, как Астория чуть опустила глаза, не из стыда, а чтобы не смотреть прямо на чужую семейную рану. Мириам, наоборот, смотрела без всякой деликатности, как человек, который считал деликатность роскошью там, где женщина лежит с вырезанным швом на горле. Дамарис вдруг застонала. Не от боли. От страха. Все обернулись к ней. Она смотрела на зеркало над камином. Старое мэнорское зеркало, тёмное, овальное, в серебряной раме, до этого отражавшее свечи и людей в комнате, теперь покрывалось изнутри серым налётом. Не паром. Пеплом. По стеклу пошли трещины, но не наружу, а внутрь отражения, будто кто-то ломал не зеркало, а комнату, которую оно помнило. Нарцисса подняла палочку. — Не разбивать. Гермиона уже поняла. Слишком поздно. В зеркале появилось лицо. Мужское. Не молодое. Не старое. Такое, которое трудно сразу запомнить, потому что человек словно привык менять выражения под чужие ожидания. Одна сторона лица была почти нормальной: высокий лоб, тёмный глаз, аккуратно подстриженная борода. Другая — стянута ожогами. Кожа там блестела, неправильная, розово-бурая, с белыми рубцами у скулы и виска. Веко опущено чуть ниже. Губа с той стороны плохо двигалась, и от этого улыбка выходила кривой, не театральной, а физически испорченной. Он был страшен не из-за шрамов. Из-за спокойствия. — Добрый вечер, дамы, — сказал мужчина. Голос шёл из зеркала с лёгким треском, как через старую ткань. Гермиона почувствовала, как платье Панси на ней вдруг стало тяжелее, будто ткань тоже слушала. Дамарис начала задыхаться. Сара схватила её за руку. — Дышите. Смотрите на меня. Не на него. Мужчина в зеркале улыбнулся шире. — Дамарис всё ещё плохо выполняет простые просьбы. Раньше это называли характером. Потом — женской свободой. Теперь, кажется, травмой. Слова меняются так быстро, что я едва успеваю подбирать салфетки. Мириам шагнула вперёд. — Я сейчас разобью это чёртово зеркало вместе с твоим лицом. — Какая прелесть. Дом стекла прислал женщину с ножом вместо манер. — Хочешь проверить, что режет лучше? — Позже. Гермиона подняла палочку. — Гектор Вейн? Мужчина перевёл взгляд на неё. Очень внимательно. Так смотрели не на лицо. На возможность. — Для большинства новых знакомых — да. — А для старых? — Сайлас Трэверс. Хотя, признаться, мне нравится, как звучит новое имя. В старом слишком много земли на крышке гроба. Дамарис издала хриплый звук и попыталась отвернуться. Сайлас посмотрел на неё с почти нежной досадой. — Не будь неблагодарной. Я вернул тебя к твоим женщинам. Они же так любят возвращать. Нарцисса вышла вперёд. — Ты хотел, чтобы мы знали. — Конечно. Иначе где удовольствие? Я шесть лет слушал, как меня называют мёртвым. У мёртвых мало развлечений, Нарцисса. Он произнёс её имя без титула. В комнате это прозвучало почти как плевок. — Ты вошёл в мой фонд, — сказала она. — В ваш фонд входит каждая вдова с хорошей историей и каждый лжец с правильной рекомендацией. Я лишь выбрал второе, потому что первое было занято вами. Драко сделал шаг. Сайлас посмотрел на него. — Малфой-младший. Какая удача увидеть тебя не под столом матери, а рядом с её новой любимой ошибкой. Гермиона ощутила, как Драко стал неподвижным. Не холодным. Опасным. — Осторожнее, — сказал он. — Это семейная черта? Вы все говорите «осторожнее» людям, которых уже пропустили слишком близко? Нарцисса не повернулась к сыну, но её рука едва заметно сместилась, перекрывая ему линию удара. Гермиона заметила. Драко тоже. На его лице ничего не изменилось, но это движение матери легло между ними ещё одной маленькой, старой клеткой. — Зачем Дамарис? — спросила Гермиона. Сайлас снова посмотрел на неё. — Потому что она моя жена. — Бывшая. — О, мисс Грейнджер, как по-современному. В вашем мире брак заканчивается подписью, судом, новым местом жительства и красивыми словами о выборе. В нашем — дом помнит, кровать помнит, швы помнят, дети помнят, даже если их прячут за чужими фамилиями. Дамарис открыла дверь женщинам, которые решили, что имеют право судить моего дома без суда. Я просто вернул ей язык, которым они пользовались. — Вы пытали её. — Она называла это приговором, когда делала со мной. — Вы запирали ребёнка. Улыбка исчезла. На секунду. И этого было достаточно, чтобы Гермиона поняла: там правда. Там боль. Не раскаяние, нет. Но место, где его собственная версия мира не была ровной. — Мой сын принадлежал моему роду. — Он был ребёнком. — Он был наследником. — Это не разные существа только в головах таких ублюдков, как вы. Мириам тихо сказала: — Вот теперь мне нравится. Сайлас не отвёл глаз от Гермионы. — Осторожно. Женщины за этим столом любят начинать с правильных слов. Потом появляются ленты, запертые комнаты, подменённые тела и приговоры, которые забывают проверить пульс. Вы ещё не с ними, но уже сидите рядом с нужным мужчиной. Как быстро растёт святая. Драко резко сказал: — Ещё одно слово о ней… — И что? Наступишь мне на раненое бедро, как вчера тому идиоту у её дверей? Ах да, слухи приходят быстро. Я даже почти завидую. В моё время мужчины защищали женщин грубее, но честнее. Теперь вы делаете это и называете себя опасностью, чтобы выглядеть глубже. Гермиона почувствовала, как злость Драко проходит рядом почти физически. — Вы охотитесь на женщин Круга, — сказала она, перехватывая внимание. — Дамарис первая? — Нет. В комнате что-то дрогнуло. Не люди. Воздух. — Кто ещё? — спросила Нарцисса. Сайлас улыбнулся. — Вот теперь ты спрашиваешь правильно. — Кто? — Агата Мервин больше не будет шить высокие воротники. Гермиона похолодела. Портниха с Пепельной улицы. Та, чья рука могла быть на платье Ромашки. — Она мертва? — спросила Астория. — Пока нет. Я не животное. Мириам фыркнула. — Да ты просто образец сраного милосердия. Сайлас не посмотрел на неё. — Я оставил ей руки. Правда, пальцы теперь хуже сгибаются. Но она ведь столько лет учила ткань держать чужое горло, что ей будет полезно узнать, как это, когда собственные суставы перестают слушаться. Её ученица, к сожалению, оказалась менее прочной. Гермиона сжала палочку. — Что вы сделали? — То, что ваши женщины делают без крови. Я всего лишь убрал из метода приличие. Нарцисса сказала: — Если ты хотел войны… — Нет. Война — мужская глупость. Я хочу суда. Андромеда вышла из тени у двери. — Ты всегда хотел не суда, а зрителей. Сайлас повернул к ней лицо, и на нормальной стороне даже появилось что-то похожее на удовольствие. — Андромеда Блэк. Предательницы рода стареют интереснее верных жён. — А мертвецы, как выяснилось, всё ещё воняют прежним. Он рассмеялся. Смех был сухой, треснувший, неровный, потому что ожоги тянули одну сторону рта. — Вы все так гордитесь словами. Именно поэтому я решил начать с языка. Дамарис снова захрипела. Гермиона поняла первой. Кусок ткани с её горла. Слово «молчи». Это было не только послание. Это была первая часть метода. — Ты вшил в неё вторую нить, — сказала она. Сайлас улыбнулся. — Умница. Сара вскрикнула. Дамарис выгнулась на диване. На горле, где Гермиона сняла внешний шов, под кожей вдруг проявилась новая белая линия. Не снаружи. Изнутри. Она пошла от ямки между ключицами вверх, тонкая, как червь под кожей, и Дамарис начала хватать воздух ртом. — Нарцисса! — крикнула Гермиона. Нарцисса уже была рядом. Она сорвала перчатку с правой руки зубами. Это движение было таким резким, таким неподготовленным, что Гермиона впервые увидела в ней не хозяйку, не святую, не вдову, а женщину, которой некогда быть красивой. Нарцисса прижала голую ладонь к горлу Дамарис. Белая линия под кожей дёрнулась к её пальцам. — Держите руки, — сказала она. Мириам и Сара схватили Дамарис за запястья. Не грубо, но крепко. Дамарис билась, потому что тело не знало, что его спасают, оно знало только, что снова не может дышать. Гермиона видела, как ленты порезали ей кожу раньше, как шов входил в горло, как теперь внутренняя нить ползла вверх к языку. Это было слишком конкретно, слишком телесно, слишком похоже на правду о любой красивой магии контроля: в конце всё равно остаётся мясо, дыхание и рука, которая держит. Нарцисса произнесла заклинание. Не школьное. Не министерское. Женское, старое, с глухими согласными, похожими на звук разрезаемой ткани. Нить под кожей Дамарис почернела у края. Женщина закричала. Не громко — горло не позволило, — но звук был таким, что Астория закрыла рот ладонью. Кожа на шее Дамарис раскрылась тонкой линией, и наружу вышла белая нить, мокрая от крови. Гермиона поймала её щипцами, которые Сара сунула ей в руку. Нить сопротивлялась. Не магически даже. Физически. Скользкая, живая, тянущаяся обратно в рану. Гермиона стиснула щипцы сильнее и потянула. Дамарис выгнулась, кровь пошла по шее к простыне, Мириам выругалась ей в волосы, прижимая плечи. — Дыши, чёрт тебя дери, дыши, он не имеет права забрать у тебя ещё и это. Нить вышла рывком. Длинная. Слишком длинная для человеческого горла. Сайлас в зеркале смотрел с явным удовольствием. — Красиво, правда? Вы научили меня многому, дамы. Особенно тому, что боль, если завернуть её в правильный символ, перестаёт выглядеть как мужская грубость. Нарцисса подняла голову. На её голой ладони была кровь Дамарис. — Закройте зеркало. — Не выйдет, — сказал Сайлас. — Я пришёл через вашу булавку, святейшая. Вы сами положили её на пустое место. Такая трогательная привычка: оставлять место тем, кого не назвали. Нарцисса медленно повернула лицо к пустой салфетке, теперь оставшейся в столовой. Пустое место. Булавка. Кровь. Гермиона поняла: это была не просто угроза. Он использовал их же символику, их же стол, их же привычку оставлять места для отсутствующих женщин, свидетельниц, должников и теней. Он вошёл не силой. Он пришёл через оставленную пустоту. — Ты сказал, что хочешь суда, — сказала Гермиона, не отпуская окровавленную нить. — Да. — Над кем? — Над женщинами, которые решили, что мужская власть отвратительна, и потому создали такую же, только с лучшей сервировкой. — Ты запирал ребёнка. — А они запирали меня. — Ты пытал женщину. — Они пытали без синяков. — Ты говоришь как человек, который хочет, чтобы его преступления стали аргументом. — Нет, мисс Грейнджер. Я говорю как человек, который знает их методы изнутри. Из кровати. Из гардеробной. Из писем, спрятанных в подкладке. Из шёпота в ванной, когда жена думала, что вода заглушает слова. Вы думаете, Орден невидим, потому что мужчины глупы? Некоторые — да. Но не все. Иногда мы просто молчим и учимся. А потом женщины удивляются, что их собственные швы начинают резать в другую сторону. Драко подошёл ближе к зеркалу. — Чего ты хочешь от Малфоев? Сайлас посмотрел на него. — От тебя? Пока ничего. — Тогда зачем имя моей матери? — Потому что ваш дом любит стоять в центре чужих смертей и делать вид, что это архитектура. — Осторожнее, — сказала Нарцисса. Сайлас почти ласково улыбнулся. — Вот опять. Гермиона видела, как Нарцисса держится. Не идеально. Теперь уже нет. На её перчатке — одной снятой, другой всё ещё застёгнутой — была кровь. Волосы у виска выбились. Дыхание осталось ровным, но лицо стало жестче. Не от страха. От того, что ошибка случилась там, где она считала себя точной. — Ты начал с Дамарис, — сказала Нарцисса. — Потом Агата. Кто следующий? — Женщины, которые ставили подписи под моим приговором. — Под приговором была не только женская рука. — Но женские руки сделали его красивым. Андромеда сказала: — Ты охотишься не за справедливостью. Ты охотишься за теми, кто однажды смог сделать тебе больно, и называешь это судом, потому что так приятнее смотреть на себя в зеркало. Сайлас повернул к ней сожжённую сторону лица. — Справедливость всегда приятнее, когда достаётся тебе, Блэк. Разве не этому ваша семья учила детей? Андромеда не ответила. Потому что ответ был слишком грязным, чтобы его можно было бросить обратно без остатка на руках. Дамарис наконец задышала ровнее. Сара держала у её горла чистую ткань, Мириам сидела рядом, тяжело дыша от боли в собственном плече. Гермиона опустила окровавленную нить в стеклянную миску с солью. Нить зашипела и свернулась. Сайлас посмотрел на это с почти научным интересом. — Хорошо. Значит, вы всё ещё умеете резать. — Мы умеем заканчивать разговоры, — сказал Драко. Он ударил по зеркалу. Не яростью. Точно. Луч вошёл в серебряную раму и пошёл по ней тонкой трещиной. Сайлас не исчез. Только изображение дрогнуло. — О, мальчик, — сказал он. — Не ломай зеркало, пока не услышал главное. Я принёс вам подарок. — Дамарис не подарок, — сказала Гермиона. — Нет. Дамарис — напоминание. Он наклонился ближе, и его лицо стало крупнее в зеркале. Ожоги на щеке блестели. Нормальный глаз смотрел прямо на Гермиону. — Подарок — правда о Люциусе Малфое. В комнате стало так тихо, что Гермиона услышала, как Дамарис сглотнула кровь. Драко не двинулся. Нарцисса тоже. Только Астория закрыла глаза, будто заранее знала, что сейчас кто-то подденет ножом ещё один шов. — Ты ничего не знаешь о смерти моего отца, — сказал Драко. Сайлас улыбнулся. — Я знаю, кто сделал так, чтобы он умер именно в тот вечер. Нарцисса произнесла: — Довольно. В этом слове впервые за вечер был страх. Не громкий. Но настоящий. Гермиона повернулась к ней. Драко тоже. Сайлас увидел это и будто стал счастливее. — Как интересно. Святая не хочет, чтобы сын слушал? — Ты лжёшь, — сказала Нарцисса. — Конечно. Я же мужчина. Мы все лжём грубо, правда? Не то что женщины. Женщины называют ложь защитой, если рядом достаточно белых цветов. Драко поднял палочку снова. — Говори. — Драко, — сказала Нарцисса. — Нет. Одно слово. Но в нём уже было не сыновнее раздражение. В нём было начало разрыва. Сайлас смотрел на них через зеркало, как человек, который долго ждал именно этого угла трещины. — Люциуса Малфоя убила не Нарцисса. Гермиона почувствовала, как холод проходит вдоль позвоночника. Драко даже не моргнул. — Тогда кто? Сайлас улыбнулся. — Вот теперь у нас есть причина встретиться снова. Зеркало треснуло окончательно. Не от заклинания Драко. Изнутри. Серебряная рама почернела, стекло осыпалось внутрь себя серой пылью, и на стене остался только пустой овал, в котором ещё секунду держались последние слова, будто их тоже вышили по воздуху белой нитью. Спросите, кому была выгодна святая вдова. Потом исчезло и это. Никто не заговорил сразу. Дамарис тихо плакала на диване, закрыв глаза. Сара держала её руку. Мириам сидела рядом с окровавленным ножом на коленях и лицом, на котором больше не было ни одной шутки. Астория смотрела на Нарциссу. Андромеда смотрела в пол. Драко стоял перед разбитым зеркалом и, кажется, не дышал. Гермиона посмотрела на Нарциссу. Та стояла прямо, в платье цвета старого жемчуга, с одной рукой в перчатке и другой голой, испачканной кровью женщины, которую её Орден когда-то не спас до конца и не убил до конца чужого мужа. На её лице снова была почти полная неподвижность. Почти. — Он врёт? — спросила Гермиона. Нарцисса медленно повернула к ней голову. — Сайлас Трэверс не умеет говорить правду без яда. — Это не ответ. — Нет. Драко обернулся. — Мать. Она посмотрела на сына. И впервые за всё время, с тех пор как Гермиона вошла в этот мир белых цветов, тихих ужинов и женщин, которые не повышали голос даже рядом со смертью, Нарцисса Малфой не нашла красивой фразы сразу. Это длилось недолго. Но достаточно, чтобы все в комнате поняли: Сайлас Трэверс, мёртвый мужчина с чужим именем, вернулся не только охотиться на женщин Круга. Он принёс с собой вопрос, от которого даже святые на мгновение забывали, как держать лицо.