Орден святой Нарциссы

Белый огонь в Лютном переулке горел неправильно. Он не жрал дерево, не лизал камни, не прыгал на одежду прохожих, как обычное пламя, а стоял узкими вертикальными полосами между домами, будто кто-то вбил в грязную улицу светящиеся колья и велел им не давать людям пройти. От него не было жара. Только резкая сухость во рту и запах перегретого мела, крови, старой ткани и чего-то ещё, слишком похожего на больничную простыню, которую забыли выстирать после смерти. Панси стояла в дверях мастерской Варвары Спинет, держась рукой за косяк, и пыталась выглядеть так, будто кровь на её щеке, разорванная мантия и тяжёлое дыхание были частью заранее продуманного появления. У неё почти получалось. Почти, потому что правая рука дрожала, а левая была прижата к боку слишком плотно, и Гермиона сразу увидела тёмное пятно под пальцами. — Ты ранена, — сказала она. — Какая проницательность. Именно поэтому тебя и называют самой умной ведьмой поколения. — Панси. — Не сейчас. Ливия жива, но её уже подготовили к чему-то. Не к свадьбе. К показу. К заявлению. К красивой, мать её, сцене. Андромеда подошла к Панси первой, схватила её за подбородок и повернула лицо к свету. Панси попыталась отстраниться, но Андромеда удержала крепче, и в этом жесте было столько старой блековской властности, что даже Варвара с интересом подняла бровь. — Кто тебя ударил? — Человек с плохими манерами и фамильным кольцом Роули. — Где? — У бокового дома на Пепельной улице. Туда вели следы мантии Ливии. Я была не одна, если ты сейчас начнёшь читать мне лекцию о самоуверенности. — Кто был с тобой? — Двое людей Забини. Один остался там. Второй, кажется, больше не сможет играть на скрипке, если вдруг мечтал. Гермиона шагнула к двери, но Андромеда поймала её за рукав. — Не выходи сразу. Белый огонь стоит не для улицы. Он отмечает тех, кто попытается пройти через него с тканью. Гермиона посмотрела на свёрток в своей руке. Нити из воротника Ромашкиного платья, кусок подкладки мантии Ливии, чёрная пыль от стежка, обугленный след белого нарцисса. Всё это вдруг стало не уликами, а приманкой. — Они знали, что мы у Варвары. — Или ждали, что кто-то придёт к старой портнихе, когда ткань начнёт говорить, — сказала Варвара. — В такие дни мои двери редко скучают. Ромашка стояла у стола, побелевшая, с пальцами, вцепившимися в серую мантию Сары. На её горле клятва потемнела резко, ветви поднялись почти к челюсти, но она не издала ни звука. Только смотрела на белый огонь за спиной Панси так, будто в нём уже видела себя: не в подвенечном платье, а в чём-то новом, ещё более страшном, потому что новую клетку не всегда узнаёшь по старым прутьям. — Чёрное платье невесты, — сказала Гермиона. — Что это значит? Варвара медленно взяла со стола нож для распарывания швов. — Раньше — траур по неслучившемуся браку. Девушка надевала чёрное, если отказывалась от договора и семья соглашалась принять позор как меньшее зло. Редко. Почти никогда. Потом это стало знаком женского вызова. Сейчас, если кто-то переодел Селвин в чёрное без её публичного выбора, значит, из неё хотят сделать доказательство. — Доказательство чего? — спросила Ромашка. — Что Орден спасает. Или что Орден крадёт. Зависит от того, кто первым приведёт зрителей. Панси вытерла кровь со щеки тыльной стороной ладони. — Там были не только люди Роули. Я видела женщину из салона Агаты Мервин. Молодую, с чёрными булавками в рукаве. Она держала коробку с высоким воротом. Ливия шла сама, но так, будто каждый шаг ей заранее положили под ноги. — Под внушением? — спросила Гермиона. — Хуже. Под согласием, которое у неё выжали так аккуратно, что она, возможно, до сих пор считает его своим. Белый огонь за дверью дёрнулся, и по переулку прокатился крик. Мужской. Потом звук удара о стену, мокрый и неприятный, не похожий на обычную драку. Кто-то упал слишком тяжело, с хрипом, и сразу начал кашлять. Гермиона выглянула через плечо Панси и увидела человека у противоположной стены. Он стоял на коленях, держась за лицо обеими руками, а между пальцами у него текла кровь. Перед ним в воздухе висел узкий белый стежок, натянутый от одной стены к другой, и каждый раз, когда мужчина пытался подняться, стежок входил ему под кожу у скулы и тянул обратно вниз, как поводок. — Это не защита, — сказала Гермиона. — Нет, — ответила Варвара. — Это предупреждение для тех, кто слишком близко подходит к чужому шву. Андромеда направила палочку на огонь. — Нам надо уходить. Сейчас. — В Дом стекла, — сказала Панси. Гермиона резко повернулась к ней. — Почему именно туда? — Потому что если Ливию готовят как доказательство против тебя, ударят по месту, которое уже назвали твоим преступлением. Варвара щёлкнула пальцами, и манекены у стены разом повернулись к двери, безголовые, бледные, одетые в незаконченные платья. Ромашка тихо вскрикнула. Один манекен шагнул вперёд, и ткань на нём развернулась широкой серой полосой, закрывая вход в мастерскую изнутри. — У меня есть ход через примерочную для вдов, — сказала Варвара. — Он выведет вас не туда, куда вы хотите, но туда, где вас хотя бы не разрежет на приличные ленты. — Вы с нами? — спросила Гермиона. Старая портниха посмотрела на неё так, будто вопрос был почти трогательным. — Девочка, я слишком стара, чтобы бегать за чужими катастрофами. Они сами всегда возвращаются ко мне на подшивку. — Варвара, — сказала Андромеда. — Иди уже, Блэк. Ты всегда слишком долго стоишь в дверях, когда надо уходить. Андромеда не стала спорить. Это было красноречивее любой ссоры. Они прошли через заднюю часть мастерской, между рядами платьев, которые цепляли рукава, шуршали у колен, будто пытались что-то рассказать, и пахли так, словно каждая ткань хотя бы раз лежала на женщине, которой хотелось снять с себя не одежду, а собственную судьбу. Панси шла рядом с Гермионой, стиснув зубы. Кровь из раны под ребром уже просочилась сквозь пальцы, и Гермиона хотела остановиться, но Панси только бросила: — Если ты сейчас начнёшь меня лечить в коридоре среди проклятых корсетов, я умру от унижения раньше, чем от раны. — Это можно устроить позже. — Вот так и разговаривают настоящие союзницы. — Мы не союзницы. — Да. Просто две женщины, которым одновременно очень не нравится один и тот же кошмар. На сегодня сойдёт. Примерочная для вдов оказалась узкой комнатой с чёрными зеркалами. Зеркала не отражали лиц. Только линии плеч, ворот, талию, руки и то, как человек стоит, когда думает, что на него не смотрят. Гермиона увидела себя в одном из них как тёмный силуэт с палочкой, с напряжённой шеей и руками, которые слишком сильно сжимали свёрток с тканью. Рядом Ромашка выглядела почти прозрачной. Панси — ломаной и злой. Андромеда — женщиной, которая давно научилась стоять так, чтобы потери не выпали из карманов. Варвара нажала на раму последнего зеркала. — Через это выйдете в переулок за лавкой старых зонтов. Дальше сами. И запомни, Грейнджер: если вещь открывает путь только после согласия, не верь самому слову «согласие». Смотри, кто заранее построил дорогу. — Вы могли сказать это раньше. — Раньше ты бы услышала хуже. Гермиона хотела ответить, но зеркало уже распахнулось, и холод ударил в лицо. Они вышли почти у того самого бокового прохода, через который пришли. На улице было пусто. Слишком пусто. Лавка старых зонтов стояла закрытая, но из-под двери тянулась тонкая полоска света. Где-то далеко, со стороны Косой улицы, кричали люди. Не панически. Возмущённо. Так кричит толпа, когда ей дали повод почувствовать себя правой. Андромеда первой бросила короткое заклинание связи. Патронус не вышел. Серебряный свет сорвался с палочки и тут же погас. — Глушат, — сказала она. Гермиона попыталась вызвать камин Дома стекла через переносную метку. Метка нагрелась, вспыхнула серым, потом обожгла пальцы и рассыпалась в пепел. Панси выругалась. — Значит, уже началось. — Что началось? — То, что у тебя называют нападением, а у старых семей — возвращением похищенного имущества. Гермиона даже не сразу поняла, что побежала. Переход к Дому стекла занял меньше минуты и целую вечность. Андромеда вела их через два коротких переулка, один скрытый двор, где стоял запах тухлой воды, и проход под аркой, на которой кто-то давно выцарапал имена женщин, пропавших до войны. Гермиона не читала. Не могла. Она думала только о доме: Мириам на кухне, Сара, оставшаяся без Ромашкиной мантии, женщины в нижних комнатах, запертая комната опасных предметов, заявление на столе, камины, окна, защиты, которые они строили против мужей, отцов, женихов и договоров, но не против толпы, уверенной, что пришла за справедливостью. Первый камень попал в стеклянную защиту перед фасадом в тот момент, когда они вышли на соседнюю улицу. Звук был не как от разбитого окна. Скорее как от удара по зубам. Дом стекла стоял в сером вечернем свете, и всё переднее крыло мерцало от напряжённых защит. По мостовой перед ним ходили люди. Не Пожиратели. Не мрачные фигуры в масках. Обычные мужчины в добротных мантиях, двое пожилых домовиков с семейными повязками, несколько женщин в тёмных шляпах, трое молодых парней, явно нанятых за деньги и возможность ударить что-нибудь без наказания. У некоторых были палочки. У некоторых — бутылки с густой янтарной жидкостью, которая при ударе расползалась по защитам липкими огненными пятнами. На стене дома уже горели слова, написанные чёрной магической краской: ВЕРНИТЕ НЕВЕСТ. Ниже кто-то добавил грубее, без красивого политического смысла: КРОВОКРАДКА. Сара стояла внутри за стеклом у окна первого этажа. Гермиона увидела её лицо — белое, злое, перепуганное. Сара что-то кричала, но защита не пропускала звук. За её спиной мелькнула Мириам. Потом окно вспыхнуло изнутри серебром, и очередная бутылка разлетелась в воздухе, не долетев до стены. — Слава всем грубым женщинам с ножами, — прошептала Андромеда. Гермиона шагнула вперёд. — Грейнджер, стой, — сказала Панси, но поздно. Мужчина у ворот повернулся первым. Лет сорока, широкий, с красным лицом и кольцом на большом пальце. Не Роули, но из таких домов, где мальчикам с детства объясняют, что чужая дверь открывается, если достаточно уверенно назвать своё право. Он узнал Гермиону сразу. Улыбнулся даже. Не радостно, а с облегчением человека, которому наконец принесли нужную цель. — Вот она. Толпа обернулась. Гермиона подняла палочку. — Отойдите от дома. — Верните девочек, которых украли под вашим именем. — В этом доме никто не удерживается силой. — Селвин тоже так говорила? Или ей рот закрыли вашими заявлениями? Гермиона почувствовала, как за спиной напряглась Ромашка. — Ливию Селвин увели из Дома стекла через вшитый в мантию путь. Мы ищем её. — Удобно. Сначала крадёте, потом ищете. — Отойдите. Мужчина поднял палочку. Медленно. Демонстративно. — Вы больше не героиня, Грейнджер. Вы вывеска для вдовьей банды. Андромеда выругалась и встала рядом. — Это не суд, Харкер. — А вас, Тонкс, вообще лучше бы не слушать. Женщина, которая предала собственный род, теперь учит нас семейному праву. Андромеда улыбнулась. Очень неприятно. — Я хотя бы предала его сама, а не ждала, пока мать выберет мне удобную позу. Первое проклятие полетело не в Андромеду. В Ромашку. Гермиона отразила его так резко, что удар пошёл обратно криво и задел плечо одного из молодых наёмников. Тот вскрикнул, упал на колено, и рукав его мантии тут же почернел, прилипая к коже. Запахло жжёной шерстью и мясом. Толпа на секунду отступила, но именно это и сломало тонкую грань между угрозой и дракой. Всё стало грязным сразу. Без красивого начала. Бутылка ударила по защите у двери, и янтарная жидкость растеклась по стеклу горящими прожилками. Мириам изнутри метнула серебряный разрез, от которого бутылка лопнула обратно наружу, обдав двоих мужчин огненной слизью. Один закричал, хлопая себя по груди. Второй начал кататься по мостовой, и его крик был таким человеческим, таким обыкновенно страшным, что Ромашка вцепилась Гермионе в рукав. Панси, шатаясь, ударила по женщине в тёмной шляпе, которая пыталась вплести в защиту дома белую ленту. Лента уже тянулась к косяку, как живая, и Панси не стала тратить время на изящное заклинание: она просто отсекла её режущим проклятием вместе с двумя пальцами женщины. Пальцы упали на мостовую маленькими белыми кусками, и женщина завизжала так, что у Гермионы на секунду свело зубы. — Не трогай чужие двери, — сказала Панси хрипло и тут же согнулась от боли в боку. Гермиона успела поставить щит между ней и следующим ударом. Щит треснул. Осколки магии рассыпались в воздухе, как битое стекло, и один прошёл Гермионе по скуле. Кожа раскрылась горячо, мгновенно, кровь потекла к подбородку. Она даже не почувствовала боли сразу. Только мокрый след. Из дома наконец вырвалась Мириам. Не через дверь. Через боковое окно, которое само выгнулось наружу и выпустило её, как плевок. Она приземлилась на мостовую в домашней кофте, с растрёпанными волосами, с ножом в одной руке и палочкой в другой, и выглядела так, будто всю жизнь ждала, когда у неё появится законный повод быть совсем неприятной. — От моего дома отошли, ублюдки. Харкер резко повернулся. — Это не ваш дом. — Сейчас проверим. Его проклятие ударило ей в грудь, но Мириам успела сместиться. Луч прошёл по плечу, разорвал ткань и кожу, кровь брызнула тёмной полосой. Она даже не вскрикнула. Только шагнула ближе и швырнула нож. Не магически. Рукой. Нож вошёл Харкеру в бедро, глубоко, с мокрым глухим звуком. Он заорал, потерял равновесие, и Мириам ударила вторым заклинанием ему в запястье. Палочка выпала на камни. — Вот теперь поговорим о собственности. В следующую секунду взорвалось окно второго этажа. Не отнаружи. Изнутри. Комната опасных предметов. Гермиона увидела, как в воздух вылетели серебряные скобы, куски дерева и белые нити. Платье. Оно не вышло целиком, но часть ткани, длинная, как рукав или язык, ударила из разбитого окна наружу и схватила ближайшую белую ленту, которую кто-то пытался привязать к дому. На секунду две магии сцепились, и весь фасад пошёл светлыми трещинами. — Нет, — сказала Ромашка. И побежала к дому. — Ромашка! Гермиона бросилась за ней, но дорогу преградил один из наёмников. Молодой, с испуганными глазами, с палочкой, которую он держал так, будто не вполне понимал, зачем пришёл. Но его заклинание было не испуганным. Оно ударило Гермиону в живот, сбило дыхание и бросило на колено. Боль была тупой, широкой, будто кто-то пнул изнутри. Наёмник поднял палочку снова. Он не успел. Серебристый удар прилетел сбоку и впечатал его в стену так, что затылок стукнулся о кирпич. Не смертельно. Но жестоко. Очень жестоко. Тело сползло вниз, оставляя на стене тёмный след. Драко Малфой появился между Гермионой и толпой, как если бы его вырезали из холодного воздуха. Не из камина. Не с улицы. Из тени у бокового прохода, слишком точно, слишком быстро, слишком готовый. На нём была тёмная мантия без семейной роскоши, рукав порван у запястья, на левой руке свежая повязка уже снова пропиталась кровью. За его спиной возникли Теодор Нотт и Блейз Забини, оба с палочками, оба без обычной ленивой светской бесполезности. Блейз увидел Панси, и его лицо впервые за всё время стало по-настоящему злым. — Серьёзно? — сказал Драко, глядя на Гермиону, стоящую на одном колене, с кровью на скуле. — Я попросил быть осторожной. — Очень рада, что вы нашли время для упрёка. — Всегда. Он даже не повернул головы, когда очередное проклятие полетело в него. Просто поднял палочку, и удар разбился о невидимую стену. Потом Драко шагнул вперёд и произнёс заклинание так тихо, что Гермиона не расслышала слов. У троих мужчин у ворот одновременно подогнулись колени. Не как от обездвиживания. Как от боли. Они рухнули, хватаясь за ноги, и один начал блевать прямо на мостовую. — Малфой! — крикнул Харкер с земли. — Твоя мать узнает, кого ты защищаешь. Драко посмотрел на него. — Моя мать узнаёт слишком много без твоей помощи. — Ты встаёшь против семей ради грязнокровки? Воздух стал холодным. Не метафорически. Фактически. На мокрой мостовой выступил тонкий иней. Блейз тихо сказал что-то Нотту, но тот не двинулся. Андромеда замерла. Мириам, вся в крови, прижала ладонь к плечу и впервые за драку ничего не сказала. Драко подошёл к Харкеру. Очень спокойно. И наступил ему на раненое бедро, прямо рядом с торчащей рукоятью ножа. Харкер закричал. Не коротко. Грязно, сорванно, с булькающим вдохом. Лицо у него стало красным, потом белым, губы задрожали, руки заскребли по камням. Драко не убрал ногу. — Её имя, — сказал он, — ты больше не произносишь. — Драко, — резко сказала Гермиона. Он услышал. Не сразу, но услышал. Нога чуть сместилась. Харкер всхлипнул, сжав зубы так сильно, что по подбородку потекла слюна. — Вы все сейчас уйдёте, — сказал Драко, обращаясь уже к остальным. — Не потому что я вас отпускаю. Потому что если останетесь, завтра ваши семьи будут объяснять, почему их люди напали на дом с женщинами и детьми под защитой публичного заявления. И я лично прослежу, чтобы объяснения звучали при свидетелях. — Ты не имеешь права… — Я Малфой, — сказал Драко тихо. — Право — это последняя дрянь, которая у меня ещё осталась в избытке. Не заставляйте меня сегодня пользоваться им без вкуса. Это сработало. Не полностью. Не сразу. Но толпа была толпой только до тех пор, пока верила, что пришла с силой. Когда стало ясно, что против них стоит не одна Гермиона Грейнджер с принципами, а Малфой с деньгами, Забини с людьми, Нотт с молчанием и Андромеда Блэк с лицом женщины, которая давно потеряла страх перед фамилиями, уверенность начала вытекать из них быстрее крови. Они уходили не красиво. Кто-то тащил раненого. Кто-то ругался. Женщина с отсечёнными пальцами рыдала, зажимая ладонь платком. Харкер пытался подняться, но Мириам выдернула нож из его бедра без предупреждения, и он снова завыл. Она вытерла лезвие о его мантию и сказала: — В следующий раз войдёт выше. Драко посмотрел на неё. — Напомните мне никогда не спорить с вами на кухне. — Поздно, мальчик. Я уже спорю со всеми. Когда последний человек исчез за углом, дом словно выдохнул. Защита на фасаде потухла не сразу. Она дрожала, стеклянная, с чёрными пятнами от огненной жидкости, с трещинами, по которым пробегали слабые искры. Дверь открылась изнутри, и Сара выскочила на улицу. Она бросилась к Ромашке, которая стояла у стены, держась за грудь, и только теперь начала трястись. Платье наверху снова затихло, но кусок белой ткани всё ещё свисал из разбитого окна, как язык повешенного. — Все живы? — спросила Гермиона. — Пока да, — сказала Сара. — Одна женщина в нижней комнате без сознания, у мальчика порезы от стекла, но неглубоко. Мириам сказала не открывать дверь, и я не открывала, хотя они кричали, что сожгут дом вместе с нами. — Хорошая девочка, — сказала Мириам и тут же села прямо на ступеньку, потому что кровь из плеча пошла сильнее. Панси тоже села, но более элегантно и почти лицом в сторону, чтобы никто не решил, будто она падает. Блейз оказался рядом с ней слишком быстро. — Не трогай, — сказала Панси. — Конечно. Я просто стою в твоём личном пространстве с выражением полного уважения. — Забини. — Паркинсон. — Если ты сейчас начнёшь заботиться, я тебя прокляну. — Уже мечтаю. Нотт, проверявший улицу, сухо сказал: — Ругайтесь позже. Здесь оставили следящие метки. Две на воротах, одна у окна второго этажа, одна на трещине в защите. Кто-то хотел не только ударить. Кто-то хотел посмотреть, кто придёт. Гермиона медленно повернулась к Драко. Он уже смотрел на неё. И вот тогда злость, которая всё время боя держалась где-то под болью, страхом, кровью и необходимостью, поднялась так резко, что Гермиона почти задохнулась. — Вы пришли слишком быстро. Драко не отвёл глаз. — Да. — Даже не будете делать вид? — У меня нет сил на плохую ложь. — Как вы узнали? — Защита на северной стене сработала. — Какая защита? Тишина после этого вопроса стала хуже любого ответа. Мириам подняла голову. — Малфой. — Я поставил внешний контур наблюдения, — сказал Драко. Гермиона почувствовала, как внутри всё обрывается. — На мой дом. — На улицу вокруг вашего дома. — Не играйте словами. — Я не заходил внутрь. — Вы поставили защиту без моего согласия. — Да. — После всего, что произошло с Ливией. После того, как её вывели через «согласие», которое кто-то заранее сделал ловушкой. После того, как моё имя используют как пропуск. Вы решили, что лучший способ помочь — тайно наложить контур на мой дом. Драко сжал челюсть. — Да. Мириам тихо сказала: — О, мальчик. Ты не просто наступил в дерьмо. Ты лёг в него лицом. — Мириам, — сказала Сара, но очень слабо, потому что, судя по лицу, была согласна. Драко смотрел только на Гермиону. — Если бы контура не было, я пришёл бы позже. — Я не просила вас приходить. — Знаю. — Я не просила вас следить. — Знаю. — Я не просила вас защищать меня так, будто я очередная вещь в списке вашего дома. Он вздрогнул. Вот теперь попало. — Вы не вещь. — Тогда перестаньте обращаться со мной как с человеком, чью свободу можно обойти, если повод достаточно страшный. — Они бы пробили дверь. — Мириам держала дверь. — До первого правильного семейного ключа. До первой ленты, которая нашла бы трещину. До первого ребёнка, которого они взяли бы у окна. До первой бутылки, которая прожгла бы не защиту, а шторы. Я видел такие дома после войны, Грейнджер. Я знаю, как быстро благородное возмущение начинает пахнуть керосином. — И поэтому вы решили за меня? — Я решил поставить контур на улицу. — Без моего согласия. — Да, чёрт возьми, без вашего согласия, потому что вы бы сказали нет. — Именно! Потому что это мой дом. — А теперь он всё ещё стоит. Она ударила его. Ладонью. Не магией. Не потому что не могла иначе, а потому что в эту секунду магия была бы слишком большой и слишком чистой для того, что она чувствовала. Удар вышел резким, звонким, оставил на его лице красный след. Драко не отвернулся. Не схватил её за руку. Не сказал ни слова. Гермиона почти сразу пожалела. И от этого разозлилась ещё сильнее. — Не стойте так, будто вы святой. — Я не святой. — Тогда скажите что-нибудь мерзкое. Вам же обычно удаётся. — Я бы снова поставил контур. Она отступила на шаг. — Уходите. — Нет. — Простите? — Я уйду, когда дом будет закрыт, раненые обработаны, следящие метки сняты и платье наверху перестанет висеть из окна. — Вы не командуете здесь. — Знаю. — Тогда почему вы всё ещё говорите так, будто командуете? Драко провёл рукой по лицу, по красному следу от её удара, и впервые за вечер выглядел не холодным, не злым, не собранным, а просто вымотанным до кости. — Потому что я не умею иначе, когда мне страшно. Эта фраза попала хуже любой защиты. Гермиона замолчала. А он, будто уже пожалел, что сказал, отвернулся к дому. — Забини, отведи Панси внутрь. Нотт, проверь метки. Андромеда… — Не смей командовать мной, мальчик. — Пожалуйста, проверьте камин. Вы знаете старые женские обходы лучше меня. Андромеда хмыкнула. — Так уже лучше. Мириам поднялась с помощью Сары. — А ты, Гермиона, если закончила разрушать дипломатические отношения с нашим самовольным охранником, иди умойся, потому что у тебя кровь на лице и вид такой, будто ты сейчас либо упадёшь, либо кого-нибудь доведёшь до оргазма проклятием. — Мириам! — Что? Я ранена, мне можно быть честной. Гермиона отвернулась первой. Дом изнутри выглядел хуже, чем с улицы. В прихожей пахло дымом, кровью, мокрым деревом и страхом. На полу валялись осколки стекла, хотя окна не должны были биться внутрь; значит, часть защиты всё-таки дала трещину. На стене у лестницы чёрная краска просочилась сквозь барьер и оставила половину слова: ВЕРНИ…. Сара пыталась стереть его, но краска только размазывалась, превращаясь в грязный синяк на штукатурке. В нижней комнате плакал ребёнок. В кухне кто-то кашлял от дыма. Мириам села на стул, дала Саре разрешение зашить плечо и при первом же прикосновении зашипела так, что Сара сказала: — Терпи. — Я тебя воспитала слишком хорошо. Теперь ты мной командуешь. — Да. — Неблагодарность. Горжусь. Панси устроили на диване у стены. Блейз стоял рядом с таким лицом, будто готов был купить весь дом, если это поможет ей перестать бледнеть. Панси делала вид, что не замечает. Нотт молча снимал метки с ворот и складывал их в стеклянную банку. Ромашка сидела у плиты, завернувшись в шаль, и смотрела на свои руки. Андромеда проверяла камин, ругаясь тихо и страшно. Драко поднялся на второй этаж с Гермионой. Не спросил разрешения. Но и не шёл впереди. Это раздражало почти сильнее: он учился прямо сейчас, на ходу, подстраивая собственный контроль так, чтобы он выглядел не как контроль. Гермиона ненавидела, что замечает. Ненавидела, что это важно. Комната опасных предметов была разгромлена. Дверь держалась на одной скобе. Серебряные точки на косяке погасли. Внутри всё было перевёрнуто: стол, соляная миска, коробки с предметами, старая ширма. Платье Ромашки висело на манекене, но один рукав вытянулся к окну и всё ещё торчал наружу. Ткань была порвана в нескольких местах, а у воротника проступили тёмные капли, похожие на кровь, хотя платье не должно было кровоточить. Гермиона подошла ближе. — Не трогайте, — сказал Драко. Она резко обернулась. Он поднял руки. — Не как приказ. Как наблюдение. Оно ждёт прикосновения. — Откуда вы знаете? — Оно смотрит на вас. — У платья нет глаз. — У моего дома тоже нет рта, но это не мешает ему слишком много говорить. Гермиона снова посмотрела на платье. И поняла, что Драко прав. Ткань была повёрнута к ней. Не физически, нет, манекен стоял прямо. Но все складки, все разрывы, весь вытянутый рукав как будто тянулись в её сторону. Платье не нападало. Оно предлагало. Прикоснись. Узнай. Открой. — Сегодня нет, — сказала Гермиона. Рукав дрогнул. Драко шагнул ближе и поставил между ней и платьем тонкий щит. Не широкий, не запирающий. Просто линия. — Это тоже без согласия? — спросила она холодно. — Да. Но он исчезнет, если вы сделаете шаг вперёд. Она проверила. Сделала шаг. Щит распался. Она посмотрела на него. Драко пожал плечом. — Я не совсем безнадёжен. — Не уверена. — Справедливо. Они сняли рукав с окна без прикосновения к ткани, прижгли разорванные края серебряной солью и заново закрыли дверь комнаты грубыми скобами, которые Драко удерживал, пока Гермиона накладывала внешнюю печать. Работали молча. Это было почти хуже разговора. Их магия ложилась рядом слишком ровно, будто уже знала друг друга лучше, чем они имели право. Гермиона чувствовала его присутствие спиной, затылком, кожей у запястий. Слышала его дыхание, когда он наклонялся к замку. Видела кровь, проступившую на его повязке. Помнила его лицо в камине, просьбу быть осторожной, след от своей ладони на его щеке. Когда дверь наконец закрылась, оба остались стоять в узком коридоре. Внизу шумели люди. Дом стонал, остывая после удара. Где-то в стенах потрескивала защита. Снаружи, кажется, начинался дождь. Гермиона сказала: — Вы поставили контур до нападения. — Да. — Когда? — После письма. — После того, как написали мне о списке? — Да. — Почему? Он посмотрел на неё. — Потому что ваше имя в документах моего отца было не просто пометкой. Оно было рядом с предупреждением о наблюдении. Кто-то уже смотрел на вас через старые семейные каналы. Я поставил свой контур, чтобы увидеть, если кто-то подойдёт ближе. — И не сказал мне. — Не сказал. — Почему? — Потому что вы бы решили, что я пытаюсь поставить на вас метку Малфоев. — А вы не пытались? — Нет. — Но сделали. Он закрыл глаза на секунду. — Да. Вот это честное «да» снова. В этой истории люди постоянно говорили «да» не там, где надо, и каждый раз из него делали верёвку, дверь, клятву или оправдание. Гермиона вдруг устала настолько, что злость перестала быть острой и стала тяжёлой, почти телесной. — Я не Ливия, — сказала она. — Знаю. — Не Астория. — Знаю. — Не Ромашка. — Знаю. — Не ваша мать. Он открыл глаза. — Это тоже знаю. — Тогда почему вы всё время пытаетесь защитить меня так, будто на самом деле защищаете кого-то другую? Драко молчал. Очень долго. Потом сказал: — Потому что если я остановлюсь и начну разбирать, кого именно, будет слишком поздно. Этого ответа было мало. И слишком много. Гермиона шагнула к нему не потому, что простила. Не потому, что успокоилась. Не потому, что боль, страх и ярость вдруг стали желанием, как в глупых романах, где опасность красиво толкает людей друг к другу. Нет. Всё было грязнее. Тело просто больше не выдерживало расстояния, в котором приходилось держать слишком много несказанного. Ненависть к его самовольной защите. Благодарность за то, что он пришёл. Отвращение к благодарности. Память о поцелуе. Усталость. Кровь на лице. Дым в волосах. Дом, который чуть не сожгли. Платье, которое тянулось к ней, как чужое «да». Она схватила его за ворот мантии. — Не смей больше делать это за моей спиной. — Что именно? — Всё. — Невыполнимое требование. — Малфой. — Гермиона. Имя прозвучало без титула, без насмешки, без светской защиты. Она ударила его в грудь кулаком. Не сильно. Больше чтобы столкнуть с места то, что уже сорвалось внутри. Он поймал её запястье, но не сжал. Просто удержал на секунду, давая возможность выдернуть руку. Она не выдернула. Он смотрел на неё, и в этом взгляде наконец не было ни контроля, ни расчёта, ни холодной малфоевской точности. Только голодная усталость человека, которому тоже страшно и который слишком долго называл страх другими словами. — Скажи нет, — сказал он тихо. — Не командуй. — Я прошу. Она засмеялась коротко, зло, почти с болью. — Даже это у тебя звучит как приказ. — Тогда скажи мне заткнуться. — Заткнись. Он заткнулся. И она сама поцеловала его. Не красиво. Не мягко. Не как продолжение бала, где поцелуй ещё можно было притворить частью магической необходимости. Этот был грубее, прямее, почти злой. Гермиона вцепилась в него так, будто хотела не приблизить, а доказать, что сама решает, куда идут её руки. Драко ответил не сразу, и эта доля секунды, в которую он удержался, почему-то окончательно сорвала у неё остатки терпения. Она толкнула его к стене. Он ударился плечом о деревянную панель, выдохнул ей в рот, и уже тогда его руки легли ей на талию. Не удерживая. Спрашивая без слов. Это бесило. Это спасало. Это было невыносимо. — Если сейчас начнёшь быть благородным, я тебя прокляну, — сказала она, отрываясь от его губ. — Я пытаюсь не быть своим отцом. Фраза вышла хрипло, слишком честно, совсем не вовремя. Гермиона замерла. Потом медленно провела пальцами по его щеке, где всё ещё темнел след её удара. — Тогда не будь. Он закрыл глаза, как от боли. А когда открыл, что-то между ними наконец перестало держаться на последней нитке. Они добрались не до спальни. Это было бы слишком осмысленно, слишком похоже на выбор, который можно утром разложить по полкам. Гермиона толкнула дверь своего маленького кабинета у лестницы, того самого, где утром писала заявления, принимала письмо Драко и пыталась сделать слова сильнее чужих слухов. На столе ещё лежали черновики, пустая чашка, разбитая сургучная печать, перевязочные ленты, карта защит Дома стекла. Драко захлопнул дверь плечом, и шум дома стал глуше, но не исчез. Внизу всё ещё ходили люди, кто-то кашлял, Сара спорила с Мириам, дождь бил по стеклу. Это не было убежищем. Это была пауза между двумя ударами. Гермиона сама потянулась к застёжкам его мантии. Пальцы плохо слушались после драки, крови и магического ожога, и первая застёжка не поддалась. Она выругалась. Драко коротко, почти нервно усмехнулся, помог ей, потом остановился и поймал её взгляд. — Ты уверена? — Если ты спросишь ещё раз, я передумаю из принципа. — Это было бы очень в твоём стиле. — Не говори. — Хорошо. Он снова поцеловал её, и теперь в этом уже не было попытки остаться разумными. Его мантия упала на пол. Её простое тёмное платье, проверенное Мириам на каждый шов, оказалось вдруг слишком тесным, слишком чужим, слишком похожим на очередную ткань, которая что-то знает о теле больше, чем имеет право. Гермиона сама расстегнула верхние крючки, резко, почти зло, и Драко отвёл руки, пока она не взяла его ладони и не вернула к себе. — Я сама скажу, если нельзя. — Я знаю. — Нет. Запомни. Он кивнул. — Запомню. Это было не нежно. Нежность не выдержала бы этого вечера. Но в том, как он прикасался, всё равно была осторожность, от которой ей хотелось то ли ударить его снова, то ли наконец позволить собственному телу перестать быть полем боя. Его пальцы скользнули по её рёбрам, остановились там, где удар заклинания оставил тупую боль, и он сразу замер. Гермиона покачала головой, сама притянула его ближе. Его дыхание сорвалось, когда она провела ладонью по его груди, по тёплой коже под расстёгнутой рубашкой, по старым напряжённым мышцам человека, который всю жизнь держал осанку так, будто прямой позвоночник мог заменить свободу. Они целовались у стола, потом у стены, потом снова у стола, сшибая бумаги, чернильницу, пустую чашку. Чернила разлились по карте защит чёрным пятном. Гермиона увидела это краем глаза и почти рассмеялась, но Драко в этот момент прижался губами к порезу у её скулы, не к самой ране, а рядом, так осторожно, что смех застрял где-то в горле и стал другим звуком. — Не надо так, — сказала она. — Как? — Будто я сейчас сломаюсь. Он поднял голову. — Я не думаю, что ты сломаешься. — Тогда как? — Будто я могу. Она замолчала. В этой фразе было больше правды, чем нужно было для желания. Слишком много. Но Гермиона больше не хотела разбирать её сейчас, не хотела искать, где в нём страх, где вина, где Люциус, где Нарцисса, где она сама. Она притянула его обратно, и дальше слова стали рваными, редкими, почти бесполезными. Не обещания. Не признания. Только «да», сказанное в этот раз не ритуалу, не спасению, не чужому шву, а прямо ему в рот, зло и ясно; его хриплое «ещё раз», в котором не было приказа; её «не смей останавливаться, если я не сказала», от которого он выругался так тихо, будто у него окончательно сдали последние приличия. Когда они оказались на узком диване у стены, кабинет был уже похож на место, где кто-то дрался не палочками, а руками, дыханием и тем, что слишком долго держал под кожей. Ткань её платья сбилась к бёдрам, его рубашка была расстёгнута и порвана у плеча, волосы Гермионы прилипли к лицу, а на его губе снова открылась тонкая трещина после старого удара или её зубов. Она не знала. Не хотела знать. Драко смотрел на неё снизу вверх, потому что она сама выбрала оказаться над ним, сама удержала его за плечо, сама задала этот ритм — не как доказательство власти, а как единственный способ в эту ночь не почувствовать себя спасённой против воли. Он позволил. Нет, не позволил. Принял. Разница оказалась важнее, чем она готова была признать. Близость случилась не мягко и не красиво. Она была горячей, неровной, с резкими вдохами, с руками, которые то искали опору, то оставляли следы, с болью от ушибов, которая иногда вмешивалась и делала всё ещё реальнее. Гермиона слышала дождь, собственное дыхание, хрип Драко у своего плеча, глухой стук дивана о стену, далёкие голоса внизу и какой-то глупый внутренний голос, который всё ещё пытался сказать, что это плохое время, плохое место, плохая причина. Она заставила его замолчать. Не потому что он был неправ. Потому что тело впервые за много дней принадлежало не слуху, не Ордену, не Дому стекла, не чужим просьбам, не чьей-то защите, не списку Малфоев. Ей. И тому выбору, который она делала сама, даже если завтра он окажется ошибкой. После всё не стало тише. Просто звуки вернулись по-другому. Дождь. Дом. Кто-то внизу передвинул стул. Мириам ругнулась. Блейз ответил что-то ленивое и получил, судя по звуку, кружкой по столу. Панси засмеялась хрипло, потом закашлялась. Жизнь продолжалась с отвратительной настойчивостью, как всегда после того, что должно было бы что-то изменить. Гермиона лежала на боку, отвернувшись к стене, и чувствовала, как Драко осторожно натягивает на неё край сбитого покрывала. Она почти сказала, чтобы он не смел заботиться. Не сказала. Сил не было. Да и покрывало было нужно: после жара тело быстро начало мёрзнуть. — Это ничего не решает, — сказала она. — Знаю. — Я всё ещё злюсь. — Знаю. — Ты не имеешь права ставить защиту вокруг моего дома без согласия. — Знаю. Она повернулась к нему. — Если ты сейчас ещё раз скажешь «знаю», я решу, что это новая форма издевательства. Драко сидел на краю дивана, полураздетый, с растрёпанными волосами и таким лицом, будто его одновременно ударили, разоружили и оставили живым без инструкции. Красный след от её ладони на щеке стал темнее. На губе была кровь. На груди — несколько красных полос от её пальцев. Он выглядел не победителем и не любовником из светского скандала. Просто человеком, который тоже теперь не мог сделать вид, что ничего не произошло. — Я не жалею, — сказал он. Гермиона закрыла глаза. — Вот именно поэтому ты раздражаешь. — Потому что не жалею? — Потому что говоришь это так, будто я должна решить, плохо это или хорошо. — А ты решила? — Нет. Он кивнул. — Я тоже. Это было честно. Неприятно честно. Он поднялся, начал застёгивать рубашку, потом остановился, потому что ткань была порвана, и тихо выругался. Гермиона вдруг увидела на его левой руке кровь: повязка окончательно разошлась, порез снова открылся. Она села, подтянув покрывало к груди. — Рука. — Потом. — Сядь. Он посмотрел на неё. — Это приказ? — Это медицинская необходимость, не льсти себе. — Разумеется. Он сел обратно. Гермиона взяла перевязочную ленту со стола, ту самую, которую сбросила на пол несколько минут назад, и развернула его ладонь. Порез был глубоким, неровным. Не боевой. От стекла, как он и писал в своём письме не словами, а всем видом. На коже вокруг раны были следы старого раздражения, будто он несколько раз сжимал кулак поверх повязки, не давая зажить. — Это сегодня? — Утром. — Стакан? — Да. — Очень зрелый способ управления семейными делами. — Я ещё учусь. Она обработала рану. Он поморщился, но не отнял руку. Некоторое время они молчали, и это молчание было уже не прежним. В нём лежал факт. Тяжёлый, тёплый, неудобный, как оружие, которое оба взяли в руки и теперь не знали, куда положить, чтобы оно не выстрелило. — Ливия, — сказала Гермиона. Драко сразу стал серьёзным. — Нотт ищет. — Панси сказала, её переодели в чёрное платье. — Я слышал. — Если её завтра выведут как доказательство, Дом стекла обвинят в похищении. — Да. — А если она сама скажет, что мы удерживали её силой… — Ей поверят те, кому выгодно. — И не поверят те, кому выгодно обратное. — Да. Гермиона перевязала его ладонь и отпустила. — Ненавижу это. — Что именно? — Что правда больше не центр. Только материал. Драко посмотрел на разлитые чернила на карте защит. — В моём мире она всегда была материалом. Просто вы раньше жили так, будто это можно исправить правильной формулировкой. — А ты жил так, будто это нельзя исправить вообще. — Удобная защита для труса. Она подняла глаза. Он сказал это без самоуничижения. Просто как диагноз. — Ты не трус, — сказала Гермиона. Драко усмехнулся. — Осторожнее. Ещё немного, и это станет похоже на нежность. — Не надейся. — Не смею. В дверь постучали. Не сильно. Дважды. Гермиона и Драко одновременно посмотрели на свои вещи, на разорванную рубашку, на сбитое покрывало, на чернила, на пол, на слишком очевидный воздух комнаты. Это было настолько глупо и поздно, что Гермиона почти рассмеялась от злости. — Кто? — спросила она. — Я, — ответила Мириам. — Я не вхожу, потому что, несмотря на все слухи, у меня есть остатки воспитания. Но если вы там закончили разрушать политическое равновесие телесным способом, нам нужно обсудить, почему платье наверху перестало шевелиться ровно в тот момент, когда дом понял, что Малфой остался. Гермиона закрыла лицо рукой. Драко тихо сказал: — Она всегда такая? — Нет. Иногда хуже. — Я всё слышу, мальчик. — Уже понял. Гермиона быстро привела платье в порядок, насколько это было возможно. Драко застегнул мантию поверх порванной рубашки, и это выглядело почти прилично, если не знать, куда смотреть. Мириам, когда они открыли дверь, знала. Разумеется, знала. Она стояла в коридоре с перевязанным плечом, бледная, уставшая, с таким выражением лица, будто ей хотелось одновременно прочитать лекцию, выпить и аплодировать чужой глупости. — Я не спрашиваю, — сказала она. — Великолепно. — Но осуждаю организационно. У нас в доме раненые, следящие метки, проклятое платье, пропавшая девочка и политический пожар, а вы решили добавить ещё один уровень бардака. Драко сухо сказал: — Если вам станет легче, уровень бардака был взаимным. Мириам посмотрела на него. — Мне не стало легче, но стало чуть веселее. Гермиона вышла в коридор, чувствуя, как лицо снова начинает гореть, и от этого злость возвращается в более привычную форму. — Что с платьем? — Затихло. Совсем. Как будто получило то, что хотело, или поняло, что не получит. — Что именно? Мириам посмотрела сначала на неё, потом на Драко. — Вот это я и боюсь формулировать без алкоголя. Внизу их ждали плохие новости, но не худшие. Следящие метки сняли. Внешний контур Драко, как выяснилось, действительно стоял не на доме, а на улице, в нескольких шагах от защит Дома стекла, и Гермиона ненавидела, что это технически имело значение. Раненых обработали. Женщину из нижней комнаты привели в чувство. Панси потеряла слишком много крови, но отказалась уходить к целителям, пока не узнает, где Ливия. Блейз сказал, что если она продолжит спорить, он унесёт её через плечо. Панси ответила, что тогда он лишится плеча. Это почему-то успокоило всех сильнее любого зелья. Ближе к рассвету Нотт вернулся. Без Ливии. С новостью. — В дом Роули ночью вошли три женщины в чёрных платьях, — сказал он, стоя у кухонного стола. — Не через дверь. Через служебное зеркало. Через десять минут вышел семейный целитель. Ещё через час отправили сову в дом Селвинов и две — в старые семьи. Официальное заявление будет к полудню. — Какое? — спросила Гермиона. Нотт посмотрел на неё. — Что Ливия Селвин вернулась к жениху добровольно после похищения сторонниками радикального женского круга. И что она готова подтвердить: Дом стекла был частью вывода. В кухне стало тихо. Панси закрыла глаза. — Сука. — Это ещё не всё, — сказал Нотт. — Конечно не всё, — тихо сказала Андромеда. — У хорошей мерзости всегда есть второй рукав. — В заявлении будет сказано, что Драко Малфой находился в Доме стекла в ночь после нападения. Гермиона не сразу повернула голову к Драко. Не потому что не поняла. Потому что поняла слишком быстро. Драко стоял у окна, в той же порванной рубашке под мантией, с перевязанной рукой и лицом человека, который уже принял удар до того, как он прозвучал. — Кто видел? — спросил он. — Кто-то видел, как ты вошёл. Или кто-то очень хочет, чтобы это выглядело так. — Неважно, — сказала Панси. — Если они свяжут Грейнджер, Дом стекла и Малфоя, слух станет не про похищение. Он станет про союз. — Про невозможный союз, — тихо сказала Гермиона. Драко посмотрел на неё. Между ними на секунду снова оказался тот самый список: невозможная партия / разрушительница договора. И теперь в этом списке будто кто-то поставил новую галочку. После нападения никто уже не спал. Дом приводили в порядок грубо, без красивого героизма. Соскребали чёрную краску со стен, собирали стекло, промывали кровь с мостовой, зашивали раны, заново крепили скобы на комнате опасных предметов. Драко не ушёл. И Гермиона не попросила снова. Возможно, потому что сил не было. Возможно, потому что теперь его уход уже ничего бы не отменил. Факт случился. Тело помнило. Дом, возможно, тоже. Перед рассветом Гермиона поднялась в свой кабинет, чтобы взять чистый пергамент для нового заявления, потому что прежняя правда уже опоздала, а новая ещё не успела стать оружием. Драко остался внизу с Ноттом, обсуждая Роули. Мириам спала прямо за кухонным столом, положив голову на здоровую руку. Сара укрыла её пледом. Ромашка сидела у плиты и смотрела в огонь, не плача. В кабинете было холодно. Дождь закончился, стекло окна мутнело от раннего света. На полу всё ещё лежали бумаги, чернильное пятно высохло на карте защит, диван был кое-как прикрыт сбитым покрывалом, и от одного взгляда на него у Гермионы внутри всё неприятно сжалось. Не стыдом. Не сожалением. Чем-то сложнее. Как если бы она оставила там часть себя, которую теперь придётся забрать обратно без инструкции. Она подошла к окну. И остановилась. На внешнем подоконнике лежал белый нарцисс. Свежий. Целый. С каплями дождя на лепестках. Он был положен ровно по центру окна, с той аккуратностью, которая не могла быть случайной. Защитные линии на стекле не были сломаны. Внешний контур не сработал. Никто не оставил следа на раме. Цветок просто появился там, где его должны были увидеть утром. Гермиона не открыла окно. Не позвала сразу. Она стояла и смотрела на белые лепестки, чувствуя, как холод снова поднимается к шее. Кто-то знал. Не только то, что Драко пришёл. Не только то, что он остался. Кто-то знал, у какого окна оставить знак, чтобы она поняла: ночь больше не принадлежала им двоим, если вообще хоть на минуту принадлежала. За спиной тихо открылась дверь. Драко вошёл без стука, увидел её лицо и сразу посмотрел на окно. Белый нарцисс лежал между ними и мокрым серым утром, как маленькая, безупречная, отвратительно красивая подпись. Драко ничего не сказал. И впервые за всё время Гермиона была благодарна ему за молчание.