Орден святой Нарциссы

Чёрный стежок лежал на кухонном столе до рассвета. Никто не решился убрать его сразу, хотя Мириам трижды доставала щипцы, дважды ругалась так тихо, что ругань больше походила на старинное лечебное заклинание, и один раз сказала, что если ещё одна проклятая вещь упадёт с потолка в её дежурство, она уйдёт работать в обычную больницу, где люди хотя бы честно истекают кровью, а не переписываются с платьями через мебель. Стежок не двигался. Он просто лежал рядом с лепестком Гермионы, почерневший, сухой, тонкий, будто его выдернули из ткани не руками, а чужим слухом. Слово на нём проступало всё чётче. слышали К утру буквы стали не серыми, а почти блестящими. Не чернила. Не вышивка. Скорее ожог по нитям, такой аккуратный, что от него становилось мерзко. Гермиона несколько часов смотрела на это слово, пока чай в чашке остывал, пока Сара меняла повязки у Ромашки, пока Мириам укрепляла дверь опасной комнаты до такой степени, что сама дверь начала тихо возмущаться от количества наложенных запретов. — Не понимаю, как оно услышало, — сказала Гермиона, когда за окнами начало светлеть. Мириам стояла у плиты, заваривая очередной настой с видом человека, который давно потерял веру в сон, людей и приличные травяные пропорции. — Вещи с брачной памятью вообще любят подслушивать. У них это почти профессиональное. — Платье было заперто. — А ты была на ужине, который записывал решения в серебряную чашу. У тебя на руке метка свидетельницы. На столе лепесток. В доме платье с незавершённым договором. Гермиона, если собрать в одной комнате столько связей, удивительно не то, что платье услышало. Удивительно, что оно не попросило десерт. Гермиона провела пальцами по виску. — Значит, оно знает про бал. — Скорее всего. — Про Асторию. — Возможно. — Про правило с горлом. Мириам поставила кружку перед ней. — Вот это меня тревожит больше всего. Гермиона посмотрела на лестницу. Наверху было тихо. Ромашка спала после тяжёлой ночи, но её сон теперь казался не отдыхом, а временной капитуляцией тела. На горле у неё клятва побледнела, однако ветви тёмной магии всё ещё уходили под кожу, будто договор не держал её полностью, но не хотел признавать поражение. Кусок имени Кассии лежал в отдельном защитном мешочке под подушкой, и Сара каждые два часа проверяла, не нагрелся ли он снова. — Я не могу оставить Дом стекла сегодня, — сказала Гермиона. — Можешь. — Мириам. — Не начинай. Я не говорю, что это легко, разумно или приятно. Я говорю, что можешь. Здесь буду я. Сара. Защита. Серая вуаль придёт к двери, не войдёт дальше порога и сделает свою работу, иначе я лично пришью её вуаль к полу. Ромашку мы переведём в нижнюю комнату, без зеркал и без ткани. Платье не доберётся до неё. — Ты не можешь обещать. — Конечно не могу. Я не Нарцисса Малфой, чтобы красиво врать и называть это стратегией. Гермиона устало усмехнулась. Мириам села напротив неё. — Но ты должна быть на балу. — Я никому ничего не должна. — Вот именно. И поэтому ты должна пойти не из долга. А потому что ты уже знаешь, что они будут делать. Потому что Астория может оказаться в перчатках. Потому что кто-то попытается коснуться её горла. Потому что музыка там будет не просто музыкой, и если в зале начнёт работать старый ритуал выбора, половина девушек даже не поймёт, что их тела уже отвечают вместо них. Гермиона подняла глаза. — Ты знаешь про ритуал выбора? — Я знаю достаточно, чтобы ненавидеть балы не только за плохое вино. Мириам пододвинула к ней маленький флакон с густой янтарной жидкостью. — Это нанесёшь за ушами и на запястья. Не духи, не яд, не чудо. Просто смесь, которая на несколько минут сбивает магии крови вкус. Если ритуал начнёт искать в тебе линию, он подавится неопределённостью. — Я магглорождённая. У меня нет чистокровной линии. — Именно поэтому ты для старых ритуалов отвратительно интересна. Они не умеют читать то, чего в их языке быть не должно. Иногда путают пустое место с открытой дверью. Гермиона взяла флакон. — Прекрасно. Я снова нравлюсь системе из-за ошибки. — Не нравишься. Раздражаешь. Это лучше. К полудню Дом стекла стал похож на дом, готовящийся не к вечеру, а к осаде, которую нельзя было назвать осадой, потому что враг мог явиться в виде приглашения, вежливой дамы, белого цветка или платья, решившего вспомнить, где лежит чьё горло. Женщина в серой вуали пришла ближе к часу. Она действительно не вошла дальше порога комнаты опасных предметов. Мириам стояла рядом с палочкой и ножом, Сара — у лестницы, а Гермиона наблюдала за руками гостьи, потому что после ужина перестала доверять лицам почти окончательно. Руки были спокойные. Не добрые. Не жестокие. Рабочие. Женщина не просила открыть дверь. Она положила на пол перед порогом семь серебряных игл, чашку соли и тонкую полоску ткани, которую предварительно надрезала в трёх местах. Потом начала шептать не заклинание, а что-то похожее на счёт. Не слова силы. Скорее швы. Один. Второй. Третий. Пауза. Узел. Возврат. Сон. За дверью сначала ничего не происходило. Потом платье ударило. Один раз. Так, что стена дрогнула, а Ромашка внизу вскрикнула во сне. Мириам уже подняла палочку, но женщина в серой вуали даже не повернула головы. — Оно проверяет, можно ли напугать дом. — И? — Дом пока грубее. — Хороший дом, — сказала Мириам. Второй удар был слабее. Третий — почти глухой. Потом из-под двери потянулся запах горелого сахара, и Гермиона почувствовала, как янтарный флакон в кармане нагрелся сам по себе. — Оно знает про бал, — сказала она. Женщина в серой вуали наконец посмотрела на неё сквозь ткань. — Теперь да. — Оно может там появиться? — Не платьем. — А чем? — Следом. Взглядом. Швом. В старых залах достаточно ткани, чтобы память нашла себе тело. — Замечательно. — Не надевайте ничего с белой подкладкой. — Я уже поняла. Женщина закончила работу через двадцать минут. На двери опасной комнаты остались семь тонких серебряных точек, похожих на застёжки у горла. Гермионе это не понравилось, но метки не тянулись к ней и не отзывались в ожоге. Значит, пока они работали против платья, а не против человека. В этой истории это уже считалось хорошей новостью. Ромашка проснулась ближе к вечеру. Она сидела на кровати в нижней комнате, завернувшись в тёплую шаль. На лице у неё проступила усталость, но глаза были ясными. Когда Гермиона вошла, она сразу посмотрела не на платье, не на руки, а на горло. — Вы сегодня пойдёте на бал. Это не был вопрос. — Да. Ромашка кивнула так, будто решение уже знала и просто проверяла, хватит ли у Гермионы честности произнести его вслух. — Там будет музыка. — Да. — Не слушайте её долго. Гермиона остановилась у кровати. — Ты что-то вспомнила? Ромашка провела пальцами по краю шали. На горле тёмные ветви клятвы едва заметно дрогнули. — В ту ночь была музыка. Не в комнате, где меня держали. Дальше. В зале. Мне сказали, что это красиво, что все девочки через это проходят, что если я буду слушать ритм, тело само поймёт, куда идти. Я тогда думала, что они просто говорят чушь, чтобы я не плакала. Но потом ноги правда начали идти сами. Гермиона почувствовала, как пальцы холодеют. — Ритуал выбора. — Я не знаю слов. Я знаю, что музыка входит в колени. В дыхание. В то место между рёбрами, где обычно решаешь, хочешь ли сделать шаг. И вместо тебя там становится кто-то другой. Мириам, стоявшая у двери, тихо выругалась. Ромашка посмотрела на Гермиону. — Если музыка начнёт вас вести, держитесь за боль. За ожог. За что угодно настоящее. Красота врёт лучше страха. Гермиона присела перед ней. — Спасибо. Ромашка едва заметно улыбнулась. — Я не хочу, чтобы вы тоже стали платьем. Бал брачного сезона проводили не в Малфой-мэноре. Это было первой ложью вечера. Официально — из уважения к трауру семьи. На деле — потому что Мэнор после смерти Люциуса стал слишком тяжёлым символом: в нём каждая стена знала, что мужчина умер на глазах у гостей, а женщины не закричали первыми. Поэтому Фонд святой Нарциссы арендовал старый зал на верхнем этаже одного из чистокровных клубов, куда до войны Гермиону не пустили бы даже в качестве сопровождающей, а после войны пустили с таким лицом, будто сделали одолжение самой истории. Здание стояло на закрытой площади, куда вели три зачарованных прохода. Снаружи оно выглядело сдержанно: серый камень, высокие окна, бронзовые фонари, чёрные ленты у входа. Внутри же начиналась та самая красота, от которой хотелось проверять карманы на наличие ножа. Белые цветы были повсюду. Не только нарциссы. Лилии, розы, бледные ветви жасмина, холодные зимние ирисы, крошечные цветы без запаха, похожие на застывшие капли молока. Они покрывали перила, обрамляли зеркала, стояли в высоких вазах, свисали с кованых балконов и будто делали зал мягче. Но Гермиона уже знала: красота в этом мире не смягчала насилие. Она давала ему приличный свет. Зал был огромен. Круглый, как стол на ужине, но здесь это уже не означало равенства. Здесь круг был ловушкой. Музыка текла из невидимых ниш, свечи висели в воздухе, пол из тёмного мрамора отражал лица, платья и движения так глубоко, будто под ним был ещё один зал, где те же люди танцевали мёртвыми. Вдоль стен стояли мужчины в строгих мантиях и женщины в платьях, слишком продуманных, чтобы быть просто одеждой. На молодых ведьмах было много светлых оттенков: жемчужный, молочный, кремовый, бледно-голубой, полынный. Почти ни одной яркой ткани. Почти ни одной свободной шеи. Гермиона сразу начала считать застёжки. Высокие воротники. Серебряные цепочки. Чокеры из кружева. Невидимые, но заметные по натяжению ткани руны. Перчатки до локтя. Перчатки до запястья. Пальцы, сжимающие веера слишком сильно. Матери, стоящие на расстоянии одного шага. Отцы, делающие вид, что разговаривают о налогах, но смотрящие на дочерей так, будто оценивают не людей, а подпись в будущем документе. У входа её встретила Панси. — Серое, — сказала она вместо приветствия. — Похвально. Ты почти не выглядишь как человек, который собирается морально разрушить мероприятие. — Почти? — Лицо выдаёт. — Где Астория? Панси указала взглядом. Астория стояла у дальней колонны рядом с целительницей Виллаби. На ней было платье цвета высохшей луговой травы, закрытое до горла. Перчаток не было. Зелёных камней тоже. Волосы убраны низко, лицо бледное, но собранное. Рядом не было матери. Пока. — Хороший знак, — сказала Гермиона. — Никогда не произноси это на балу. Бал услышит и исправится. — Драко? — Прибыл пятнадцать минут назад. Стоит у южной стены и выглядит так, будто хочет быть мебелью, но фамилия слишком дорогая, чтобы её не заметили. Гермиона нашла его взглядом почти сразу. Драко действительно стоял у южной стены, в чёрной мантии без траурной ленты, с серебряной застёжкой у горла. Не белой. Не зелёной. Волосы были убраны строже, чем в оранжерее, лицо — холоднее. Вокруг него держалось свободное пространство, не из уважения, а из расчёта: к нему подходили, говорили несколько фраз, отступали, оставляя за собой следы предложений, которые никто не произносил прямо. Он увидел Гермиону. На мгновение всё остальное — белые цветы, свечи, чужие руки, музыка — стало не тише, а дальше. Он не улыбнулся. Конечно. Просто посмотрел так, будто между ними снова была оранжерея, влажный воздух, почти-поцелуй и чёрный нарцисс, сказавший правило вместо людей. Потом его взгляд опустился к её ладони. Гермиона сжала пальцы. Лепесток с чёрной каймой лежал во внутреннем кармане платья, спрятанный в маленькой стеклянной пластинке, но метка на коже всё равно откликнулась, словно узнала его внимание. — Не смотри на него так, — сказала Панси. — Как? — Как человек, который знает, что он почти сделал. Гермиона резко повернулась. Панси улыбнулась. — О, пожалуйста. Я не видела, но у меня есть глаза, мозг и опыт нахождения рядом с людьми, которые слишком громко молчат. — Это не твоё дело. — На этом балу чужого дела не существует. Есть только то, что ещё не стало слухом. Гермиона хотела ответить, но музыка изменилась. Не резко. Сначала просто стало больше струн. Потом к ним добавился низкий, почти телесный ритм, настолько мягкий, что его не услышали бы как удар. Но тело услышало. Пол под ногами Гермионы едва заметно отозвался. Вокруг молодые ведьмы выпрямились почти одновременно, будто кто-то провёл невидимой нитью вдоль позвоночников. Панси перестала улыбаться. — Началось. — Уже? — Они не будут ждать, пока все напьются и станут честнее. Ритуалы любят свежую кровь и приличные лица. В центре зала пары начали строиться для первого танца. Официально это был всего лишь открывающий круг. Молодые женщины выходили на мраморный пол, мужчины приглашали их поклоном, матери смотрели с той спокойной гордостью, которая слишком часто означала: не испорти цену. Музыка оставалась красивой. Очень красивой. Именно такой, чтобы её хотелось простить до того, как поймёшь, что она делает. Гермиона почувствовала первое прикосновение магии к коже. Не снаружи. Изнутри. Будто кто-то тонким холодным пальцем коснулся её запястья, где пульс, и попытался прочитать его как подпись. Янтарная смесь Мириам на коже вспыхнула горечью, запахла травами и железом. Прикосновение отступило. Потом вернулось, уже ниже, к коленям. Ромашка была права: музыка входила именно туда, где тело решало, идти или нет. Гермиона вцепилась пальцами в край бокала, который даже не помнила, когда взяла. Боль в ладони помогла. Настоящая. Грубая. Её собственная. На другом конце зала Астория стояла неподвижно. Слишком неподвижно. Рядом с ней появилась женщина в бледно-зелёном платье. Мать. Гермиона поняла это сразу, хотя до этого не видела госпожу Гринграсс близко. Не потому, что лицо было похоже. Потому, что женщина встала рядом с Асторией так, будто не приближалась к дочери, а возвращала руку к своей вещи. За ней — мужчина с родовым кольцом на мизинце. Тот самый, с Чертополоховой улицы. Его лицо было гладким, вежливым, узким. На этот раз он не улыбался. На ладони Гермионы прежняя бледная линия распознала его присутствие и начала жечь. — Панси, — сказала она. — Вижу. Госпожа Гринграсс что-то сказала Астории. Астория ответила. Мать улыбнулась. Не широко. Не зло. Почти ласково. И протянула руку к маленькой бархатной коробочке, которую держал мужчина с кольцом. Гермиона уже знала, что внутри. Зелёные камни. Панси тихо произнесла: — Дрянь. — Мы должны… — Нет. Пока нет. Она сказала «пусть попробуют». Это всё ещё её попытка. Гермиона сжала зубы. Свидетельница не спасает первой. На мраморном полу пары уже двигались. Музыка стала глубже. Девушки в светлых платьях кружились, и на первый взгляд всё было прекрасно: руки в перчатках, поклоны, свечи, мягкий свет, белые цветы, мужчина наклоняется к женщине ровно настолько, насколько требует этикет. Но если смотреть дольше, красота расползалась. У одной девушки пальцы дрожали, хотя лицо улыбалось. Другая дважды пыталась отступить от партнёра, но шаг каждый раз возвращал её к нему, как если бы пол подталкивал назад. Третья, совсем юная, смеялась слишком громко, с глазами, полными ужаса, пока её мать на краю зала тихо кивала в такт музыке. Магия считывала не чувства. Совместимость крови. Старые обещания. Родовые долги. Возможность договора. Пригодность тела к линии. Вероятность наследника. Сопротивляемость клятве. Всё, что можно было назвать судьбой только в мире, где судьбу составляли поверенные. Гермиону затошнило. — Грейнджер, — сказала Панси. — Дыши. — Это насилие. — Да. — Они танцуют. — Да. — И все видят. — Нет. Они видят традицию. Это хуже. У колонны Астория отступила на полшага. Госпожа Гринграсс открыла коробочку. Даже издалека зелёные камни поймали свет. Астория не взяла серьги. Мужчина с кольцом произнёс что-то, и музыка будто на мгновение зацепилась за его голос. Гермиона почувствовала, как ритуал повернул голову. Не буквально, конечно. Но в воздухе изменилось направление давления. Теперь оно шло к Астории. Драко у южной стены тоже это почувствовал. Он выпрямился. К нему почти одновременно подошла Нарцисса. Она не брала его под руку. Не касалась. Только сказала что-то, не поворачивая головы. Драко ответил. Нарцисса посмотрела на него, и даже через весь зал Гермиона увидела: это был не приказ. Хуже. Предложение, в которое уже заложили последствия отказа. Драко пошёл через зал. Не к Астории. К Гермионе. Панси рядом с ней негромко сказала: — О, вот теперь грязь стала интересной. — Что он делает? — Надеюсь, что думает быстрее, чем выглядит. Драко остановился перед Гермионой, и его поклон был безупречен. Слишком безупречен. Так кланялись не женщине, а залу, которому показывали, что все правила соблюдены ровно настолько, чтобы их можно было испортить изнутри. — Мисс Грейнджер, — сказал он. — Потанцуете? Гермиона посмотрела на него так, что кто-то более благоразумный, возможно, передумал бы. Драко не передумал. — Вы с ума сошли? — Вероятно. — Сейчас? — В моей семье плохое чувство времени. — Астория. — Именно. Он протянул руку. Не схватил. Не потребовал. Просто дал возможность принять или отказать. В этом жесте было столько намеренной, почти злой вежливости, что Гермиона поняла: он тоже помнит слова Астории. Помнит горло. Помнит, что неправильное спасение иногда становится новым замком. — Если я выйду с вами, — сказала она тихо, — ритуал обратит внимание на нас. — Он уже обратил. — Почему? — Потому что вы стоите здесь с меткой свидетельницы, лепестком Ордена и магией, которую он не умеет читать. А я — наследник семьи, которую сегодня пытаются поставить в договор. Мы для этой дряни как открытая рана в приличном платье. — Прекрасная формулировка. — Я старался. Музыка ударила глубже. Гермиона почувствовала, как шаг сам просится вперёд. Нет. Она вложила руку в его ладонь сама. Осознанно. Драко сжал её пальцы ровно на секунду сильнее, чем требовал танец, и вывел в круг. По залу прошёл шёпот. Не громкий. Не резкий. Чистокровный мир умел шептать так, что звук не нарушал музыку, но резал репутацию быстрее ножа. Гермиона услышала своё имя, не произнесённое полностью. Услышала слово «магглорождённая», сказанное мягко, почти сладко. Услышала «Малфой» в чужих зубах. Услышала, как кто-то тихо рассмеялся, когда их руки соединились. Драко услышал тоже. — Не слушайте. — Поздно. — Тогда выбирайте, что именно бесит вас сильнее. Это помогает не подчиняться ритму. — Спасибо за семейную мудрость. — Всегда пожалуйста. Они начали танцевать. Гермиона умела танцевать достаточно, чтобы не наступить ему на ноги и не выглядеть жертвой. Но этот танец не был просто танцем. Пол скользил под шагами так, будто подсказывал направление. Музыка пыталась вложить в тело привычный рисунок: шаг, поворот, приближение, ответ. Мужская рука на талии. Женская ладонь в мужской ладони. Круг. Возврат. Подчинение ритму, которое можно было назвать гармонией, если не чувствовать, как чужая магия пробует дышать вместо тебя. Драко держал её правильно. Не слишком близко. Не слишком далеко. Но между ними всё равно стояла оранжерея, незавершённый поцелуй, его взгляд на её губах и тот идиотский ответ «да», когда она спросила, что было ошибкой — почти-поцелуй или то, что он остановился. — Что вы делаете? — спросила Гермиона, когда они повернулись, и зал на мгновение стал белым кругом лиц. — Вывожу вас из зоны выбора. — Мы в самом центре. — Именно. Ритуалы старых семей обожают очевидное. Иногда спрятаться можно только в том месте, которое он считает сценой. — Это звучит как план человека, выросшего среди проклятых цветов. — У меня было тяжёлое детство. — Не начинайте. — Вы спросили. — Я спросила, что вы делаете, а не предложила открыть вечер семейных травм. Он почти улыбнулся. Почти. Но музыка снова изменилась. Гермиона почувствовала, как холодный палец ритуала пробрался под защиту Мириам. Янтарная смесь уже выдыхалась. Магия скользнула по её крови и споткнулась. Не нашла рода. Не нашла древней линии. Не нашла ожидаемого ответа. Вместо этого наткнулась на лепесток с чёрной каймой, на ожог свидетельницы, на след от цветка, на чужое платье, на Ромашкин крик, на Асторин отказ, на всё то, что за последние дни стало частью Гермиониной кожи. Ритуал заинтересовался. Пол под ногами стал мягче. Гермиона сбилась на полшага. Драко удержал. — Смотрите на меня, — сказал он. — Не командуйте. — Тогда не падайте. — Я не… Следующий поворот почти вырвал воздух из лёгких. На секунду зал исчез. Перед глазами мелькнула не реальная сцена, а чужая: белое платье, руки на талии, мать у двери, музыка за стеной, голос — тело само поймёт. Гермиона резко вдохнула, но вдох не стал её собственным. Музыка вошла под рёбра и попыталась сделать там место. Драко притянул её ближе. Теперь уже слишком близко для приличного танца. — Грейнджер. — Я слышу её. — Кого? — Музыку. Она… — Знаю. — Нет, не знаете. — Знаю, — сказал он жёстче. — В тринадцать лет меня заставили стоять в этом круге и смотреть, как ритуал выбирает девочек по родовым спискам, пока взрослые называли это воспитанием вкуса. Смотрите на меня. Гермиона подняла взгляд. Его лицо было близко, холодное снаружи и напряжённое до боли внутри. Он больше не играл в безупречного наследника. Не здесь, не на таком расстоянии. В серых глазах было то же, что в оранжерее: злость, стыд, слишком много знания и слишком мало мест, где это знание можно было положить, чтобы оно не резало руки. — Астория, — прошептала Гермиона. Драко повернул их так, чтобы она увидела дальнюю колонну. Госпожа Гринграсс уже держала зелёные камни у лица дочери. Астория не отступала. Она стояла ровно, бледная, почти прозрачная, но её руки были свободны. Панси оказалась рядом и сказала что-то с такой улыбкой, что мужчина с кольцом резко повернулся к ней. На один драгоценный миг внимание ритуала дрогнуло. — Панси её задержит, — сказал Драко. — Недолго. — Нужно… — Да. — Что? — Сбить привязку. — Как? Он посмотрел на неё. Слишком прямо. И Гермиона поняла раньше, чем он сказал. Нет. Не поняла. Почувствовала. — Поцелуй вне договора, — произнёс Драко тихо. — Старый способ испортить считывание. Не отменяет ритуал. Сбивает направление. Если я поцелую вас, ритуал на несколько минут перестанет тянуть меня к предполагаемой партии и попытается понять, что за невозможная связь появилась в круге. Гермиона почти рассмеялась. От ужаса, злости и абсурдности. — Как удобно. — Да. — Конечно. Магическая необходимость. Великолепно. — Я не сказал, что это хорошая идея. — Вы всегда так говорите перед тем, как почти что-то сделать? — Обычно после. Пол снова качнулся. Музыка стала сладкой. Слишком сладкой. Запах горелого сахара, едва уловимый, прошёл под белыми цветами. Гермиона увидела, как одна из молодых девушек в танце побледнела и всё равно улыбнулась партнёру. Её рука дрожала. На шее под кружевом проступило красное пятно, похожее на след от застёжки. Ритуал усиливался. — Не здесь, — сказала Гермиона. — Я знаю. Драко развернул её из круга так гладко, что со стороны это выглядело частью танца. Один поворот. Второй. Шаг назад. Его рука на её талии стала крепче, но не грубее. Он провёл её к краю зала, мимо колонны с белыми цветами, мимо зеркала, где их отражение на секунду показало не танцующую пару, а две фигуры, связанные тонкой белой линией от горла к запястью. Гермиона моргнула. Отражение исчезло. — Вы видели? — спросила она. — Да. — Что это было? — То, почему нам нужно уйти сейчас. Они вышли через узкий боковой проход за музыкальной нишей. Никто не остановил. Или остановить не успели. Коридор оказался почти тёмным, с низким потолком, гобеленами на стенах и запахом пыли, воска и старого камня. Музыка сюда доходила приглушённой, но не исчезала. Она билась в стенах, как сердце за закрытой дверью. Гермиона сразу отступила от Драко. Слишком быстро. Слишком поздно. Он заметил. — Я не собираюсь набрасываться на вас. — Утешительно. — Но если будем спорить долго, ритуал снова нас найдёт. — Вы хотите, чтобы я сейчас просто согласилась? — Нет. Я хочу, чтобы вы приняли решение быстрее, чем магия сделает его за нас обоих. Эта фраза остановила сильнее любого приказа. Музыка тянулась по коридору тонкой нитью. Гермиона чувствовала, как она ищет её колени, рёбра, дыхание. Как пытается вернуть в зал. Как спрашивает не словами: с кем ты совместима, кому тебя отдать, какой договор прочтёт твоё тело, если кровь молчит? Она ненавидела, что Драко прав. Ненавидела, что его губы уже были частью этого решения ещё до того, как он произнёс объяснение. Ненавидела, что тело помнило оранжерею лучше, чем должно было. — Это будет только магия, — сказала она. Ложь прозвучала плохо. Драко усмехнулся без веселья. — Если вам от этого легче. — Не делайте вид, что вам всё равно. Он замолчал. Потом сделал шаг ближе. Не касаясь. — Мне не всё равно. Это было хуже. Гермиона подняла глаза. В коридоре свет падал от одной настенной лампы, и его лицо из-за этого казалось резче: скулы, тень под глазами, линия губ, слишком жёсткая для человека, который только что сказал что-то почти честное. В зале за стеной играла музыка, выбирающая кровь. Здесь, в узком коридоре, выбор всё ещё помещался между двумя вдохами. — Вы можете сказать «нет», — сказал он. — Я знаю. — Нет, Грейнджер. Именно сейчас важно, чтобы вы знали не головой. Он не двигался. И именно поэтому она подошла первой. Не полностью. На полшага. Достаточно, чтобы расстояние стало уже не безопасным, но ещё не отменённым. — Если это станет вашим очередным благородным самопожертвованием, я вас ударю. — Наконец-то ясные условия. — Драко. Он выдохнул. Когда она произносила его имя, что-то в нём всё ещё напрягалось, будто имя было не обращением, а рукой на старом шраме. — Я хочу поцеловать вас, — сказал он тихо. — И это очень мешает чистоте эксперимента. Гермиона почувствовала, как воздух вышел из груди не сразу. Глупо было удивляться. Невозможно было не удивиться. Она могла бы ответить резко. Должна была. Могла бы спрятаться за Асторию, ритуал, угрозу, музыку, всю эту грязную магическую необходимость, которая делала желание удобным и опасным одновременно. Но в узком коридоре, где стены держали чужие тайны и музыка пыталась вытащить их обратно в зал, у неё вдруг не осталось сил на красивую ложь. — Да, — сказала она. — Мне тоже. Он не улыбнулся. Да и не должен был. Просто в его лице что-то дрогнуло, и это было почти неприлично: не радость, не победа, а короткое, жёсткое узнавание, будто оба наконец перестали делать вид, что почти-поцелуй в оранжерее был только ошибкой освещения и злости. Драко коснулся её лица. На этот раз коснулся. Пальцы легли на щёку осторожно, но без робости. Холодные после зала, чуть напряжённые. Гермиона не отступила. Его большой палец задержался у скулы, и это прикосновение оказалось слишком настоящим на фоне всей магии, которая пыталась сделать тела чужой грамотой. — Скажите ещё раз, — попросил он. Гермиона поняла. Не ради романтики. Ради границы. — Да. Он наклонился. Первый поцелуй не был нежным. Не потому, что в нём не было осторожности, а потому что нежность пришла бы слишком поздно для того, что уже горело между ними. Он коснулся её губ сначала коротко, почти как проверкой, и в тот же миг музыка за стеной сорвалась с ритма. Коридор дрогнул. Гермиона почувствовала, как что-то холодное в груди, пытавшееся тянуть её обратно в круг, лопнуло тонко и болезненно. Она вцепилась пальцами в его мантию. Не для равновесия уже. Драко сделал вдох, будто собирался отстраниться, но она не дала. Не удержала силой. Просто ответила, и ответ вышел злее, честнее, глубже, чем она позволила бы себе при свете. Их губы снова встретились, уже без пробного расстояния. Его рука скользнула к её затылку, пальцы вошли в волосы, нарушая аккуратную собранность, и Гермиона почувствовала, как шпилька падает где-то на каменный пол с тихим звоном. В этом поцелуе не было ничего мягко-спасительного. Он был как спор, который наконец перестал притворяться словами. Драко целовал её так, будто одновременно хотел доказать, что контролирует себя, и уже знал, что проиграл. Гермиона отвечала так, будто ненавидела саму возможность быть использованной магией и всё равно выбирала этот рот, эти пальцы, этот горячий, неровный вдох у своих губ не потому, что ритуал требовал, а потому что её собственное тело, чёрт возьми, тоже имело право хотеть без договора. Магия ударила по ним сбоку. Не болью. Светом. Белая линия вспыхнула между их запястьями, потом резко оборвалась. В зале музыка сбилась на один такт. Где-то за стеной кто-то вскрикнул. Гермиона почувствовала, как ритуал пытается прочесть поцелуй и не может: чистокровный наследник, магглорождённая свидетельница, связь без соглашения, желание без разрешения, привязка, которую никто не прописывал. Система захлебнулась неприличием. Драко оторвался первым. Не далеко. Их дыхание смешивалось. Его лоб почти касался её лба. Рука всё ещё держала её затылок, а другая лежала у её талии, не ниже, но достаточно близко, чтобы она чувствовала тепло через ткань. — Сработало? — спросила Гермиона. Голос был слишком низким. Слишком не её. Драко посмотрел на её губы. Потом заставил себя поднять взгляд. — Да. — Вы уверены? — Если бы не сработало, я бы сейчас не думал, как ужасно хочу сделать это снова. Гермиона закрыла глаза на секунду. — Малфой. — Вот. Уже лучше. Когда вы называете меня по фамилии, кажется, что у нас ещё есть шанс на благоразумие. — Не уверена. Он выдохнул почти смех. Но смех оборвался, когда Гермиона почувствовала жжение на шее. Сначала лёгкое. Потом острое. Она резко коснулась кожи у основания горла. — Что? Драко побледнел. — Не двигайтесь. — Что там? Он осторожно убрал её руку. На его пальцах не было крови. Но взгляд стал таким, что Гермиона сразу поняла: хуже было бы, если бы кровь была. — Драко. Он достал палочку и вызвал маленькое зеркало из воздуха. Серебристая поверхность дрогнула перед ней. На шее, чуть ниже линии горла, проявился белый знак. Не нарцисс полностью. Только контур лепестков, тонкий, почти прозрачный, будто кто-то приложил к коже холодный цветок и на секунду оставил отпечаток. В центре знака была чёрная точка, такая же, как на её ладони после оранжереи. Знак не держался долго. Он вспыхнул, стал ярче, затем начал бледнеть. Но Драко успел увидеть. И Гермиона тоже. — Нет, — сказала она тихо. — Грейнджер… — Нет. Она отступила, и на этот раз он отпустил сразу. Музыка за стеной уже выправилась. Ритуал продолжался, но иначе: более нервно, с тонкой трещиной в красоте. Значит, поцелуй действительно сбил часть привязки. Но на её коже только что появился знак Ордена — или того, что стояло за Орденом, под ним, вокруг него, в цветах, платьях, лепестках, приглашениях и проклятых правилах свидетельницы. — Они это сделали, — сказала Гермиона. — Не обязательно. — Не защищайте их. — Я не защищаю. Я говорю, что знак мог появиться от столкновения магий. Ритуал, лепесток, метка, поцелуй… — Вы сейчас перечисляете достаточно причин, чтобы ни одна из них не звучала виновной. Он замолчал. Хорошо. Значит, понял. Гермиона коснулась шеи. Знак почти исчез, но кожа оставалась холодной, как после льда. — Это было проверкой. — Да. — Не только нашей. — Да. Она рассмеялась тихо, зло. — Как прекрасно. Первый поцелуй в моей жизни, который можно внести в протокол как магическую помеху старому брачному ритуалу. Драко посмотрел на неё странно. — Первый? Гермиона поняла, как прозвучало, и раздражение ударило по лицу жаром. — Не первый вообще. Первый с вами. Не делайте такое лицо. — Какое? — Невыносимое. — Я молчу. — Вы молчите самодовольно. — Это мой природный дефект. Она почти улыбнулась. Почти. И это было опасно, потому что на секунду коридор снова стал не местом магической проверки, а местом, где он стоял близко, её волосы распались из причёски, губы горели, а его пальцы, кажется, всё ещё помнили её затылок. Драко тоже это понял. Он отступил на шаг. — Нужно вернуться. — Да. — Астория. — Да. Гермиона подняла шпильку с пола. Руки дрожали не от страха, и это бесило сильнее. Она кое-как закрепила волосы, хотя несколько прядей всё равно выбились у лица. Драко заметил, но ничего не сказал. Мудро. Возможно, инстинкт самосохранения у него всё-таки существовал. Перед выходом в зал он остановил её. — Грейнджер. — Что? — То, что это было нужно, не делает это только необходимостью. Она посмотрела на него. На этот раз без защиты словами. — Я знаю. Они вернулись в зал не вместе. Драко вышел первым, через боковую арку у музыкальной ниши, и через несколько секунд оказался у южной стены так, будто никогда её не покидал. Гермиона вышла позже, с другой стороны колонны, и сразу поняла: часть людей заметила. Не все. Достаточно. Панси увидела первой. Её взгляд скользнул по Гермиониным волосам, по губам, по шее, где знак уже исчез, но, кажется, оставил холодную память. Потом Панси медленно подняла бровь. Гермиона мысленно пообещала себе когда-нибудь отомстить за эту бровь. Но сейчас было не до неё. У колонны Астория стояла без зелёных камней. Панси оказалась рядом с ней, держа в руке бокал воды, и говорила что-то матери Гринграсс с таким видом, будто обсуждает не вмешательство в брачный договор, а качество скатертей. Мужчина с кольцом исчез. Или отступил. Госпожа Гринграсс смотрела на Драко. Драко не смотрел на неё. Он подошёл к Астории. Зал замедлился. Гермиона стояла у колонны и считала руки. Госпожа Гринграсс подняла подбородок. — Господин Малфой, — сказала она достаточно громко, чтобы услышали ближайшие гости. — Моя дочь сегодня необычайно упряма. Возможно, вы убедите её не пренебрегать приличиями. Драко поклонился. Не ей. Астории. — Мисс Гринграсс, — произнёс он. — Вы позволите пригласить вас не на танец? Вокруг стало тихо так быстро, что музыка на мгновение показалась неприлично громкой. Астория посмотрела на него. Гермиона не знала, поняла ли она сразу. Но в её лице мелькнуло что-то живое, острое, почти смешок. — С радостью, — сказала она. — Я ужасно устала от музыки. Драко предложил ей руку. Не для танца. Для выхода из круга. Астория положила пальцы на его рукав сама. Это увидели все. Госпожа Гринграсс напряглась. Её рука пошла к горлу дочери, но Панси, будто случайно, шагнула между ними с бокалом в руке и пролила воду на край зелёного платья. — О, какая досада, — сказала Панси. — Простите, у меня с детства тяжёлые отношения с материнскими жестами. Госпожа Гринграсс побледнела от ярости. — Мисс Паркинсон. — Да, это я. Очень неприятно, знаю. Драко тем временем увёл Асторию с танцевального круга к целительнице Виллаби. Не быстро. Не скрытно. Почти официально. И именно это сбило ожидание зала: он не отверг её публично, не принял, не объявил, не согласился. Он сделал невозможное для брачного сезона — превратил предполагаемую пару в человеческий разговор. Нарцисса наблюдала с дальней стороны зала. На её лице не было ни гордости, ни тревоги. Только внимание. Гермиона вдруг поняла, что мать Драко не знала точно, что он сделает. Возможно, надеялась. Возможно, рассчитывала. Возможно, поставила его в комнату с достаточным количеством дверей и ждала, какую он откроет. Но выбор всё равно был его. И это, к несчастью, тоже имело значение. Музыка сменилась. Ритуал выбора не исчез, но его первый круг был испорчен. Несколько девушек вышли из танца раньше положенного. Одна прижалась к матери и заплакала, и мать — к удивлению Гермионы — не оттолкнула её, а закрыла собой от партнёра. Другая сняла перчатки и бросила их в стоящую у стены вазу с белыми розами. Белые лепестки в вазе мгновенно посерели. По залу пошёл шёпот. Теперь уже другой. Не только о Гермионе и Драко. О сбое. О дурном знаке. О том, что брачный сезон начался с неправильной ноты. Гермиона стояла среди белых цветов и чувствовала на шее место исчезнувшего знака. Кожа там была холодной. Метка на ладони, наоборот, горела. Лепесток в кармане стал тяжёлым, как маленькая монета, которой уже заплатили за вход туда, куда она не просилась. Панси подошла к ней через несколько минут. — У тебя вид женщины, которая целовалась с магической пользой и теперь хочет кого-нибудь убить за формулировку. Гермиона закрыла глаза. — Я тебя ненавижу. — Да, но сейчас не за это. — Панси. — Знак был? Гермиона резко посмотрела на неё. — Ты знала? Панси перестала улыбаться. — Я подозревала. — Что именно? — Что ритуал может признать тебя не просто помехой, а свидетелем связи. Не участницей договора. Не невестой. Не парой. Чем-то третьим. — Орден? — Возможно. — Не играй со мной. — Я не играю. Если бы играла, сказала бы что-нибудь изящнее. Белый знак мог быть реакцией Ордена. Мог быть реакцией старого ритуала на невозможный союз. Мог быть реакцией Нарциссиных цветов, твоего лепестка или того чёртова платья, которое, как я слышала, теперь тоже решило вести светскую жизнь через потолок. — Великолепно. Все виноваты, никто конкретно. — Добро пожаловать в чистокровную политику. Гермиона посмотрела туда, где Драко стоял рядом с Асторией и целительницей. Астория что-то говорила ему, и Драко слушал серьёзно, без привычной холодной защиты. В какой-то момент Астория подняла руку, видимо, чтобы остановить его от лишней помощи, и он действительно остановился. Хорошо. Плохо. Слишком много всего сразу. — Он вас поцеловал? — спросила Панси тише. — Это было необходимо. — Это не ответ на мой вопрос. — Да. Панси кивнула. — И ты его? Гермиона долго молчала. — Да. — Вот теперь плохо. — Спасибо. — Не потому, что он Малфой. Это слишком скучная причина. Плохо потому, что теперь они будут пытаться понять, можно ли использовать ваше желание как доказательство, ключ или верёвку. — Кто они? Панси посмотрела на зал. — Все. Позднее Гермиона почти не помнила остаток бала связно. Она помнила отдельные куски: Нарцисса произносит короткую речь о памяти, восстановлении и ответственности, и в зале никто не решается назвать смерть Люциуса трагедией слишком громко. Андромеда стоит у северного выхода, как обещала, и однажды просто берёт за руку девочку в бледно-голубом платье, когда та начинает дышать слишком быстро. Мать Забини тихо говорит с мужчиной, после чего тот бледнеет и уходит, не закончив бокал. Панси смеётся слишком громко рядом с госпожой Гринграсс, мешая ей приблизиться к Астории второй раз. Астория сидит у окна, пьёт настой и выглядит так, будто каждую минуту платит за то, чтобы оставаться в комнате на своих условиях. Драко больше не подходил к Гермионе. Это было правильно. Это раздражало. Это спасало их обоих от шёпота, который всё равно уже начался. Когда бал закончился, белые цветы в зале выглядели уставшими. Некоторые потемнели по краям. Один нарцисс у выхода почернел полностью, но никто, кроме Гермионы, кажется, не заметил. Или все заметили и сделали вид, что это часть декора. У кареты Фонда её догнала Нарцисса. — Мисс Грейнджер. Гермиона обернулась. — Госпожа Малфой. Нарцисса была в тёмной мантии, с лицом спокойным и слишком бледным. За её спиной слуги снимали белые ленты с перил. Где-то в здании глухо смеялись мужчины, которым всё ещё казалось, что вечер просто прошёл неудачно, а не треснул по основанию. — Вы вмешались. — Не первая. — Это не обвинение. — С вами сложно отличить. Нарцисса чуть склонила голову. — Справедливо. Гермиона ждала. Нарцисса посмотрела на её шею. — Знак проявился? — Вы знали? — Предполагала. — Все сегодня что-то предполагали. Как удобно. — Вы предпочли бы, чтобы я солгала? — Я предпочла бы, чтобы хоть одна женщина в вашем круге перестала использовать незнание других как материал для проверки. Нарцисса не ответила сразу. — Знак не означает принадлежности. — А что означает? — Что вас заметили. Гермиона усмехнулась. — Очаровательно. Я была недостаточно заметной раньше? — Не людьми. Холод прошёл по спине. — Кем? Нарцисса посмотрела на закрывающиеся двери зала. — Старые договоры редко умирают тихо, мисс Грейнджер. Иногда, когда их сбивают, они начинают искать не того, кто подписал, а того, кто помешал подписи стать судьбой. — Это предупреждение? — Да. — Или угроза? — Нет. — Почему я должна вам верить? — Не должны. Нарцисса посмотрела на неё снова. — Но сегодня вы увидели достаточно, чтобы понимать: ваша неверие не делает вас невидимой. Гермиона шагнула ближе. — Если Орден попытается использовать то, что произошло между мной и Драко… — Орден не единственный, кто умеет использовать. — Это не ответ. — Это самый честный ответ на ночь, когда вы поцеловали моего сына в доме, полном ритуалов, и старый зал на секунду забыл, кого должен был выбрать. Гермиона почувствовала, как лицо вспыхнуло жаром. — Мы сделали это, чтобы сбить привязку. — Разумеется. — Не смейте. Нарцисса посмотрела на неё без насмешки. — Я не смею. Я просто не настолько невежлива, чтобы назвать необходимость единственной причиной. Гермиона сжала пальцы. — Вы всё превращаете в партию. — Нет. Партия уже была. Я всего лишь умею видеть фигуры на доске. — А людей? На этот раз Нарцисса молчала дольше. — Иногда, — сказала она наконец. — Когда они перестают быть моими. Это было почти признанием. И почти чудовищем. Дома Гермиону встретила тишина. Не хорошая. Настороженная. Мириам сидела на кухне, но не одна. Напротив неё лежал раскрытый кусок серой ткани, несколько серебряных игл, банка с солью и тот самый чёрный стежок со словом слышали. Теперь рядом с ним появился второй. Белый. Свежий. Не почерневший. Гермиона остановилась в дверях. — Откуда? Мириам подняла глаза. — Упал десять минут назад. — Что на нём? — Ничего. Пока. Гермиона подошла. Лепесток с чёрной каймой в её кармане нагрелся. Ожог на ладони ответил тупой болью. Мириам заметила её лицо и резко встала. — Что случилось? Гермиона не успела ответить. Белый стежок на столе дёрнулся. На нём проступили буквы. Не слышали. Другое слово. видели Мириам медленно перевела взгляд на Гермиону. — Что они видели? Гермиона коснулась шеи, где знак уже исчез. Кожа снова стала холодной. С верхнего этажа донёсся слабый скрип двери опасной комнаты. Один раз. Потом второй. И из-за закрытой двери, через все швы, руны и серебряные точки, почти неслышно потянулась музыка бала.