Орден святой Нарциссы

Музыка шла из комнаты опасных предметов так тихо, что сначала её можно было принять за шум в ушах. После бала у Гермионы действительно звенело в голове: от свечей, от чужих голосов, от ритуала, который пытался влезть ей под кожу, от поцелуя, который уже невозможно было честно списать на магическую необходимость. Она стояла на кухне Дома стекла, в помятом сером платье, с распавшимися волосами и холодной отметиной на шее, и несколько секунд просто слушала, как из-за закрытой двери наверху тянется та самая мелодия. Не полностью. Не громко. Только кусок. Несколько нот, повторяющихся по кругу, будто платье запомнило не музыку, а приказ, который прятался под ней. Мириам подняла палочку. — Скажи мне, что это не то, что я думаю. — Это музыка с бала. — Чудесно. Платье теперь ещё и меломан. Белый стежок на столе дрогнул. Слово видели стало темнее, будто кто-то нажал на буквы раскалённой иглой. Рядом лежал первый, чёрный, со словом слышали. Два маленьких куска ткани, две мерзкие записки из комнаты, которая вообще не должна была уметь переписываться с кухней. Гермиона не двинулась сразу. Это было странно. Обычно тело уже само бросалось наверх, к угрозе, к двери, к источнику шума. Но сейчас она стояла, и часть её всё ещё была в коридоре за бальным залом: пальцы на тёмной мантии, горячее дыхание у губ, короткое «да», сказанное не для магии, а для границы, которую они оба боялись перейти без разрешения. И потом знак на шее. Белый, тонкий, холодный. Как чужая печать поверх собственного выбора. — Гермиона, — сказала Мириам. Гермиона моргнула. — Да. Я здесь. — Вот именно это меня и пугает. Ты вроде здесь, но лицо такое, будто половина тебя осталась в каком-то проклятом коридоре. — Не сейчас. — А когда? Когда платье начнёт танцевать по лестнице? Музыка наверху стала громче на один такт. Ромашка вскрикнула в нижней комнате. Сара выскочила оттуда босиком, в одной старой кофте поверх ночной рубашки, с палочкой в руке и таким лицом, будто готова была убить хоть платье, хоть бал, хоть весь брачный сезон, если он посмеет спуститься ниже. — Она проснулась. Горло опять темнеет. — Запри её комнату изнутри, — сказала Мириам. — Там уже заперто. — Тогда запри ещё раз. Иногда магии надо объяснять, что она дура, несколько раз подряд. Сара кивнула и исчезла обратно. Гермиона наконец двинулась к лестнице, но Мириам схватила её за руку. — Нет. — Мириам. — Ты только что пришла с бала, на тебе свежая метка, на шее хрень, которую ты ещё даже не дала мне нормально посмотреть, а платье, судя по всему, именно тебя и видело. Ты сейчас не полезешь к нему первой. — Оно связано с Ромашкой. — Оно связано со всем, что попадается ему под тканевую задницу. И сейчас оно играет музыку, после которой у девочки тело начинает вспоминать, как его вели к договору. Я пойду. — Оно жрёт защиту. — А я жру терпение. Посмотрим, кто быстрее. Мириам пошла наверх не торопясь. Это было её способом не показывать страх. Гермиона знала. Слишком хорошо знала. Когда Мириам действительно боялась, она становилась почти будничной: поправляла рукав, проверяла палочку, ругалась под нос не для храбрости, а чтобы не дать тишине стать слишком умной. Гермиона всё равно пошла за ней. Не вплотную. На несколько ступеней ниже. Комната опасных предметов была закрыта, но под дверью пробивался тонкий белый свет. Семь серебряных точек, поставленных женщиной в серой вуали, дрожали на дереве, как застёжки на горле человека, который пытается не задохнуться. Музыка шла изнутри. Теперь ясно. Это был не отголосок бала, а его уродливый маленький двойник: те же струны, тот же мягкий ритм, но без красоты. Голая механика. Шаг. Поворот. Подчинение. Возврат. Мириам остановилась у двери. — Слышишь, дрянь? — сказала она негромко. — У нас после полуночи танцы только по предварительной записи. Изнутри что-то ударило. Не в дверь. В стену. В извести рядом с косяком появилась тонкая трещина, а из неё полезла белая нить, живая, слепая, похожая на мокрый корешок. Она потянулась к Гермионе. Мириам ударила по ней серебряным швом. Нить зашипела и свернулась. — Она тянется к тебе, — сказала Мириам. — Я заметила. — Конечно. Ты же у нас внимательная. Особенно когда тебя почти целуют в коридорах. Гермиона резко посмотрела на неё. Мириам не обернулась, но по её плечам было видно: попала. — Панси сказала? — Нет. У тебя лицо кричит громче Панси. — Мы не будем обсуждать это на лестнице. — Отлично. Обсудим на кухне, если доживём. Музыка снова сорвалась. На этот раз не наружу, а вниз. Гермиона почувствовала, как ритм ударил по коленям, и сразу сжала обожжённую ладонь. Боль вернула тело на место. Не полностью, но достаточно. Нить у двери дёрнулась, будто разозлилась, и на секунду из-за двери донёсся звук ткани, которую кто-то рвёт зубами. Потом всё стихло. Слишком резко. Мириам медленно наклонилась к двери и прислушалась. — Не нравится мне это. — Что именно? — Что оно перестало быть тупым. На кухне зазвенело стекло. Гермиона и Мириам почти одновременно бросились вниз. Ромашка стояла у стола. Сара держала её за плечи, но девушка не сопротивлялась. Она смотрела на два стежка — слышали и видели — и дышала мелко, с таким усилием, будто воздух стал густым. На её горле клятва опять потемнела, но теперь ветви не ползли вниз. Они поднимались к подбородку, к углам рта, будто договор пытался зажать ей не дыхание, а слова. — Она сама вышла, — сказала Сара. — Я не успела… — Оно видело, — прошептала Ромашка. Гермиона подошла медленно, чтобы не спугнуть её ещё сильнее. — Что видело? Ромашка подняла на неё глаза. — Вас. В кухне стало очень тихо. Мириам выругалась уже не тихо. — Платье видело поцелуй? Ромашка дрогнула от слова, но кивнула. — Не как человек. Как договор. Оно не понимает… ну… — Она сглотнула, и клятва на горле вспыхнула чёрным. — Не понимает, что вы хотели. Оно понимает, что связь появилась без разрешения. Гермиона почувствовала, как внутри всё неприятно сжалось. Без разрешения. Эта фраза в их мире могла означать свободу. А могла — новую угрозу. — И что теперь? — спросила Сара. Ромашка смотрела на стежок. — Теперь оно будет искать, к чему пришить. Гермиона опёрлась ладонями о стол и на секунду закрыла глаза. Очень захотелось разбить что-нибудь тяжёлое. Не ради пользы. Просто чтобы звук был честным. В этой истории всё слишком хорошо умело говорить тихо, шептать, намекать, оставлять цветы, стежки, лепестки, знаки на коже. Хотелось грубого, человеческого грохота. Хотелось, чтобы хоть одна вещь сломалась нормально. — Ладно, — сказала она. — Тогда мы не дадим. — Ты хоть понимаешь, насколько это звучит самоуверенно? — спросила Мириам. — Да. — Хорошо. Значит, прогресс есть. До утра никто уже не спал. Мириам заново укрепила дверь опасной комнаты, на этот раз не красивыми швами, а грубыми железными скобами, которые вонзались в дерево с сухим стуком. Это выглядело некрасиво, почти варварски, и Гермионе стало легче. Иногда защита должна была выглядеть не как изящная руна, а как железо, которое не спрашивает разрешения у чужой магии. Сара увела Ромашку в кухню и напоила её густым успокоительным настоем. Девушка сидела, держась за чашку обеими руками, и каждый раз вздрагивала, когда сверху скрипела доска. Но больше не плакала. Плач у неё вообще кончился где-то между платьем, балом и музыкой, которая умела вести ноги. Ближе к шести утра в дверь постучали. Не сова. Не камин. Обычный стук. Три раза, сухо, раздражённо. Мириам посмотрела на Гермиону. — Если это ещё одна святая женщина с плохими новостями, я начну брать плату за вход. Гермиона открыла сама. На пороге стояла Андромеда Тонкс. Без мантии чистокровного салона, без перчаток, без белых цветов. В старом тёмном пальто, с шарфом, завязанным кое-как, и с лицом человека, который не спал не одну ночь, а много лет подряд. В руках она держала бумажный пакет из обычной булочной. От неё пахло холодным воздухом, дымом и свежим хлебом. Этот запах оказался таким нормальным, что Гермионе на секунду стало трудно говорить. — Можно? — спросила Андромеда. — Да. Андромеда вошла, оглядела кухню, стежки на столе, банку с солью, Мириам с палочкой, Ромашку у плиты, Сару рядом с ней и Гермиону в том же сером платье, которое теперь выглядело уже не строгим, а выжатым. — Весёлая ночь, я смотрю. Мириам забрала у неё пакет. — Если там булочки, я временно готова не ненавидеть вас. — Там булочки. — Великолепно. Ненависть откладывается на пятнадцать минут. Андромеда села за стол, как человек, который не собирается соблюдать церемонии в доме, где люди и так держатся на последнем. Она посмотрела на стежки и не стала делать вид, что не понимает. — Платье слушало бал. — И видело, — сказала Гермиона. Андромеда подняла глаза на её шею. Знак уже исчез, но, видимо, не полностью для тех, кто знал, куда смотреть. Лицо Андромеды стало жёстче. — Белый след? — На пару секунд. — После поцелуя? Гермиона устала краснеть. Устала защищать то, что ещё не успела понять сама. Поэтому просто сказала: — Да. Мириам достала из пакета булочку и мрачно произнесла: — Прекрасно. Теперь об этом знают вообще все, кроме, возможно, хлеба. — Хлеб тоже скоро узнает, — сказала Андромеда. — Если слух пошёл с бала, к обеду его будут обсуждать даже лавочники. Гермиона села напротив неё. — Вы пришли из-за слуха? — Из-за знака. Слухи — это просто грязь на сапогах. Их можно отмыть, если не жалко воды. Знак хуже. — Что он значит? Андромеда не ответила сразу. Она достала из кармана маленькую жестяную коробку, открыла, взяла оттуда сигарету, посмотрела на Ромашку и убрала обратно. — Не здесь. — Можно, — тихо сказала Ромашка. Андромеда покачала головой. — Нет. Не потому что ты слабая. Потому что я не хочу, чтобы этот дом пах ещё и моей дурной привычкой. Мириам фыркнула. — Наконец-то кто-то с минимальной культурой самоуничтожения. Андромеда посмотрела на Гермиону. — Белый знак на шее не делает тебя участницей Ордена. Пока. Но он делает тебя видимой для старых женских связей. Не для всех. Для тех, которые завязаны на свидетельство, отказ и нарушение брачного круга. После вчерашнего ритуала ты не просто наблюдательница. Ты человек, через которого можно доказывать, что договор можно сбить без крови старого рода. — То есть меня можно использовать. — Да. Прямота Андромеды отличалась от прямоты Нарциссы. У Нарциссы «да» всегда звучало как дверь, за которой уже приготовили несколько следующих комнат. У Андромеды оно было проще. Грубее. Как удар по столу. — Я пришла, — продолжила она, — потому что Цисси тебе этого не скажет так, как надо. — Почему? — Потому что она скажет правду так аккуратно, что ты сама подставишь шею, решив, что всё ещё выбираешь. Ромашка подняла глаза. Сара замерла рядом с плитой. Гермиона почувствовала, как слова вошли в кухню тяжело, без всякой красоты. — Вы говорили, что Нарцисса опасна. — Да. Но не потому, что она жестокая. Мириам поставила чайник на стол. — Вот тут я бы поспорила. — Она жестокая, — сказала Андромеда. — Просто это не главное. Жестоких людей легко распознать, если они не слишком тупы. Цисси опасна, потому что умеет сделать жестокость похожей на заботу. И хуже — иногда это правда забота. Гермиона молчала. Андромеда взяла чашку, но не стала пить. — Вот в этом вся мерзость. Она не врёт полностью. Она правда спасала. Правда закрывала двери перед теми, кто ломал женщин. Правда вытаскивала девочек из домов, где их собирались продать под видом помолвки. Правда держала сына живым там, где другие матери уже хоронили детей. Но каждый раз, когда она спасала, она что-то оставляла в своей руке. Ключ. Имя. Долг. Молчание. Возможность в следующий раз сказать: я знаю, как лучше, потому что в прошлый раз ты выжила благодаря мне. Ромашка сжала чашку так сильно, что костяшки побелели. Гермиона увидела это. Андромеда тоже. — Прости, — сказала она девушке. Ромашка качнула головой. — Нет. Говорите. И в этом было больше взрослости, чем в половине женщин на вчерашнем балу. Андромеда продолжила уже тише: — Круг матерей существовал задолго до войны. Никакой святой Нарциссы тогда не было. Была грязная, старая, очень практичная женская сеть. Не красивая. Без нимбов. Без этих идиотских белых лепестков на столах. Кто-то передавал ключ от задней двери. Кто-то менял зелье в ночном стакане. Кто-то учил девочек прятать палочку в корсете. Кто-то подкупал домовиков. Кто-то бил мужа сковородой по голове и говорил соседям, что он упал. — Это звучит… — начала Сара и не закончила. — Нормально? — Андромеда горько усмехнулась. — Да. Потому что раньше это было ближе к жизни. Грязнее, проще, честнее. Женщины спасали женщин не потому, что строили новый мир, а потому что старый мог убить их к утру. — А потом? — спросила Гермиона. — Потом была война. Потом Цисси солгала смерти. Потом половина чистокровного мира решила, что раз она смогла обмануть чудовище ради сына, значит, она понимает то, чего не понимают остальные. Её поступок стал удобной легендой. А легенды — это всегда опасно, Гермиона. Они сначала помогают людям дышать, а потом начинают требовать, чтобы под них подгоняли живых. Мириам села рядом, уже без шуток. — Круг изменился после войны? — Да. Раньше он спасал. Не всегда правильно. Не всегда чисто. Но цель была простая: вытащить живую из комнаты, где ей могут не дать пережить ночь. Теперь часть женщин хочет не просто вытаскивать. Они хотят судить. Карать. Переписывать правила. Решать, какие семьи можно ломать, какие договоры возвращать, кого объявить угрозой, кого — символом. — И Нарцисса? Андромеда провела пальцами по краю чашки. — Цисси думает, что она удерживает их от худшего. — А на самом деле? — На самом деле они удерживают её в центре, потому что им выгодно иметь святую. Святая отвечает за грязь лицом. Пока все смотрят на неё, другие женщины могут делать вещи, которые потом удобно назвать волей Ордена, заботой Фонда или «необходимой мерой». Гермиона вспомнила ужин. Серебряную чашу. Лепестки. Женщин, которые говорили о выводе без согласия так, будто обсуждали сложную операцию. Не злые. Не святые. Уставшие, умные, опасные. И Панси, которая сказала: «Я уже часть этого». — Панси хочет власти, — сказала Гермиона. — Конечно хочет. — Вы это говорите спокойно. — А как надо? Падать в обморок? Панси умная, злая и слишком хорошо помнит, каково это — быть девочкой в доме, где твоё будущее обсуждают за соседним столом. Такие женщины либо ломаются, либо решают однажды сесть за стол первыми. — Она станет как Нарцисса? — Нет. Хуже. Нарцисса всё ещё верит в красоту. Панси верит только в эффективность. Мириам присвистнула. — Вот это характеристика. — Это предупреждение. Гермиона встала и подошла к окну. На улице уже светало. Мокрый серый Лондон выглядел почти честным: грязная мостовая, кривой забор, холодные стены соседних домов, птица, копающаяся в луже. Никаких белых цветов, никаких свечей, никаких ритуалов, только утро после ночи, в которой люди снова сделали слишком много вид, что всё под контролем. На шее оставался холод. Не знак уже. Память о знаке. — Почему вы пришли ко мне, а не к Нарциссе? — спросила Гермиона. — Потому что Цисси уже знает всё, что я ей скажу. Просто не согласится с тем, как я это назову. — А мне вы хотите что сказать? Андромеда поднялась. Она выглядела старше, чем на ужине. Или на ужине свечи и злость делали её моложе. Здесь, в кухне Дома стекла, с усталостью, булочками и проклятыми стежками на столе, она была просто женщиной, у которой забрали слишком много и которая не собиралась из-за этого говорить мягче. — Если ты войдёшь глубже, они начнут использовать твою репутацию. Не потом. Уже начали. — Кто? — Женщины, которым удобно, чтобы Гермиона Грейнджер была рядом с ними. Героиня войны. Магглорождённая. Защитница. Человек, которому верят те, кто никогда не поверил бы Малфоям, Паркинсонам или Забини. Ты для них не просто свидетельница. Ты чистая ткань, которой можно накрыть грязный стол. Гермиона резко обернулась. — Я не чистая ткань. — Я знаю. Они — нет. Или делают вид, что не знают. Сара тихо сказала: — После бала уже приходили письма. Все посмотрели на неё. Гермиона нахмурилась. — Какие письма? Сара смутилась, но не отступила. — Пока вы были наверху с Мириам. Я не хотела будить… то есть не хотела добавлять. Их три. Одно через камин, два совами. Я положила в ящик. — Сара. — Там не угрозы. Ну… не совсем. Она достала из ящика три конверта. Один был дешёвый, серый, с кривыми буквами. Второй — на хорошей бумаге, без печати. Третий пах дорогими духами и страхом. Гермиона открыла первый. Писала женщина неуверенно. Почерк прыгал, чернила расплывались. Мне сказали, что вы теперь знаете женщин святой Нарциссы. Мне сказали, что вы можете провести через них просьбу. У меня дочь, ей шестнадцать, её хотят отдать за вдовца. Я не знаю, правда ли вы на их стороне, но если да, помогите. Гермиона медленно опустила письмо. В кухне никто не говорил. Она открыла второе. Там было всего несколько строк, ровных и холодных: После вчерашнего бала стало ясно, что Дом стекла больше не является нейтральным убежищем. Если вы выступаете под покровительством женского круга, сообщите это открыто. Женщинам, которым вы помогаете, стоит знать, кому именно они теперь доверяют свои имена. Мириам тихо выругалась. Гермиона открыла третье письмо. Дорогая бумага. Тонкий аромат. Ни подписи, ни обращения. Гермиона Грейнджер на нашей стороне. Так сегодня говорят в трёх домах. Надеюсь, вы понимаете, какая это честь. Буквы на странице были красивыми. Очень красивыми. Гермиона смяла письмо так резко, что бумага хрустнула. — Суки. Ромашка вздрогнула, но не испугалась. Скорее впервые за утро выглядела так, будто услышала что-то живое и правильное. Андромеда устало сказала: — Вот я и принесла плохие новости. — Они уже говорят это. — Да. — После одного ужина и одного бала. — После одного ужина, одного бала, одного поцелуя, одного знака на шее и одного наследника, который публично вывел девушку из брачного круга. Для слуха это не одно. Это пир. Гермиона прижала пальцы к глазам. — Я не давала согласия. — Знаю. — Я не вступала в Орден. — Знаю. — Я не на их стороне. Андромеда молчала. Гермиона опустила руки. — Что? — Это надо будет сказать громче, чем они скажут обратное. Мириам взяла второе письмо и перечитала. — Если мы публично отрежемся от Ордена, женщины, которым нужна помощь через их сеть, могут испугаться приходить сюда. — Если не отрежемся, другие женщины решат, что мы теперь часть их игры, — сказала Сара. — А если скажем слишком резко, Нарцисса сделает вид, что уважает нашу независимость, и это каким-то образом тоже сработает на неё, — добавила Мириам. — Вы быстро учитесь, — сказала Андромеда. — Ненавижу этот курс. Гермиона подошла к столу и разложила три письма рядом со стежками. слышали видели вы на их стороне Получалась почти фраза. Платье слышало. Платье видело. Женщины решили. И где-то между ними Гермионин собственный выбор уже пытались разрезать на удобные куски: свидетельница, знак, поцелуй, репутация, Дом стекла, сторона. — Нет, — сказала она. Мириам подняла глаза. — Что «нет»? — Мы не будем оправдываться их словами. И не будем молчать, пока они носят моё имя как белую перчатку. Андромеда смотрела внимательно. — Что ты сделаешь? — Напишу ответ. — Кому? — Всем, кто успеет услышать. Мириам усмехнулась. — О, прекрасно. Публичное заявление на рассвете после бала, поцелуя и нападения музыкального платья. Всегда мечтала работать в дурдоме с хорошей корреспонденцией. Гермиона села, подтянула к себе чистый лист и перо. Рука дрожала от усталости, злости и того, что шея всё ещё помнила чужой знак. Она поставила перо к бумаге и не стала искать красивую формулировку. Красивые формулировки слишком легко забирали другие женщины. Дом стекла не принадлежит Фонду святой Нарциссы, Ордену, старым семьям, брачным договорам или любому закрытому кругу, каким бы именем он ни назывался. Она остановилась. Мириам подошла ближе и прочитала через плечо. — Хорошо. Жёстче. Гермиона продолжила. Мы принимаем женщин и детей, которым нужна защита от магического, семейного, брачного и репутационного принуждения. Мы не передаём имена без согласия. Мы не признаём спасением действия, совершённые против воли спасаемой, если только речь не идёт о непосредственной угрозе жизни, и даже в таком случае называем это не чистой помощью, а вынужденным вмешательством с последствиями. Андромеда тихо сказала: — Вот за это тебя будут ненавидеть обе стороны. — Отлично. — Я не шутила. — Я тоже. Гермиона написала последнюю строку. Гермиона Грейнджер не находится «на стороне» Ордена святой Нарциссы. Гермиона Грейнджер находится на стороне тех, кому не дали выбрать. Она положила перо. Кухня молчала. Потом Ромашка сказала: — Можно добавить? Гермиона повернулась. — Конечно. Девушка встала медленно. Сара хотела помочь, но Ромашка покачала головой и дошла до стола сама. На горле у неё всё ещё была клятва. На лице — усталость. Но взгляд стал твёрже. — Напишите: «И на стороне тех, кто выбрал не быть спасёнными». Гермиона посмотрела на неё долго. Потом кивнула и дописала. И на стороне тех, кто выбрал не быть спасёнными. Андромеда села обратно. — Цисси это прочитает. — Хорошо. — Панси тоже. — Ещё лучше. — Они обе решат, что ты либо очень полезна, либо очень мешаешь. — Пусть мучаются. Мириам впервые за утро улыбнулась почти по-настоящему. — Вот это уже похоже на живого человека, а не на героическую табличку на стене. Гермиона устало рассмеялась. Смех получился короткий, хриплый, почти некрасивый. Но настоящий. И именно в этот момент второй стежок, белый, со словом видели, начал темнеть. Сара резко отступила. — Опять? Стежок скрутился. Буквы на нём поплыли, словно ткань больше не могла удерживать чужое сообщение. Слово видели выгорело, почернело и рассыпалось мелкой пылью прямо на стол. Первый стежок — слышали — тоже треснул, но не исчез полностью. От него осталась чёрная петля. Музыка наверху оборвалась. Не стихла. Оборвалась так, будто кто-то перерезал струну. Из комнаты опасных предметов донёсся глухой удар, потом второй, слабее, затем длинный скрежет ткани по дереву. Платье не успокоилось. Но что-то в нём изменилось. Мириам подняла палочку. — Что ты сделала? Гермиона посмотрела на лист. На последней строке чернила впитались глубже, чем должны были. И на стороне тех, кто выбрал не быть спасёнными. Ромашка медленно коснулась своего горла. Тёмная клятва на коже побледнела. Не исчезла. Но побледнела так заметно, что Сара закрыла рот рукой. Андромеда смотрела на это с выражением, в котором впервые за всё утро было не только предупреждение. Была надежда. Очень осторожная, почти злая, будто она сама себе не разрешала верить. — Вот, — сказала она тихо. — Вот почему они захотят тебя использовать. Гермиона не ответила. Потому что поняла. Не до конца, но достаточно. Её репутация была не просто удобной вывеской. Не просто чистой тканью для грязного стола. В этом мире, где договоры кормились формулировками, где платье слушало, где музыка выбирала кровь, где лепестки записывали решения, публично произнесённая граница могла стать магическим фактом. Не законом. Не спасением. Но трещиной. И все, кто умел работать с трещинами, уже наверняка почувствовали, что в Доме стекла что-то сдвинулось. Камин вспыхнул зелёным. Все одновременно повернулись. В пламени появилось не лицо Нарциссы. Панси. Без обычной улыбки. Без ленивой насмешки. Волосы растрёпаны, на щеке тонкая царапина, губы сжаты так, что лицо стало почти чужим. — Грейнджер, — сказала она. — Надеюсь, ты уже проснулась после своего триумфального разрушения репутации. — Паркинсон. — Прекрасно, живая. Тогда слушай быстро. По Лондону уже ходит слух, что ты вчера встала под знак Ордена. Кто-то рассылает письма от твоего имени. Не просто «Грейнджер с нами». Хуже. Гермиона почувствовала, как холод возвращается к шее. — Что именно? Панси посмотрела куда-то в сторону, будто рядом с ней кто-то двигался. — Пишут, что Дом стекла принимает невест для передачи в женский круг. Что ты лично подтверждаешь безопасность вывода. Что после бала каждая девушка, которая хочет исчезнуть, может идти к тебе и не задавать вопросов. Мириам побледнела от злости. — Кто рассылает? — Пока не знаю. Но текст красивый, дорогой и мерзкий. Значит, либо наши, либо те, кто очень хорошо научился писать под наших. Андромеда тихо сказала: — Началось. Панси услышала и усмехнулась без радости. — О, тётя тоже там? Как уютно. Семейная катастрофа с булочками. — Панси, — сказала Гермиона. — Что случилось с лицом? Панси замолчала на секунду. Потом коснулась царапины. — Пустяки. Одна мать решила, что если дочь нельзя увести через договор, можно увести через истерику. Астория жива. Пока. — Пока? — Её семья требует признать её недееспособной до конца сезона. И угадай, чьё имя уже используют как доказательство, что девочек запугивают женщины Ордена и твой чёртов Дом стекла. Гермиона медленно сжала письмо под ладонью. — Моё. — Твоё. Пламя дрогнуло. Панси посмотрела прямо на неё. — Добро пожаловать, Грейнджер. Ты не вступила в Орден, но твоё имя уже пошло работать без тебя. Связь оборвалась. Кухня осталась в сером утреннем свете, среди писем, булочек, соли, ножа, стежков и заявления, которое ещё не успели отправить, а оно уже, кажется, опоздало. Гермиона посмотрела на Андромеду. — Как остановить слух? Андромеда устало улыбнулась. Не добро. Почти жестоко. — Никак. — Это не ответ. — Это единственный честный. Слух не останавливают. Ему ломают ноги другим слухом, быстрее и грязнее. Мириам подняла чашку. — Ну что. Кто хотел человеческого утра без светской мерзости? Никто не ответил. Наверху платье молчало. И это молчание теперь было хуже музыки. Потому что, судя по всему, оно тоже слушало, как Гермионино имя становится новым швом, которым кто-то собирался пришивать чужие судьбы к чужой власти. А внизу, на листе, последняя строка всё ещё темнела свежими чернилами. И на стороне тех, кто выбрал не быть спасёнными.