Орден святой Нарциссы

След от невидимых чернил на ладони Гермионы не исчез к вечеру. Он побледнел, стал тоньше, почти растворился в коже, но стоило ей согнуть пальцы или провести рукой над горячей чашкой, как линия проступала снова: бледная, неприятная, похожая не на букву и не на руну, а на крошечный разрез, сделанный без крови. Мириам проверяла его трижды. Сначала палочкой, потом соляным раствором, потом каким-то едким настоем, от которого у Гермионы заслезились глаза и захотелось высказать всё, что она думает о целительской изобретательности людей, уверенных, что пациент обязан страдать ради науки. — Это не проклятие, — сказала Мириам в третий раз, хмурясь так, будто отсутствие проклятия её оскорбляло. — Великолепно. Значит, я могу перестать беспокоиться? — Нет. Это след распознавания. Кто-то проверял, к чему ты прикасалась, и оставил обратную отметку, когда ты столкнулась с носителем того же круга. — Мужчина с кольцом. — Скорее всего. Или его кольцо. Или договор, к которому кольцо привязано. Старые семьи любят делать вид, что украшения — это память рода, а не повод дать по рукам каждому, кто полез не в свою грязь. Гермиона посмотрела на ладонь. Линия снова потускнела. — Он знал, что я встречалась с Асторией. — Значит, за салоном следили. — Или за ней. — Или за тобой. — Утешительно. Мириам убрала флаконы в ящик. — Я вообще создана для душевного покоя. На кухне пахло супом, лекарствами и мокрой шерстью: совы снова принесли письма и оставили после себя грязные следы на подоконнике. Сара ругалась в коридоре на Дэни, который пытался зачаровать тряпку, чтобы она убиралась сама, но тряпка почему-то решила, что грязь — это форма философского несогласия с порядком, и поползла под шкаф. Дом стекла жил обычной своей жизнью, но после карточки Астории даже обычные звуки казались Гермионе натянутыми, будто кто-то держал над домом невидимую струну. Не отдавайте меня красиво. Карточка лежала в её тетради между списком Панси и письмом детским почерком. Гермиона перечитывала эти слова столько раз, что они начали звучать не как просьба, а как правило, которого она не знала раньше и теперь не имела права нарушить. К вечеру пришло ещё одно письмо. Не совой. Оно появилось в вазе на кухонном столе, где Сара поставила обычные полевые цветы, купленные у старухи на углу. Никаких нарциссов. Ромашки, васильки, что-то жёлтое и упрямое, пахнущее летом не к месту. Гермиона заметила конверт не сразу: он лежал между стеблями, сухой, белый, без следов воды. На бумаге не было печати. Только её имя, написанное тонким почерком, настолько ровным, что в нём чувствовалось не спокойствие, а контроль. Мириам подняла голову. — Не трогай. — Я уже знаю. — Ты говоришь так, будто это когда-нибудь останавливало твои руки. Гермиона взяла конверт не пальцами, а щипцами для трав. Бумага не вспыхнула, не зашипела, не попыталась укусить её за запястье. Это было почти разочаровывающе. Она положила письмо на стол, провела над ним палочкой. Ни яда, ни следящих чар, ни проклятия распознавания крови. Только запах. Влажная земля. Стекло. Белые цветы. Гермиона уже знала, откуда это. Внутри была карточка. Мисс Грейнджер, если вы всё ещё считаете, что лучше понимать дверь до того, как она захлопнется, приходите завтра к четырём в западную оранжерею Малфой-мэнора. Не надевайте белое. Подписи не было. Но подпись и не требовалась. Мириам прочитала карточку через её плечо и тихо произнесла: — Нет. — Ты даже не дослушала мою героическую аргументацию. — Потому что я люблю экономить время. Нет. Гермиона убрала письмо в тетрадь. — Это Нарцисса. — Именно поэтому нет. — Оранжерея может быть связана с нарциссами, клятвами и ожогом Астории. — Или это просто красивая комната, где тебя будет удобно похоронить под удобрениями. — У Малфоев для убийств есть более торжественные помещения. — Очень смешно. — Я не шутила. Мириам смотрела на неё с тем выражением, которое Гермиона за годы научилась распознавать безошибочно: не страх, не раздражение, а усталость человека, который понимает, что остановить её нельзя, но всё равно обязан попытаться, чтобы потом иметь моральное право ругаться громче. — Ты пойдёшь, — сказала Мириам. — Да. — Одна. — Скорее всего. — Это глупо. — Это ожидаемо. Между этими словами есть разница. — Если Нарцисса хотела бы честно поговорить, она пришла бы сюда или прислала бы нормальное письмо. — Нарцисса не хочет честно поговорить. Она хочет показать мне что-то на своей территории. Это разные вещи. — И тебя не смущает, что территория принадлежит женщине, вокруг которой мужчины умирают, девушки исчезают, а цветы умеют оставлять сообщения? — Меня смущает почти всё в этой истории. Но это не повод смотреть только туда, где безопасно. Мириам прикрыла глаза. — Иногда безопасно — это не трусость. Гермиона замолчала. Эта фраза была слишком честной, чтобы отвечать быстро. — Я знаю, — сказала она наконец. — Правда знаю. — Нет. Ты знаешь умом. А телом всё ещё живёшь так, будто если остановиться, кто-то умрёт по твоей вине. Гермиона посмотрела в сторону лестницы, где наверху спала Ромашка. Потом на карточку Астории. Потом на свою ладонь, где бледный след снова проступил от тепла кухни. — Иногда так и бывает. — Иногда. Не всегда. Мириам взяла её руку и перевязала запястье тонкой серой тканью, той самой, что дала утром. Ткань легла прохладно, плотно, но не давила. — Если увидишь ожог, ткань потемнеет. Если рядом будет магия привязки, начнёт греться. Если почувствуешь запах горелого сахара, уходи сразу. — Горелого сахара? — У старых брачных чар отвратительное чувство юмора. Сначала пахнет сладко, потом человек задыхается. — Как мило. — Да, семейные традиции вообще полны очарования. На следующий день к четырём Гермиона стояла перед воротами Малфой-мэнора во второй раз за неделю и думала, что дом, вероятно, узнаёт её теперь быстрее, чем ему хотелось бы. День был мутный, с низким небом и холодным ветром. Сад за воротами казался вымытой тушью: тёмные деревья, мокрые дорожки, каменные фигуры, лишённые лиц временем или чьей-то предусмотрительной магией. В окнах главного дома не было света, хотя уже начинало темнеть. Мэнор после смерти Люциуса выглядел не траурным, а внимательным. Так смотрят хищники, которые пока не решили, стоит ли тратить силы на добычу. У ворот её встретил тот же домовой эльф. — Мисс Грейнджер ожидают в западной оранжерее. — Госпожа Малфой там? Эльф опустил глаза. — Госпожа Малфой распорядилась проводить мисс Грейнджер. — Это не ответ. — В этом доме ответы часто приходят после коридоров. Гермиона вздохнула. — Прекрасно. Ведите. На этот раз её не провели через главный холл. Эльф повёл её боковой дорожкой вдоль дома, мимо закрытых ставней, мимо узких окон, за которыми висели тяжёлые шторы, мимо каменной лестницы, ведущей к дверям, которыми, вероятно, пользовалась прислуга, гости с дурной репутацией или женщины, которым нужно было исчезнуть без свидетелей. Земля под ногами была мокрой. Сад пах прелыми листьями, железом и холодной водой. Западная оранжерея стояла чуть в стороне от дома, соединённая с ним стеклянным переходом. Она была огромной, старой, с высоким сводчатым каркасом из тёмного металла. Стёкла запотели изнутри, и сквозь них проступал белый свет, рассеянный, густой, почти больничный. У входа росли два кипариса в кадках, слишком прямые, слишком тёмные, как часовые у двери, за которой не обещали ничего хорошего. Эльф остановился. — Мисс Грейнджер войдёт одна. — Конечно. Он не ушёл сразу. — В оранжерее не следует касаться цветов без разрешения. — Чьего? Эльф поднял на неё огромные глаза. — Цветов. И исчез. Гермиона несколько секунд смотрела на пустое место, где он стоял. — Замечательно, — сказала она тихо. — Теперь мне угрожает флора. Она открыла дверь. Влажный воздух ударил в лицо сразу. В оранжерее было тепло, но не уютно. Тепло здесь держалось не для людей, а для растений, и потому казалось чужим: плотным, липким, с запахом земли, гниющих листьев, холодной воды, стекла и белых цветов, которые росли не по сезону и от этого выглядели почти неприлично. Капли собирались на металлических перекладинах и падали вниз с тихим, размеренным стуком. Где-то в глубине журчала вода. Между кадками тянулись узкие дорожки, выложенные тёмным камнем. Нарциссы росли рядами. Не в вазах, не в аккуратных горшках для украшения гостиной, а прямо в длинных высоких ящиках с влажной чёрной землёй. Белые головки склонялись к дорожкам, будто прислушивались. Их было слишком много. Обычные цветы в таком количестве выглядели бы празднично или мёртво. Эти — наблюдали. Гермиона медленно пошла вперёд. На каждом третьем ящике были маленькие серебряные таблички без названий. Не ботанические обозначения, не даты посадки, не сорта. Только короткие слова: молчание отказ возврат дочь ключ свидетельница Последняя табличка заставила её остановиться. — Не трогайте этот ряд, — сказал Драко. Гермиона резко обернулась. Он стоял у боковой дорожки, почти скрытый между высокими листьями тёмных растений с серебристыми прожилками. На нём снова была чёрная мантия, но без траурной торжественности; скорее одежда человека, которого выдернули из дома в место, где он не хотел находиться, но всё равно пришёл раньше неё. Волосы были сухими, лицо бледным, взгляд усталым и злым. — Вы здесь? — спросила Гермиона. — Очевидно. — Нарцисса пригласила меня. — И меня тоже. — Зачем? — Полагаю, чтобы мы оба спросили себя, почему она решила, что это хорошая идея. Гермиона посмотрела на дорожки вокруг. — Она здесь? — Нет. — Удобно. — Для неё — всегда. Драко вышел из тени. Под глазами у него залегли новые тени, более тёмные, чем вчера. Он выглядел собранным, но в этой собранности было слишком много напряжения, как в стекле перед трещиной. Гермиона заметила, что на его правой руке нет перчатки, а на левой есть. Странная асимметрия. Почти случайная. Поэтому, скорее всего, важная. — Что с рукой? — спросила она. Он посмотрел на неё с раздражением. — Удивительно, как быстро вы переходите от приветствия к осмотру. — Я не приветствовала вас. — Именно. — Что с рукой? — Ничего, что касается вас. — После всего, что касается девушек с договорами, ваша семья слишком часто говорит мне, что меня это не касается. — Моя рука — не девушка с договором. — Пока не уверена. Драко усмехнулся, но без веселья. — Вы всегда такая невыносимая или просто растения вас вдохновляют? — Обычно мне хватает людей. Он снял левую перчатку. На внутренней стороне ладони у него была такая же бледная линия, как у Гермионы, только глубже. Не разрез, не ожог, не руна, а тонкий след чужого распознавания. У основания большого пальца линия раздваивалась, будто кто-то пытался написать слово и передумал. Гермиона подняла свою перевязанную руку. — Мужчина с кольцом на мизинце? Драко посмотрел на повязку. — Вы тоже. — Он остановил меня после встречи с Асторией. Лицо Драко стало резче. — Вы встречались с Асторией? — Да. — Конечно. — Это обвинение? — Это усталость от того, что вы идёте туда, где остальные хотя бы сначала спрашивают, не заминирована ли дорожка. — Остальные обычно и ставят мины. — Иногда да. Иногда они просто знают, что под землёй уже лежит старое дерьмо, и не прыгают сверху с факелом. — Вы знали, что её пытаются поставить рядом с вами на балу? Драко отвернулся к ряду нарциссов. — Да. — С каких пор? — С тех пор, как трое поверенных, один домовик, два портрета и моя мать начали говорить со мной о «семейном восстановлении» так, будто я не человек, а повреждённый мост после наводнения. — И что вы сделали? — А что, по-вашему, я должен был сделать? Ворваться к Гринграссам, схватить Асторию за руку и заявить, что освобождаю её от собственного дома? Вы же теперь специалист по тому, как не спасать красиво. Гермиона замолчала. Попал он тоже точно. Драко заметил и тут же отвёл взгляд, будто сам пожалел, что сказал. — Я не соглашался, — произнёс он уже тише. — Но отказ в таких вещах — это не слово. Это удар по столу, за которым сидят люди, способные подложить под этот стол девочку с клятвой на горле. Или больную женщину с договором опеки. Или мать, которая потом первой коснётся чужой шеи и скажет, что действует в интересах дочери. Гермиона почувствовала, как повязка на запястье стала теплее. — Вы знаете про прикосновение к горлу. — Я вырос в доме, где книги по семейной магии стояли в детской библиотеке, потому что считалось полезным, чтобы наследник с раннего возраста понимал, каким образом люди становятся собственностью. Конечно, я знаю. — И всё равно говорите так, будто это просто неприятный обычай. Он резко повернулся к ней. — Не смейте. Влажный воздух между ними словно сжался. — Не сметь что? — спросила Гермиона. — Делать вид, что я наслаждаюсь этой системой, потому что родился внутри неё. — Вы пользовались ею. — Да. Ответ был мгновенным. Гермиона не ожидала этой честности. Драко, кажется, тоже не собирался смягчать её. — Я пользовался фамилией, деньгами, защитой, страхом, которым люди отвечали на имя Малфой. Я пользовался тем, что двери передо мной открывались раньше, чем я успевал подумать, кто их держит с другой стороны. Я был мерзким мальчишкой, который считал чужое унижение частью собственного положения. Можете записать это в свою тетрадь, если вам станет легче. — Мне не станет. — Тогда зачем вы всё время говорите со мной так, будто ждёте признания, после которого сможете решить, куда меня положить: к чудовищам или к жертвам? Гермиона сжала пальцы. — Потому что вы стоите между ними. — Как и вы. — Я? — Вы хотите защищать женщин от тех, кто решает за них. И при этом каждый раз, когда видите боль, ваши руки уже тянутся сделать хоть что-нибудь до того, как человек успеет сказать, можно ли. У вас другой герб, Грейнджер. Привычка та же. Слова ударили неприятно. Потому что в них была часть правды. В оранжерее стало слышно, как капли падают с металлических перекладин на листья. Где-то под стеклом скользнула тень птицы или чар. Нарциссы стояли неподвижно. — Астория сказала то же самое, — произнесла Гермиона. — Значит, Астория всё ещё умнее нас обоих. — Она показала ожог. Драко побледнел. Не сильно. Но Гермиона увидела. — Какой ожог? — Белый нарцисс на запястье. После того как она отказалась исчезнуть с женщиной в кремовых перчатках. Он несколько секунд молчал. Потом очень тихо выругался. Не громко, не демонстративно, а так, будто слово сорвалось с того места, где копилось давно. — Вы знали? — спросила Гермиона. — Нет. — Но могли предполагать. — Я мог предполагать слишком многое. Это не делает меня всеведущим. — Кто эта женщина? — Если бы знал, уже спросил бы её, какого чёрта она трогает людей моей фамилией. — Вашей фамилией? Он усмехнулся резко. — Не придирайтесь к словам. Вы прекрасно поняли. — Я поняла, что вы злитесь не только из-за Астории. Драко прошёл мимо неё к ряду с табличкой возврат. Цветы там были крупнее остальных, белее, с чуть серебристыми сердцевинами. Он остановился, не касаясь их. — Когда я был ребёнком, мне запрещали ходить сюда одному. Отец говорил, что оранжерея — женская прихоть матери, дорогая, бесполезная и слишком влажная для приличных мантий. Но сам никогда не входил дальше первого ряда. — Боялся? — Люциус Малфой не боялся цветов. Так он сказал бы. — А на самом деле? Драко посмотрел на белые головки нарциссов. — На самом деле однажды я видел, как он стоял у двери и не мог заставить себя переступить порог. Ему было, наверное, чуть больше сорока. Я тогда не понял. Думал, ему просто неприятен запах. Теперь думаю, что здесь росло что-то, что знало о нём больше, чем он хотел. Гермиона подошла ближе, но оставила между ними расстояние. — Нарцисс на его манжете. — Возможно. — И смерть в зале. — Возможно. — Вы всё ещё защищаете Нарциссу. — Я пытаюсь не обвинить мать до того, как пойму, что именно она сделала. — Это звучит разумно. — Вы произносите это так, будто разумность — оскорбление. — Нет. Просто иногда разумность слишком удобна, когда умирают люди. Драко повернул к ней голову. — Вы хотите, чтобы я сказал, что моя мать убийца? — Я хочу, чтобы вы перестали говорить так, будто смерть Люциуса и ожог Астории — разные истории. — Они могут быть разными. — И могут быть одной. — Да. — Тогда почему вы стоите здесь и спорите со мной, а не с ней? Он резко рассмеялся, коротко и зло. — Потому что она не пришла, Грейнджер. Видите? В этом весь фокус. Она приглашает, открывает дверь, оставляет нас среди своих проклятых цветов и позволяет нам сказать друг другу всё то, что ей не нужно произносить самой. Моя мать умеет экономить голос лучше, чем кто-либо. Гермиона оглянулась на стеклянные стены. Теперь оранжерея казалась ещё более живой. Не из-за растений даже, а из-за устройства самой встречи. Нарцисса действительно не присутствовала. И именно этим контролировала комнату сильнее, чем если бы сидела между ними в кресле с чашкой чая. — Зачем ей это? — спросила Гермиона. — Возможно, чтобы вы поняли, что я не просто фамилия в списке Панси. — А вы? — Чтобы я понял, что вы не просто женщина, которая ворвалась в нашу жизнь с праведным выражением лица и дурной привычкой выживать там, где лучше было бы не входить. — И вы поняли? Он посмотрел на неё. Взгляд задержался дольше, чем требовала ссора. — Не до конца. Гермиона почувствовала, что влажный воздух стал плотнее. Она не отступила. Драко тоже. Между ними стоял ряд нарциссов, и это почему-то делало расстояние более неприличным, чем если бы они стояли рядом. Белые цветы склонялись над тёмной землёй, вода медленно стекала по стеклу, а где-то глубоко в доме, может быть, Нарцисса Малфой уже знала, что они молчат. — Вы думаете, Асторию нужно оставить выбирать самой, даже если её выбор убьёт её? — спросила Гермиона. — Я думаю, что если вы отнимете у неё выбор ради жизни, она будет жить в той же клетке, только с вашим именем на замке. — А если она ошибается? — Она имеет право ошибаться. — Даже ценой крови? — Все наши права в этом мире почему-то начинают признавать только тогда, когда мы готовы заплатить кровью. — Вы говорите как человек, который устал от своей семьи. — Я говорю как человек, которого семья всю жизнь называла спасённым, не уточняя, почему спасение так похоже на долг. Гермиона замолчала. Вот оно снова. Не оправдание. Не исповедь. Кусок правды, брошенный между ними так грубо, что его невозможно было поднять без порезов. — Драко… — Не надо. — Что? — Произносить моё имя так, будто вы сейчас увидели во мне что-то человеческое и вам стало неудобно. — А если стало? Он посмотрел на неё почти с яростью. — Тогда это ваша проблема. — Вы невыносимы. — Вы тоже. — Вы защищаете людей, которые, возможно, метят девушек ожогами. — А вы обвиняете людей, которых, возможно, эти же ожоги когда-то спасли от худшего. — Это не оправдание. — Я знаю. — Вы всё время говорите, что знаете. — Потому что, чёрт возьми, знаю. Голос его сорвался не на крик, но стал ниже и жестче. Несколько нарциссов у ближайшего края дрогнули, хотя воздуха в оранжерее почти не было. — Вы думаете, мне удобно стоять здесь и объяснять вам, что хороших сторон у этой истории нет? Что иногда женщина с кремовыми перчатками приходит раньше, чем муж с договором, и оставляет ожог, потому что ожог — лучше, чем брачная постель, из которой потом не выйдешь живой? Вы думаете, я не понимаю, насколько это отвратительно? Понимаю. Просто вы хотите, чтобы отвратительное было ясно распределено по сторонам, а оно не распределяется. Оно растёт, как эти цветы. Из одной земли. Гермиона подошла ближе, уже не думая о расстоянии. — Не приписывайте мне удобную правоту. — А вы не приписывайте мне удобную слепоту. Они оказались слишком близко. Не сразу. Не как в романтической сцене, где мир любезно расступается, чтобы два человека поняли очевидное. Здесь ничего не было любезным. Между ними пахло влажной землёй, холодной водой, зелёными стеблями и злостью. Гермиона видела, как у Драко напряглась челюсть, как пульс бьётся у горла, как пальцы сжались на снятой перчатке. Он смотрел на неё так, будто она была не ответом и не угрозой, а дверью, которую он не просил ставить перед собой. — Вы слишком близко, — сказал он. — Отойдите. — Я первый сказал. — Не значит, что я обязана слушаться. — Разумеется. Вы же Гермиона Грейнджер. Вы слушаете только опасность, и то если она достаточно внятно представилась. — А вы Драко Малфой. Вы называете контролем всё, что не успели выбрать первым. Он резко вдохнул. Это должно было стать продолжением ссоры. Но не стало. Потому что на мгновение они оба замолчали, и в эту тишину вошло что-то другое: не нежность, нет, и не желание в красивом, мягком смысле. Скорее срыв сопротивления. Тело устало спорить словами раньше разума. Гермиона вдруг слишком отчётливо почувствовала тепло его дыхания, слишком близкую линию плеча, влажную прядь у виска, серый взгляд, в котором злость держалась на последнем, очень тонком узле. Драко опустил взгляд к её губам. Коротко. Почти незаметно. Но Гермиона увидела. И от этого стало хуже, потому что её собственное тело ответило раньше, чем она успела разозлиться на него или на себя. В груди резко стало тесно. Ладонь под повязкой нагрелась. Мысль об Астории, о Ромашке, о Нарциссе, о бале и списках никуда не исчезла, но на одну секунду отступила так, будто кто-то закрыл дверь в соседнюю комнату. Драко поднял руку. Не коснулся. Только остановил пальцы в нескольких сантиметрах от её лица, словно сам не знал, хочет ли оттолкнуть её или убрать выбившуюся прядь с щеки. В этом незавершённом жесте было больше обнажённости, чем в любом прикосновении. — Это плохая идея, — сказал он тихо. — Удивительно, что вы способны их распознавать. — Грейнджер. — Что? Он усмехнулся почти болезненно. — Вы даже сейчас не можете замолчать. — Вы могли бы попробовать. И тогда он действительно наклонился. Не до конца. Между ними осталось расстояние тоньше вдоха, мучительное, злое, почти невозможное. Гермиона почувствовала, как её пальцы сами сжали край его мантии — не потянули, не удержали, просто нашли ткань, потому что иначе руки сделали бы что-то более честное. Драко замер. Его губы почти коснулись её губ, но в последнюю секунду он отвернулся так резко, будто услышал приказ, которого она не слышала. Он отступил. Сразу на шаг. Потом ещё на один. В оранжерее снова стало слишком влажно, слишком холодно, слишком полно белых цветов. Гермиона медленно разжала пальцы. На них остался след от тёмной ткани. — Разумность? — спросила она, и голос прозвучал ровнее, чем она чувствовала себя внутри. Драко смотрел куда угодно, только не на неё. — Самосохранение. — Ваше или моё? — Пока не знаю. Он надел перчатку. Слишком быстро. Слишком аккуратно. Жест был почти оскорбительным после того, как его рука едва не коснулась её лица. Гермиона отвернулась первой. Это было мелко. И необходимо. Она подошла к ряду с табличкой свидетельница. Цветы там были меньше, чем остальные, почти прозрачные у краёв лепестков. В их сердцевинах не было золота — только бледная зелень, как у незрелых яблок. Повязка на запястье нагрелась сильнее. — Эльф сказал не трогать цветы без разрешения. — Тогда не трогайте, — сказал Драко. — Чьё разрешение нужно? — Вы же слышали. — Цветов? — В этом доме даже растения, кажется, имеют больше права голоса, чем сыновья. Она посмотрела на него через плечо. Он уже вернул себе выражение холода, но оно держалось плохо. Слишком недавно треснуло. — Что означает ряд «свидетельница»? — Не знаю. — Вы выросли здесь. — И тем не менее мать не проводила мне экскурсию по своим грядкам с пояснениями, какой цветок кого приговорил. — Значит, выясним. — Грейнджер. Но она уже протянула руку. Не голую. Через серую повязку Мириам. Пальцы коснулись одного нарцисса у самого края лепестка. Сначала ничего не произошло. Потом цветок почернел. Не так, как тот нарцисс в зале после смерти Люциуса. Не быстро, не как ткань, впитавшая кровь. Этот темнел медленно, от сердцевины к краям, будто в него наливали чернила по капле. Белые лепестки серели, потом становились чёрными, блестящими, почти влажными. Стебель выгнулся. Земля вокруг основания зашипела. Драко оказался рядом мгновенно. — Уберите руку. Гермиона попыталась. Не смогла. Повязка прилипла к лепестку. Не больно. Хуже. Так, будто цветок узнал её кожу сквозь ткань и решил, что теперь имеет право удержать. — Грейнджер. — Я не могу. Драко схватил её за запястье выше повязки. Пальцы были холодными и сильными. На этот раз не извиняющимися, не осторожными. Он не тянул резко, только удерживал, не давая ей дёрнуться и, возможно, оставить на цветке кусок кожи или памяти. — Не сопротивляйтесь. — Серьёзно? Сейчас? — Да, сейчас. Вы можете спорить после того, как растение перестанет вас жрать. — Оно не жрёт. — Простите, я не подобрал ботанически точный термин. Цветок дрогнул. Из почерневшей сердцевины поднялась тонкая золотая линия. Потом ещё одна. Они сложились в буквы прямо на лепестках, мелкие, неровные, как если бы кто-то писал ногтем по влажной земле. Свидетельница не спасает первой. Гермиона перестала дышать на секунду. Драко прочитал тоже. — Что это значит? — спросил он. — Не знаю. — Впервые слышу. — Заткнитесь. — Вот теперь вы снова похожи на себя. Буквы вспыхнули ярче. Потом появилась вторая строка. Свидетельница смотрит, кому принадлежит рука. Повязка резко нагрелась. Гермиона почувствовала боль, тонкую, горячую, как ожог ниткой. Драко выругался и свободной рукой достал палочку. — Не режьте, — сказала она. — Я и не собирался резать вашу руку. — Я про цветок. — У вас изумительное распределение приоритетов. Он направил палочку на основание стебля и произнёс заклинание так тихо, что Гермиона не разобрала слов. Земля вокруг нарцисса треснула. Цветок отпустил повязку. Гермиона отдёрнула руку, и Драко тут же развернул её запястье, проверяя ткань. Повязка потемнела в том месте, где касалась лепестка, но кожа под ней осталась целой. Почти. На внутренней стороне ладони, рядом с прежней бледной линией, теперь проступила маленькая чёрная точка. — Что это? — спросил Драко. — Не знаю. — Как удобно. — Вы очень помогаете. Он поднял взгляд. Они снова стояли слишком близко. Но теперь между ними была боль, чёрный цветок и две строки, которые звучали слишком похоже на правило. Свидетельница не спасает первой. Свидетельница смотрит, кому принадлежит рука. — Это про Асторию, — сказала Гермиона. — Возможно. — Если она упадёт на балу, её мать попытается коснуться горла. — Или кто-то другой сделает вид, что помогает. — И я должна смотреть, кому принадлежит рука. — Вы должны не дать неправильной руке стать первой. — Это не одно и то же. — В чистокровном мире почти ничего не одно и то же. Поэтому мы все такие испорченные. Гермиона опустила рукав, закрывая ладонь. Почерневший нарцисс больше не шевелился. Он стоял среди белых цветов, один-единственный, тёмный, влажный, будто маленькое пятно гнили в безупречном ряду. — Нарцисса хотела, чтобы я это увидела. — Да. — И чтобы вы увидели тоже. Драко посмотрел на цветок. — Да. — Почему? — Потому что она могла сказать мне о договоре Астории прямо. Но тогда я либо отказался бы слишком резко, либо полез бы к Гринграссам, либо решил бы, что мать снова пытается направить меня. А так я слышу это от вас, от цветка, от самой системы, от чего угодно, кроме неё. И, конечно, должен чувствовать, что выбор мой. — А он ваш? Драко молчал так долго, что вода успела трижды капнуть с перекладины на каменную дорожку. — Я не знаю, — сказал он наконец. — Но впервые начинаю понимать, как выглядит клетка, если её строят из заботы. Гермиона смотрела на него, и почти-поцелуй, оборванный минутами раньше, вдруг стал не неловкостью, а ещё одной частью той же клетки. Желание тоже могло быть использовано. Сближение тоже могло стать знаком. Нарцисса пригласила их сюда не случайно. Оранжерея была не местом откровения, а комнатой, где каждое движение могло получить значение раньше, чем человек успевал решить, хотел ли он этого значения. — Мы не должны были почти целоваться здесь, — сказала Гермиона. Драко резко поднял взгляд. — Какое точное и совершенно невыносимое замечание. — Это правда. — Я знаю. — Она могла рассчитывать на это. — На то, что мы возненавидим друг друга достаточно близко? — На то, что мы перестанем думать. Он усмехнулся. — Поздно. Я, кажется, уже начал думать слишком много. — О чём? — О том, что если моя мать хочет использовать меня как фигуру в брачном сезоне, а Орден — как доказательство того, что мужчины старых семей всё ещё могут быть полезны, а Гринграссы — как фамильный сейф с ногами, то, возможно, единственное неприличное, что я могу сделать, — это действительно выбрать сам. — Вы откажетесь от Астории? — Я не соглашался на Асторию. — Вы понимаете, что я имею в виду. — Да. И понимаю, что если сделаю это публично неправильно, удар придётся по ней. Она вам сказала? — Да. — Разумеется. Астория всегда умела объяснять людям, почему их лучшие намерения могут идти к чёрту. — Вы говорите о ней с уважением. — Она однажды сказала Люциусу, что его трость производит впечатление только на половицы. Гермиона не удержалась. Улыбнулась. Коротко, почти против воли. Драко заметил, и на его лице тоже мелькнуло что-то не холодное. Не улыбка даже, но тень возможности. Потом оранжерея напомнила о себе. Где-то в глубине стеклянного дома открылась дверь. Оба повернулись. На дальней дорожке появилась Нарцисса Малфой. Она была в тёмном платье, без белых перчаток, с волосами, убранными так гладко, будто ни влажность, ни смерть мужа, ни грядущий брачный сезон не имели власти над её обликом. В руках она держала маленькие садовые ножницы. Не серебряные, не драгоценные, обычные, с тёмными ручками. И почему-то именно они выглядели опаснее палочки. Нарцисса посмотрела сначала на почерневший нарцисс. Потом на Гермиону. Потом на Драко. — Я просила не трогать цветы без разрешения. — Вы просили через эльфа, — сказала Гермиона. — Тем не менее. — Цветок разрешил. Драко тихо выдохнул, почти как человек, который устал удивляться её безрассудству. Нарцисса чуть склонила голову. — Тогда, вероятно, он счёл вас готовой услышать то, что люди говорят слишком поздно. — Почему вы не сказали сами? — Потому что вы не доверяете моим словам. — А вашим цветам должна? — Нет. Им тоже не стоит доверять. Но они реже подбирают выражения из вежливости. Нарцисса подошла к почерневшему цветку и внимательно его осмотрела. Не коснулась. Только раскрыла ножницы и срезала стебель у основания одним точным движением. Земля тихо вздохнула. Гермиона почти физически почувствовала, как в оранжерее что-то изменилось, будто одно свидетельство вынули из хора. — Зачем вы это сделали? — спросила она. — Чтобы он не повторил сказанное при других. — Цветы умеют лгать? — Цветы умеют помнить. Лгут обычно те, кто решает, кому показать память. Драко смотрел на мать. — Ты знала про ожог Астории. Нарцисса положила срезанный чёрный нарцисс в маленькую металлическую чашу у края дорожки. — Да. — И не сказала. — Я знала, что она скажет тому, кто спросит правильно. — Прекрати. В голосе Драко было уже не раздражение. Там была усталость, перешедшая в боль. Нарцисса повернулась к нему. — Что именно? — Делать вид, что ты даёшь нам выбор, когда заранее расставляешь комнаты, людей и цветы так, чтобы мы пришли к нужной двери. — Если бы я хотела лишить тебя выбора, Драко, ты уже стоял бы на балу рядом с Асторией и считал это своим решением. — А сейчас? — А сейчас ты хотя бы злишься. — И это должно меня утешить? — Нет. Это должно напомнить, что ты жив. Эти слова ударили по нему сильнее, чем Гермиона ожидала. Драко отвернулся. Нарцисса перевела взгляд на Гермиону. — Вы встретились с Асторией. — Да. — И? — Она не хочет быть вашей красивой победой. — Она не моя. — Но вы позволите ей стать чьей-нибудь, если это будет полезно? Нарцисса молчала несколько секунд. — Вы всё ещё думаете, что позволить и не суметь остановить — одно и то же. — Иногда разница важна только для совести того, кто стоял рядом. — Да, — сказала Нарцисса. — Именно поэтому совесть редко спасает вовремя. Гермиона почувствовала, как злость снова поднимается к горлу. — Вы оправдываете ожог на её руке? — Нет. — Но и не осуждаете. — Осуждение — дешёвое удовольствие, мисс Грейнджер. Им удобно заниматься, когда у вас есть силы остановить последствия. У меня не всегда были. — Зато теперь есть власть. — Власть не возвращает время. Она только делает следующие ошибки более видимыми. Драко резко сказал: — Ты знаешь, кто её отметил? Нарцисса закрыла ножницы. — Подозреваю. — Имя. — Нет. Он шагнул к ней. — Мать. — Нет, Драко. — Это касается меня. — Именно поэтому нет. Гермиона увидела, как его лицо меняется. Не грубо. Почти незаметно. Но в этом «нет» что-то в нём снова вернулось к мальчику, которому говорили, что его спасают, пока закрывали перед ним дверь. — Вы оба невыносимы, — сказала Гермиона. Они одновременно посмотрели на неё. — Великолепно, — продолжила она. — У нас девушка с ожогом, брачный договор, бал через несколько дней, мужчина с кольцом, который оставляет метки на руках, и цветок, сообщающий правила так, будто ведёт учебник по выживанию в аду. А вы спорите о том, кто имеет право не говорить имя. Нарцисса посмотрела на неё почти с интересом. — И что вы предлагаете? — На балу Астория должна говорить сама, если решит. Драко не должен стоять рядом с ней как молчаливое подтверждение договора. Вы не должны превращать её отказ в символ Ордена. А я не должна делать из неё доказательство своей правоты. Это минимум. — Как просто, — сказала Нарцисса. — Нет. Просто было бы сжечь всё к чёртовой матери. Драко тихо усмехнулся. Нарцисса — нет. — Сжечь легко, — сказала она. — Труднее потом разместить тех, кто жил в доме. — Тогда помогите не сжечь. — Я этим и занимаюсь. — Вы выращиваете цветы, которые говорят загадками. — Иногда загадка — единственная форма правды, которую человек готов не убить сразу. Гермиона посмотрела на чёрный нарцисс в металлической чаше. — А если человек устал от загадок? — Тогда ему стоит быть осторожнее. Прямые ответы в нашем мире обычно стоят дороже. Нарцисса подошла к другому ряду, с табличкой ключ, и срезала один белый нарцисс. Этот не почернел. Он лёг в её руку спокойно, почти невинно. — Бал состоится через три дня, — сказала она. — Астория появится. Драко тоже. Вы, мисс Грейнджер, будете приглашены официально. Не как случайная гостья. Как представительница Дома стекла. — Нет. — Вы ещё не слышали условия. — Я уже слышала достаточно чужих условий. — Прекрасно. Значит, начнёте формулировать свои. Гермиона замолчала. Драко посмотрел на мать с подозрением. — Что ты задумала? — Меньше, чем вы оба мне приписываете. Больше, чем сочтут приличным некоторые гости. — Ответ в твоём стиле. — Я рада, что ты всё ещё узнаёшь меня. Это было почти нежно. И почти жестоко. Нарцисса протянула Гермионе срезанный белый нарцисс. Гермиона не взяла. — Что это? — Приглашение. — Бумаги закончились? — Бумагу можно подделать. Этот цветок — нет. — Он меня проклянёт? — Только если вы солжёте себе, принимая его. — Очень обнадёживает. — Я не обещала удобства. Гермиона посмотрела на Драко. Он едва заметно покачал головой. Не приказ. Не запрет. Предупреждение. И почему-то именно это заставило её протянуть руку. Она взяла нарцисс через серую повязку. Цветок был холодным, хотя воздух в оранжерее оставался тёплым. Лепестки не почернели. Сердцевина не вспыхнула словами. Только в ладони на секунду возникло ощущение двери, открывающейся не наружу и не внутрь, а куда-то в сторону, где коридор ещё не был виден. Нарцисса заметила. — Хорошо. — Что хорошо? — Он вас не отверг. — Как трогательно. Я прошла собеседование у растения. Драко почти улыбнулся. Нарцисса посмотрела на сына. — Проводишь мисс Грейнджер до выхода. — Она знает дорогу. — Тем более. Нарцисса ушла так же тихо, как появилась. Влажный воздух сомкнулся за ней. Чёрный нарцисс остался в металлической чаше, белые ряды стояли неподвижно, и где-то над стеклом снова прошла тень птицы. Драко и Гермиона несколько секунд молчали. Потом он сказал: — Вы не должны были брать цветок. — Вы не должны были почти целовать меня. Он закрыл глаза. — Я надеялся, мы обойдём эту тему. — В этой оранжерее темы, кажется, обходят нас сами и кусают за лодыжки. — Это была ошибка. Гермиона посмотрела на него. — Почти-поцелуй или то, что вы остановились? Драко открыл глаза. На этот раз он не отвёл взгляд. — Да. Ответ был невозможный, честный и трусливый одновременно. Гермиона почувствовала, как внутри снова что-то сдвинулось. Неправильно. Не вовремя. Не туда. Ей хотелось сказать что-то резкое, чтобы вернуть безопасную форму ссоры, но слова почему-то не находились. Драко сделал шаг назад первым. — Пойдёмте. Здесь лучше не оставаться после того, как мать срезает чёрный цветок. — Почему? — В прошлый раз после такого один портрет три дня говорил голосом Беллатрикс. — Это шутка? — К сожалению, нет. Они пошли к выходу бок о бок, не касаясь друг друга. Между рядами нарциссов дорожка казалась уже, чем раньше. Белый цветок в руке Гермионы был холодным. Повязка на запястье постепенно остывала, но маленькая чёрная точка на ладони не исчезала. У двери Драко остановился. — Грейнджер. — Что? — На балу, если Астория будет рядом со мной, не смотрите на меня так, будто я уже предал её. — А если предадите? — Тогда смотрите как угодно. — Вы знаете, что нужно сделать? — Нет. Но знаю, чего не должен делать. — Это начало. — Паршивое. — Других у нас почему-то не выдают. Он открыл дверь. Холодный воздух ударил после влажного тепла почти болезненно. Гермиона вышла первой. На пороге она обернулась. Драко стоял внутри оранжереи, среди белых цветов, в чёрной мантии, с лицом человека, которого всю жизнь учили наследовать двери, а теперь впервые заставили посмотреть, кто стоит по другую сторону. — Драко, — сказала она. Он напрягся, будто имя всё ещё было слишком личным после того, что почти произошло. — Да? — Если вы решите выбирать сами, делайте это не назло Нарциссе. — Почему? — Потому что тогда это всё равно будет её выбор, только вывернутый наизнанку. Он смотрел на неё долго. Потом тихо сказал: — Иногда я вас ненавижу. — Знаю. — Не слишком наслаждайтесь. — Постараюсь. Она ушла по мокрой дорожке к воротам, с белым нарциссом в руке и чёрной точкой на ладони, чувствуя спиной не его взгляд даже, а всю оранжерею: стекло, землю, влажные корни, цветы, которые росли без солнца и помнили то, что люди называли традицией, когда боялись назвать насилием. У ворот эльф уже ждал. — Цветок принял мисс Грейнджер, — произнёс он почти без выражения. — Это повод радоваться? Эльф подумал. — Это повод быть внимательной. Гермиона устало усмехнулась. — Все сегодня такие мудрые, что хочется кого-нибудь ударить. Эльф моргнул. — Госпожа Малфой иногда говорит похожее. — Не сравнивайте нас. — Как мисс Грейнджер пожелает. Но по его глазам было видно: сравнил. Когда Гермиона вернулась в Дом стекла, уже стемнело. На кухне горел тёплый свет. Мириам сидела за столом с Ромашкой, которая впервые спустилась вниз после приступов и держала чашку обеими руками. Лицо у неё было бледным, но живым. Сара что-то писала в журнале ночных дежурств. На плите тихо кипела вода. Все посмотрели на белый нарцисс в руке Гермионы. Ромашка побледнела сильнее. — Не бойся, — сказала Гермиона. — Он не для тебя. — Тогда для кого? Гермиона положила цветок на стол. Лепестки дрогнули. Сначала она подумала, что от тепла. Потом сердцевина нарцисса потемнела. Не полностью. Только самый центр. Там проступила крошечная чёрная точка, такая же, как на её ладони. Мириам тихо сказала: — Гермиона. Цветок медленно повернул головку. Не к Ромашке. К лестнице. На второй этаж. Туда, где в комнате опасных предметов лежало подвенечное платье с отрезанным именем Кассии. — Нет, — прошептала Ромашка. В этот момент наверху что-то упало. Тяжело. Не чашка. Не книга. Скорее тело или манекен. Потом из комнаты опасных предметов донёсся звук рвущейся ткани. Мириам вскочила первой. Гермиона уже бежала за ней, с палочкой в руке, чувствуя, как чёрная точка на ладони жжёт всё сильнее. На лестнице Ромашка закричала. Не от боли. От узнавания. И этот крик был страшнее любого проклятия, потому что в нём наконец прозвучало то, чего клятва не позволяла ей сказать словами.