Орден святой Нарциссы

Комната опасных предметов не должна была открываться сама. Гермиона знала это лучше, чем кто-либо в Доме стекла, потому что сама ставила на дверь три слоя защиты, два глухих замка и одну неприятную ловушку для тех, кто пытался войти без разрешения. Эта комната была маленькой, без окон, с каменными стенами, выкрашенными известью, и полками, на которых лежали вещи, слишком живые для обычного чулана: кольца, которые сжимали палец до крови при попытке снять; детская кукла, шептавшая чужим голосом; заколка с руной покорности; куски ткани с пришитыми к ним обещаниями, которые никто не должен был давать. Подвенечное платье лежало там отдельно. Не висело на манекене. Не было сложено в сундук. Оно лежало в защитном круге на низком деревянном столе, завёрнутое в серое полотно, будто тело, которое ещё не решили хоронить или лечить. После того как Гермиона отрезала имя Кассии, ткань стала тише, но не мертва. Мириам говорила, что платье молчит слишком старательно. Сара, проходя мимо двери, каждый раз ускоряла шаг. Ромашка не поднималась на этот этаж вообще. Теперь дверь была распахнута. Изнутри тянуло холодом, хотя в доме было тепло. Не обычным холодом сквозняка, а тем, который появляется вокруг вещей, вспомнивших, что они имеют право быть опасными. На полу в коридоре лежала сорванная полоса серого защитного полотна. Она дёргалась, как отрезанный хвост ящерицы, оставляя на досках тонкий влажный след. Мириам выругалась первой. — Назад, Ромашка! Но девушка уже стояла на лестничной площадке, вцепившись в перила обеими руками. Её лицо было белым, губы раскрыты, на горле клятва вспыхнула чёрным кольцом, но не душила. Она смотрела в комнату не с ужасом человека, увидевшего проклятие, а с ужасом человека, узнавшего собственный дом по запаху дыма. — Оно… — прошептала она. Гермиона подняла палочку. — Не говори. — Оно пришло за подолом. В комнате что-то резко рванулось. Платье больше не лежало. Оно стояло. Не на манекене, не на теле, а само по себе, удерживая форму женщины из пустоты. Рукава висели, как вытянутые руки. Лиф прогнулся внутрь, будто там была грудная клетка. Подол распустился по полу, длинный, тяжёлый, грязно-белый, с тёмными пятнами по внутреннему шву. Там, где Гермиона отрезала имя Кассии, ткань зияла неровной раной. Из среза тянулись тонкие нити, живые, влажные, похожие на белые жилы. Они искали. Одна нить скользила по полу, цеплялась за ножки стола, поднималась к полке, щупала воздух. Другая ударила в стену и оставила на извести тонкий порез. Третья обвилась вокруг деревянного стула, сжала его, и дерево треснуло с сухим, неприятным звуком, будто ломалась кость. — Назад! — сказала Гермиона уже жёстче. Но Ромашка не двигалась. Она смотрела на платье и плакала беззвучно. Слёзы текли по лицу, но она даже не моргала. Клятва на горле дрожала, будто не знала, запрещать ли ей страх. — Оно было на мне, — сказала девушка. — Мы знаем. — Нет. Голос стал тоньше. — Оно было на мне, когда они держали меня. Гермиона почувствовала, как вся злость в ней стала ледяной. Платье дёрнулось, будто услышало признание. Лиф выгнулся сильнее. Воротник поднялся, складываясь в форму горла. На внутренней стороне ткани проступили старые следы пальцев: не кровь, не грязь, а серые отпечатки, слишком много, слишком низко на талии, на плечах, у застёжек, вдоль шнуровки. Кто-то держал её, когда платье затягивали. Кто-то сжимал ткань так сильно, что магия запомнила не руки, а намерение. Мириам тихо сказала: — Вот же мрази. Одна из нитей метнулась к Ромашке. Гермиона успела поставить щит. Нить ударила в прозрачную преграду и распласталась по ней, как червь по стеклу. Щит зашипел. На его поверхности начали появляться белые точки, похожие на плесень. — Она жрёт защиту, — сказала Мириам. — Гермиона, не держи долго. — Я вижу. — Тогда делай что-нибудь, кроме того, что героически умираешь у двери. Гермиона резко повернула палочку и ударила по нити режущим заклинанием. Нить лопнула. Из неё брызнула не кровь, а густая молочная жидкость с запахом горелого сахара. Мириам побледнела. — Все вниз. — Нет, — сказала Гермиона. — Я не с тобой разговаривала. Сара появилась на лестнице и, не задавая вопросов, схватила Ромашку за плечи. Девушка дёрнулась, пытаясь остаться, но Сара держала крепко и зло, как держат живого человека, которого не собираются отдавать вещи. — Пойдём. — Оно знает, — прошептала Ромашка. — Оно знает, где имя. — Пусть подавится. Сара потянула её вниз. В этот момент платье рванулось вперёд всем подолом. Защитный круг на полу вспыхнул, треснул и погас. Ткань хлынула в коридор. Не как одежда. Как вода из прорванной плотины. Подол ударил по полу, поднялся, раскрылся, и Гермиона увидела внутреннюю подкладку с именами. Некоторые буквы потемнели. Некоторые расползались, будто нить выдергивали из ткани изнутри. Имя Кассии, отрезанное и спрятанное под подушкой Ромашки, отсутствовало, но вокруг пустого места теперь проступали новые слова. Не вышитые. Продавленные. вернуть закрепить досказать Гермиона поняла слишком поздно. Платье не пришло за подолом. Оно пришло за недостающим именем, чтобы договор мог снова стать целым. — Мириам! — Уже! Мириам швырнула на пол стеклянный пузырёк. Он разбился, и из него поднялся сизый дым с резким запахом соли и полыни. Ткань отшатнулась, зашипела, но не остановилась. Одна из нитей метнулась к Мириам и полоснула её по руке. Рукав разошёлся, на коже сразу выступила тонкая красная линия. Мириам даже не посмотрела на рану. — Ах ты дрянь венчальная. Она ударила вторым заклинанием. На этот раз не режущим. Пришивающим. Гермиона видела такое всего пару раз: заклятие временного скрепления тканей, которым пользовались портнихи, целители и люди с очень плохими намерениями. Воздух наполнился тонкими светлыми стежками. Они прошли через край платья, через пол, через остатки защитного круга и пригвоздили подол к доскам. Платье выгнулось, как живое существо, пытающееся вырваться из капкана. С лестницы донёсся кашель Ромашки. Резкий. С кровью. Гермиона не обернулась, потому что если бы обернулась, платье добралось бы до них обеих. — Кассия под подушкой, — сказала она. — Оно тянет её через Ромашку. — Тогда либо отрезаем связь, либо оно выдернет имя вместе с горлом, — ответила Мириам. — Очень успокаивает. — Я сегодня вообще нежная. Платье снова рванулось. Один стежок лопнул. Потом второй. Третий впился в ткань глубже, и из подкладки выступила тёмная влага. Гермиона увидела, как на внутреннем слое начинают проявляться новые отпечатки: пальцы, ладони, следы чужих ногтей. Платье помнило не только побег. Оно помнило примерку. Оно помнило комнату, где Ромашку держали, пока кто-то затягивал шнуровку так туго, что дыхание превращалось в послушание. И вместе с памятью поднялся голос. Не один. Несколько. Женские, мужские, старые, молодые, наложенные друг на друга. Не дёргайся. Так надо. Мать знает лучше. Красавица. Не плачь, лицо распухнет. Держите руки. Если подпишет телом, от слов уже не отвертится. Гермиона ударила так резко, что заклинание сорвалось с палочки белой вспышкой. Платье отбросило назад в комнату. Полка за ним треснула, с неё посыпались мелкие предметы: заколка, кольцо, стеклянный шарик с чужим детским смехом. Защитные руны на стенах вспыхнули одна за другой. — Закрывай дверь! — крикнула Мириам. — Оно снова поднимется. — Поэтому закрывай быстрее! Гермиона направила палочку на проём. — Запереть. Удержать. Оглушить память. Дверь захлопнулась. Не сразу. Ткань успела выбросить наружу последнюю нить. Она обвилась вокруг запястья Гермионы, точно по чёрной точке на ладони. Боль вспыхнула мгновенно, жёстко, до тошноты, будто раскалённую иглу вогнали под кожу и начали поворачивать. Гермиона не вскрикнула. Не потому что было не больно. Потому что злость оказалась громче. Она схватила нить свободной рукой через серую повязку и потянула на себя. Нить натянулась, дрожа. На её поверхности проступили крошечные буквы, такие мелкие, что глаз почти не мог их удержать. невеста должна быть возвращена Гермиона улыбнулась. Очень плохо. — Невеста никому ничего не должна. И сожгла нить у самого края двери. Запах горелого сахара стал таким сильным, что у неё перехватило дыхание. Дверь затряслась. Изнутри что-то ударило в неё один раз, второй, третий. Потом замолчало. По коридору расползлась тишина. Настоящая. Не спокойная. После драки всегда приходила такая тишина: грязная, тяжёлая, полная того, что ещё не успели назвать. Гермиона опустила палочку. На ладони, где была чёрная точка, теперь виднелся маленький ожог. Не нарцисс. Крошечный круг, пересечённый линией, будто кто-то пытался поставить печать и не успел закончить. Мириам взяла её руку. — Дерьмо. — Насколько? — По шкале от «неприятно» до «мы все умрём»? — Желательно без драматургии. — Тогда где-то между «придётся резать» и «я хочу убить портниху». Снизу снова закашлялась Ромашка. Гермиона уже спускалась. Девушка сидела на кухонном полу, завернувшись в шаль, а Сара держала возле её губ чистую ткань. На ткани была кровь. Не много, но больше, чем утром у Астории. Клятва на горле Ромашки потемнела и расползлась вниз тонкими ветвями, как трещины по льду. На столе лежал белый нарцисс из оранжереи. Теперь он был наполовину чёрным. Его головка была всё ещё повернута к лестнице. — Уберите, — прошептала Ромашка. Сара потянулась к цветку, но Гермиона остановила её. — Не руками. — Я не боюсь цветка. — А он тебя не спрашивал. Мириам взяла щипцы, подняла нарцисс и положила в стеклянную банку с солью. Цветок внутри дёрнулся один раз, будто сердито, но соль сразу потемнела вокруг стебля, удерживая его. — Что ты видела? — спросила Гермиона у Ромашки. Та покачала головой. — Не могу. — Не имя. Не людей. Что именно случилось, когда платье ожило? Ромашка дрожала. Не от холода. От памяти, которая вернулась не рассказом, а руками на теле. — Комната, — сказала она с трудом. — Много зеркал. Мама стояла у двери. Не смотрела на меня. Женщина затягивала платье. Мужчина сказал, что если я не подпишу, они подпишут за меня после первой ночи. Сара закрыла глаза. Мириам выругалась так тихо, что это прозвучало почти молитвой. Гермиона села перед Ромашкой на корточки. — Ты в безопасности сейчас. Девушка подняла на неё глаза. — Нет. И это было честнее любого утешения. Гермиона кивнула. — Тогда так: ты здесь. Мы здесь. Платье заперто. Кассия под твоей подушкой? Ромашка испуганно посмотрела на лестницу. — Сара, — сказала Гермиона. — Уже. Сара ушла наверх так быстро, будто дом горел. Вернулась через минуту с маленьким свёртком ткани. Имя Кассии внутри было горячим, даже через полотно. Ромашка протянула к нему руки, но остановилась сама. — Оно меня тянет? Мириам проверила свёрток. — Уже нет. Пока. — Ненавижу «пока», — сказала Гермиона. — Все ненавидят. Поэтому оно и честное. Ромашка взяла свёрток и прижала к груди. Клятва на горле чуть побледнела, но не исчезла. Ничего в этой истории не исчезало просто потому, что его отогнали от двери. Гермиона поднялась. — Мне нужно поговорить с Нарциссой. Мириам резко повернулась. — Сейчас? — Да. — После того как её цветок привёл сюда эту мерзость? — Именно после. — Гермиона. — Если белый нарцисс был приглашением, он активировал платье. Случайно или нет, но это её вещь, её система, её проклятые цветы. — А если она именно этого и добивалась? Гермиона посмотрела на банку с нарциссом. Чёрная половина цветка медленно темнела дальше, будто соль только замедлила гниение, но не остановила его. — Тогда она наконец скажет мне это в лицо. Она не успела взять мантию. В камине вспыхнуло зелёное пламя. Не ярко. Без привычного рывка летучего пороха. Огонь поднялся тихо, ровно, как занавес в театре. Внутри проявилось лицо Нарциссы Малфой. Ромашка тихо вскрикнула и вжалась в стену. Сара сразу заслонила её собой. Мириам подняла палочку. Нарцисса смотрела не на них. На Гермиону. — Мисс Грейнджер, — сказала она. — Платье проснулось. Гермиона медленно подошла к камину. — Как удобно, что вы знаете. — Белый нарцисс почернел. — У вас тоже? — Да. — Тогда вы знаете, что он принёс в мой дом. — Я знаю, что вещь, связанная с незавершённым договором, попыталась вернуть недостающий узел. — Не называйте это узлом. — Как прикажете назвать? — Насилием. В кухне стало тихо. Нарцисса не отвела взгляда. — Насилием, — повторила она спокойно. — Да. Это «да» было слишком ровным. Не оправданием и не покаянием. Просто признанием факта, который она знала до того, как Гермиона научилась его формулировать. — Вы знали, что цветок активирует платье? — Нет. — Лжёте? — Нет. — Но допускали? Нарцисса молчала. Вот оно. Гермиона почувствовала, как рука с ожогом пульсирует болью. — Вы допустили. — Я знала, что приглашение может отозваться на предметы, связанные с брачным сезоном. Я не знала, что платье уже достаточно голодно. — Голодно? — Договоры, которым мешают завершиться, не становятся мертвыми. Они становятся нетерпеливыми. — Вы говорите о нём как о животном. — Животное убивает честнее. Мириам тихо сказала: — Какая, к чёрту, поэзия. Нарцисса наконец перевела на неё взгляд. — Вы ранены. — Вы наблюдательны. — Соль и полынь замедлят тканевую память, но не остановят. На рану наложите серебряный шов, не льняной. Лён будет тянуть договор к коже. Мириам замерла на долю секунды. Потом зло усмехнулась. — Спасибо, святая мать всех проклятых подолов. — Пожалуйста. Гермиона шагнула ближе к огню. — Я хочу говорить с вами. Не через камин. Не через цветы. Не через эльфов, платья, дочерей и чёртовы подсказки на лепестках. Лично. — Сейчас? — Да. — Ваш дом не должен оставаться без вас после такого. — Не используйте мою ответственность как повод сбежать от своей. Нарцисса смотрела на неё долго. Пламя отражалось в её глазах, делая их почти прозрачными. На миг Гермиона увидела не вдову, не хозяйку Мэнора, не женщину из слухов, а человека, который очень давно научился говорить меньше, чем знает, потому что каждое лишнее слово когда-то могло стоить кому-то жизни. Это не вызвало жалости. Только сделало её опаснее. — Через час, — сказала Нарцисса. — Малый зимний сад. Не в Мэноре. В доме Фонда. — Нет. Вы придёте сюда. Мириам резко посмотрела на Гермиону. Нарцисса тоже чуть подняла брови. — В Дом стекла? — Да. — Вы уверены? — Нет. Но если вы хотите, чтобы я поверила хоть одному вашему слову, вы войдёте в дом, где ваши цветы сегодня едва не убили девушку. Пауза. — Хорошо, — сказала Нарцисса. Пламя погасло. Мириам повернулась к Гермионе. — Ты совсем с ума сошла? — Возможно. — Она придёт сюда. — Да. — Нарцисса Малфой. Сюда. После нападения платья. — Ты повторяешь, будто я могла не понять. — Я повторяю, чтобы услышать, насколько это звучит ужасно. Ромашка всё ещё сидела на полу. Она подняла лицо, бледное и мокрое. — Не отдавайте ей платье. Гермиона посмотрела на неё. — Не отдам. — Она попросит. — Знаю. — Она скажет, что так безопаснее. — Знаю. — Не верьте, если будет красиво. Гермиона опустилась рядом с ней. — Не поверю. Ромашка вцепилась в свёрток с Кассией. — Святые всегда говорят красиво. Через час Дом стекла приготовился к Нарциссе Малфой так, будто к нему шла не женщина, а погода, которую нельзя отменить. Сара увела Ромашку наверх, но не в её прежнюю комнату, а в дальнюю спальню с двумя выходами и глухой стеной без зеркал. Дэни отправили к соседке с поручением, которое звучало достаточно важно, чтобы он не спорил, хотя по лицу было видно: он всё понял и обиделся, что опасность пришла без него. Мириам наложила на кухонный стол новые руны, перевязала собственную рану серебряной нитью, как посоветовала Нарцисса, и от этого злилась ещё сильнее, потому что совет оказался правильным. Гермиона убрала белый нарцисс в банке в центр стола. Платье за закрытой дверью больше не билось. Это было хуже. Вещи, которые затихали после попытки вырваться, обычно не сдавались. Они слушали. Нарцисса пришла без стука. Не потому что была невежлива. Потому что дверь сама открылась перед ней. Защитные руны вспыхнули на косяке, одна за другой, проверяя её имя, кровь, намерение, следы проклятий и право войти. На третьей руне воздух вокруг Нарциссы потемнел. На пятой в коридоре запахло холодным железом. На седьмой Гермионина ладонь вспыхнула болью, но Нарцисса не дрогнула. Она стояла в дверях кухни в тёмном платье и серой мантии, без украшений, без перчаток. В руках не было палочки. Это не успокаивало. У некоторых женщин оружие начиналось там, где они снимали перчатки. — Ваш дом очень не любит меня, — сказала Нарцисса. — У него хороший вкус. — Возможно. Она вошла. Дом тихо скрипнул. Не как старое дерево. Как челюсть. Мириам стояла у плиты, держа палочку открыто. — Чай? Нарцисса посмотрела на неё. — Не стоит. — Умная женщина. — Осторожная. — Иногда это одно и то же. Нарцисса перевела взгляд на банку с нарциссом. Цветок внутри уже почти полностью почернел. Только один лепесток оставался белым, крошечный, упрямый, как последняя ложь в хорошо рассказанной истории. — Где платье? — Заперто, — сказала Гермиона. — Его нужно забрать. — Нет. — Мисс Грейнджер. — Нет. Нарцисса посмотрела на неё спокойно. — Если платье останется здесь, оно снова попытается завершить договор. — Тогда мы будем держать его запертым. — Вы не понимаете, что держите. — Я понимаю, что если отдам его вам, Ромашка решит, что я отдала её. Имя прозвучало в кухне мягко и странно. Нарцисса услышала его. Не усмехнулась. Не спросила. — Временное имя, — сказала она. — Её имя, пока она не сможет вернуть своё. — Это лучше, чем пустота. — Не вам оценивать. — Разумеется. Они стояли друг напротив друга через стол, между банкой с мёртвым цветком, письмами, солью, полынью и тем количеством недоверия, которого хватило бы, чтобы построить отдельный дом. Гермиона начала первой. — Вы не отрицаете существование Фонда. — Фонд зарегистрирован официально. — Я не о бумагах. — Тогда нет. Не отрицаю. — Фонд помогает женщинам с брачными проклятиями. — Да. — Скрывает некоторых из них. — Иногда. — Помогает им исчезнуть. — Иногда исчезновение — единственный способ не умереть в собственной спальне. — А иногда способ лишить женщину выбора. Нарцисса чуть наклонила голову. — Да. Гермиона ожидала уклонения. И потому прямое «да» разозлило её сильнее. — Вы хотя бы слышите, что говорите? — Я слышу каждое слово, мисс Грейнджер. Это моя привычка. Она неприятная, но полезная. — Вы признаёте, что женщины могут исчезать через вашу сеть без полного согласия. — Я признаю, что в некоторых случаях согласие невозможно получить безопасно. — Для кого безопасно? — Для неё. Для тех, кто помогает. Для ребёнка, если он есть. Для служанки, открывшей заднюю дверь. Для целительницы, подменившей след проклятия. Для тётки, которая сказала не ходить в оранжерею после полуночи. Согласие, произнесённое вслух в неправильной комнате, иногда убивает быстрее проклятия. — Удобно. — Нет. Удобно — это верить, что человек всегда может сказать «нет», если достаточно сильно хочет. Гермиона замолчала. Нарцисса не улыбалась. Именно это делало её слова хуже. Она не наслаждалась спором, не играла в превосходство так явно, как могла бы Панси. Она говорила как человек, который устал объяснять устройство грязи тем, кто всё ещё надеялся отмыть руки водой. — Некоторые брачные договоры исчезают, — сказала Гермиона. — Панси намекала. Астория говорила. Ромашкино платье пыталось вернуть узел. Это не слухи. — Договоры не исчезают полностью. — Что с ними происходит? — Их переносят. Глушат. Переписывают условия. Возвращают тем, кто их создал. Иногда ломают так грубо, что женщина потом годами учится спать без боли. — Вы делаете это? — Я не шью платья, не режу запястья и не подменяю память. — Не отвечайте как юрист. Нарцисса посмотрела на неё прямо. — Я помогаю женщинам, которые делают это. Мириам тихо поставила чашку на стол. — Наконец-то. Гермиона не отвела взгляда. — И когда мужчина умирает после возвращённой клятвы, это тоже помощь? Нарцисса молчала. В кухне стало очень тихо. Даже дом будто перестал скрипеть. — Люциус, — сказала Гермиона. — Вы знали, что он умрёт? На лице Нарциссы ничего не изменилось. Ни моргания. Ни тени. Ни сжатых губ. И именно поэтому Гермиона поняла, что вопрос попал туда, куда должен был. — Люциус был взрослым волшебником, — сказала Нарцисса наконец. — Он заключал достаточно договоров, чтобы понимать последствия нарушения. — Не уходите. — Я не ухожу. — Знали? — Я знала, что некоторые старые обязательства могут вернуться к нему, если он попытается использовать их снова. — Это не ответ. — Это единственный ответ, который не убьёт ещё одну женщину. — Как удобно прикрывать молчание чужой безопасностью. — Да, — сказала Нарцисса. — Очень удобно. Именно поэтому мужчины делали это веками. Мы научились у лучших. Гермиона ударила ладонью по столу. Банка с нарциссом дрогнула. — Не сравнивайте это. — Почему? — Потому что вы знаете разницу. — Знаю. И потому отвечаю осторожно. — Вам выгодно, чтобы вас подозревали. Нарцисса впервые чуть улыбнулась. Не радостно. Скорее устало. — Наконец-то правильный вопрос. — Это не вопрос. — Тогда правильное наблюдение. Гермиона медленно выпрямилась. — Вы не боитесь подозрений, потому что они работают на вас. — Страх иногда закрывает двери лучше замков. — Значит, слухи об Ордене вам полезны. — Некоторым мужчинам полезно думать, что за каждой женской улыбкой может стоять приговор. Они становятся внимательнее к собственным рукам. — А женщины? — Женщинам полезно знать, что даже в самом закрытом доме может существовать щель. — И всё равно вы не называете себя главой. — Потому что я не глава. — Но все смотрят на вас. — Люди часто смотрят на того, кому легче приписать смысл. Святая удобнее сети. Святая понятнее портнихи, служанки, вдовы, целительницы и девочки, которая однажды не вернулась в спальню. Святую можно ненавидеть. Ей можно молиться. Её можно обвинить. С сетью сложнее. Сеть состоит из слишком многих грязных рук. Гермиона почувствовала неприятный холод в груди. — Вы позволяете им делать из вас святую. — Нет, мисс Грейнджер. Я позволяю им смотреть на меня, пока другие женщины открывают двери. Это было почти величественно. И почти чудовищно. — А если эти женщины начинают открывать двери туда, куда спасаемая не хотела идти? — Тогда сеть становится опасной. — Она уже стала. Нарцисса не ответила сразу. Вместо этого посмотрела на банку. — Да. Тихое слово упало между ними тяжелее признания. Гермиона ожидала защиты. Лжи. Красивой фразы о необходимости, истории, крови, долге. Но Нарцисса сказала «да», и от этого спор на секунду потерял удобную форму. — Тогда остановите их, — сказала Гермиона. — Вы говорите так, будто власть — это поводок. — А что это? — Иногда — только слух о поводке. Мириам тихо усмехнулась без радости. — Богатые женщины даже беспомощность формулируют дорого. Нарцисса посмотрела на неё. — Бедные женщины обычно формулируют её кровью. Я не считаю свой вариант лучше. Гермиона снова увидела перед собой Асторию с кровью на платке, Ромашку на полу, платье с отпечатками пальцев, Драко в оранжерее, говорящего, что спасение похоже на долг. — Почему вы пришли сюда на самом деле? — спросила она. — Не за платьем. Не за тем, чтобы помочь с раной. Зачем? Нарцисса положила на стол тонкий кремовый конверт. Гермиона даже не посмотрела на него сразу. — Нет. — Вы ещё не знаете, что внутри. — Приглашение. — Да. — На бал? — Нет. На ужин. Мириам напряглась. Нарцисса раскрыла конверт сама и достала карточку из плотной бумаги. Не белой. Цвета старой кости. На ней не было герба Малфоев. Не было печати Фонда. Только тонкий рисунок: круглый стол, вокруг которого лежали белые лепестки. — Закрытый ужин, — сказала Нарцисса. — После бала. Без мужчин. Без прессы. Без официальных речей о восстановлении семей. — Женское собрание. — Если хотите назвать так. — Ордена? — Если хотите испугаться красивее. — Вы приглашаете меня вступить? — Нет. — Тогда зачем? Нарцисса положила карточку ближе к ней. — Присутствовать. — Как гостье? — Нет. Гермиона уже знала ответ до того, как он прозвучал. — Как свидетельнице. Слово прошло по кухне, как холодный нож по стеклу. Мириам тихо сказала: — Нет. Нарцисса даже не посмотрела на неё. — Решение не за вами. — Зато последствия, как обычно, достанутся всем. — Да. Гермиона смотрела на карточку. — Что значит свидетельница? — Та, кто не голосует. Не выносит приговор. Не открывает дверь первой. Не обещает помощи, которую не может дать. Смотрит. Запоминает. И говорит правду, если остальные начинают называть власть заботой. — Красиво. — Опасно. — Для кого? — Для всех. — Почему я? Нарцисса посмотрела на неё так, будто ответ был очевиден, но всё равно требовал уважения к вопросу. — Потому что вы уже стали частью этой истории. Потому что девушки приходят к вам, даже когда не знают вашего адреса. Потому что мужчины пишут вам угрозы, женщины — просьбы, а цветы — правила. Потому что Астория сказала вам «нет», и вы остановились. Это редкое качество среди спасительниц. Гермиона сжала пальцы. — Не делайте мне комплиментов. — Я перечисляю причины, а не добродетели. — Вы хотите использовать мою репутацию. — Да. Прямота снова ударила сильнее любой лжи. — И даже не скрываете. — Вы бы всё равно заметили. — Не льстите мне. — Я не льщу. Вы слишком упрямы для простой манипуляции и слишком совестливы для удобного союза. Это делает вас неприятной, но полезной. Мириам хмыкнула. — Почти характеристика с места работы. Гермиона не отрывала глаз от Нарциссы. — А если я откажусь? — Ужин состоится без вас. — И что изменится? — Возможно, ничего. Возможно, одна девушка станет символом раньше, чем успеет стать человеком. Возможно, одно решение примут легче, потому что рядом не будет того, кто спросит: «Она сама этого хотела?» Гермиона ненавидела, насколько точно Нарцисса выбирала оружие. — Вы манипулируете. — Да. — Панси хотя бы делает это веселее. — Панси моложе. На секунду Гермиона почти рассмеялась. Почти. Но смех застрял где-то рядом с болью в ладони. — Что будет на ужине? — Вопросы, на которые я не отвечу здесь. — Вы и там не ответите. — Возможно. Но вы услышите других. — Кто будет? — Женщины, которые считают себя спасёнными. Женщины, которые считают себя использованными. Женщины, которые больше не различают. Андромеда, если не решит, что ненавидит меня сильнее обычного. Панси, если ей хватит ума прийти и не устроить маленький переворот за десертом. Астория, если доживёт до вечера после бала и решит, что хочет говорить. — Если доживёт? — Вы просили меня не говорить красиво. Гермиона почувствовала, как внутри что-то сжалось. — Вы знаете, что на балу ей грозит опасность. — Да. — И всё равно бал состоится. — Бал отменить не могу даже я. — Очень удобно быть святой с ограниченными полномочиями. Нарцисса приняла это без видимой обиды. — Святость вообще удобнее власти. У святой всегда можно попросить невозможного, а потом обвинить её в чуде, которое не случилось. — Не надо. — Хорошо. Нарцисса поднялась. — Платье я не заберу сегодня. Но вы должны усилить комнату. Завтра к вам придёт женщина с серой вуалью. Не спрашивайте её имени. Она умеет усыплять тканевую память без уничтожения предмета. — Она из вашей сети? — Да. — Нет. — Тогда платье снова проснётся. — Я не впущу неизвестную женщину к вещи, которая связана с Ромашкой. — Тогда впустите её к двери. Пусть работает снаружи. Это медленнее, но безопаснее для вашей гордости. — Для её безопасности. — Разумеется. Нарцисса направилась к выходу, но Гермиона остановила её. — Люциус. Нарцисса не повернулась сразу. — Вы всё ещё хотите прямой ответ. — Да. — Прямые ответы редко меняют то, что человек уже понял. — Знали ли вы, что он нарушит условие? Нарцисса медленно повернулась. На этот раз усталость на её лице была видна. Не слабость. Не скорбь. Усталость женщины, которая слишком долго жила рядом с человеком, называвшим свою жестокость порядком, и слишком хорошо знала цену каждой возможности выжить. — Я знала, что Люциус всегда нарушает условия, если считает, что наказание предназначено не ему. — И вы не остановили. — Нет. — Почему? — Потому что иногда, мисс Грейнджер, женщина устаёт стоять между мужчиной и последствиями его собственных клятв. Вот он. Не ответ. И ответ. Гермиона смотрела на неё и понимала: Нарцисса не скажет больше. Не сегодня. Возможно, не потому, что не хочет. Потому что вся её жизнь была построена на искусстве не произносить последнюю фразу, если от неё может рухнуть потолок. — Вы хотите, чтобы я боялась вас, — сказала Гермиона. — Нет. — Нет? — Я хочу, чтобы вы понимали, почему другие боятся. Это полезнее. — А вы сами? — Что я? — Боитесь? Нарцисса посмотрела на банку с чёрным нарциссом. — Каждый день. И ушла. Дверь закрылась сама. Защитные руны на косяке погасли не сразу, будто дом ещё думал, позволить ли этому визиту считаться завершённым. На кухне долго никто не говорил. Потом Мириам взяла карточку двумя пальцами, посмотрела на рисунок круглого стола и сказала: — Сжечь? Гермиона устало села. — Сначала проверим. — Я спрашиваю не как целитель. — Я знаю. Мириам положила приглашение в металлическую чашу, добавила соли, капнула настой полыни и подожгла. Карточка занялась сразу. Пламя было белым. Не жёлтым, не оранжевым, не зелёным, как при летучем порохе. Белым, почти бесцветным, и от этого казалось холодным. Бумага свернулась, почернела по краям, рисунок круглого стола на секунду стал ярче, будто угли повторили его форму. Потом всё погасло. В чаше остался пепел. Мириам выдохнула. — Ну вот. Хоть что-то сегодня ведёт себя нормально. Гермиона не ответила. Она смотрела на пепел и не чувствовала облегчения. Ночью Дом стекла долго не спал. Мириам укрепляла дверь комнаты опасных предметов до тех пор, пока руны на косяке не стали светиться глухим синим светом. Сара сидела у Ромашки, пока та наконец не уснула, прижав к груди свёрток с именем Кассии. Гермиона писала заметки, но слова расползались по странице: платье, Нарцисса, свидетельница, ужин, Люциус, последствия, горло, рука. Чёрная точка на ладони почти не болела. Это беспокоило сильнее боли. Ближе к двум она всё-таки поднялась в свою комнату. Не потому что хотела спать. Потому что тело начало ошибаться в простых движениях: пальцы не сразу держали перо, глаза не различали строки, а мысли возвращались к оранжерее, к Драко, к расстоянию между ними, которое стало тоньше вдоха и всё равно не исчезло. В комнате было темно. Окно закрыто. Защитный знак на двери цел. Гермиона зажгла свет. На подушке лежала карточка. Та самая. Цвета старой кости. С тонким рисунком круглого стола и белыми лепестками вокруг. Без следов огня. Без пепла. Без единой чёрной точки. Рядом лежал один белый лепесток. Гермиона стояла на пороге и смотрела на приглашение так долго, что свет над её ладонью начал дрожать. Потом карточка сама раскрылась. Внутри проступили слова. Не как гостья. Как свидетельница. И ниже, более мелко, будто чужая рука дописала уже после того, как бумагу сожгли: Свидетельница приходит, даже если не верит святым.