Орден святой Нарциссы

К утру Гермиона знала о зелёных камнях больше, чем хотела бы знать любая женщина, не собирающаяся добровольно входить в чужой брачный договор. Панси ушла под дождь, оставив после себя папку, список приглашённых и раздражающее чувство, что кухня Дома стекла впервые за долгое время стала не убежищем, а частью большой карты, на которой чужие руки уже расставили отметки. Гермиона почти не спала. Она сидела за столом до рассвета, переписывала пометки Панси в свою тетрадь, сверяла фамилии с теми письмами, что приходили за последние сутки, и пыталась понять, где заканчиваются слухи и начинается закономерность. Слухи, как выяснилось, были отвратительно последовательны. Гринграссы почти не мелькали в газетах после войны. Это уже само по себе было признаком ума или хороших денег: семьи, которые слишком громко оправдывались, обычно действительно боялись, что кто-нибудь докопается до причины. В официальных списках у них не было прямых обвинений. Ни громких судов, ни конфискаций, ни публичных проклятий. Только старые связи, осторожные пожертвования, несколько браков с фамилиями, которые после войны пытались отмыться быстрее, чем успевали стирать мантии. Астория Гринграсс была младшей дочерью. Это в чистокровном мире значило многое и ничего одновременно. Старшая дочь чаще становилась первой ставкой семьи: её выводили раньше, с ней заключали более очевидные союзы, её имя произносили на ужинах увереннее. Младшая могла казаться свободнее, пока не выяснялось, что её держали про запас, как красивую, хрупкую вещь, которую вынимают из шкатулки, когда первая партия уже сыграна, а долги всё равно остались. Панси написала рядом с её именем: родовое проклятие; старая слабость крови; высокая ценность союза при низком риске наследования, если договор составлен правильно. Гермиона долго смотрела на последнюю строку. Если договор составлен правильно. Она перечитала её четыре раза и каждый раз чувствовала, как злость становится всё холоднее. В таких формулировках не было крови, криков, ударов или открытого насилия. Именно поэтому они были страшнее. Они не звучали как жестокость. Они звучали как расчёт. Как рекомендация целителя. Как примечание к сделке. Как спокойное допущение, что тело девушки можно использовать с поправкой на хрупкость, если заранее прописать, кто понесёт ответственность за поломку. На втором этаже Ромашка спала почти спокойно. Это слово в Доме стекла никогда не означало настоящего покоя. Оно означало, что девушка не проснулась от удушья, не попыталась разодрать себе горло ногтями, не шептала чужие фразы из договора и не смотрела в угол так, будто там стоял тот, кто мог прийти за ней. Кусок ткани с именем Кассии лежал под подушкой, белая нитка — в стеклянном пузырьке у Мириам, а платье в комнате опасных предметов молчало с такой покорностью, что Гермионе всё меньше хотелось ему верить. Ближе к восьми Мириам вошла на кухню, посмотрела на Гермиону, на тетрадь, на остывший чай и на три сожжённые свечи. — Ты опять решила, что сон — это буржуазный пережиток? — Я спала. — Когда? — Между строкой о старом долге Гринграссов и пометкой о зелёных камнях. — Моргнула? — Возможно. Мириам села напротив и потянула к себе лист с именем Астории. Прочитала не всё, но достаточно, чтобы лицо у неё стало неприятно спокойным. — Ты пойдёшь к ней. — Да. — Панси сказала не бежать к ней ночью с речью о свободе выбора. — Сейчас утро. — Очень зрелый обход рекомендации. Гермиона закрыла тетрадь. — Если Асторию собираются поставить рядом с Драко через четыре дня, а Ромашка во сне сказала не отдавать девушку с зелёными камнями матери, я не буду ждать бала, чтобы узнать, хочет ли она вообще там оказаться. — И как ты собираешься к ней попасть? — Не через дом. Мириам прищурилась. — Это уже звучит хуже. — Через целительский салон на Чертополоховой улице. Панси отметила, что Астория дважды в месяц выходит туда за настойками для лёгких и крови. Сегодня как раз день. — Панси оставила тебе это нарочно. — Конечно. — И ты всё равно пойдёшь. — Конечно. Мириам откинулась на спинку стула. — Иногда я думаю, что у гриффиндорцев не храбрость, а хроническая неспособность воспринимать очевидные ловушки как личное оскорбление. — Это не ловушка. Или, по крайней мере, не только ловушка. — Прекрасно. Значит, у нас многослойная ловушка с хорошим ароматом и возможностью умереть культурно. Гермиона почти улыбнулась, но улыбка снова не удержалась. — Я не буду говорить с ней при свидетелях. Не буду спрашивать прямо о договоре, если она сама не начнёт. Не буду предлагать «спасение». Мне нужно понять, насколько она в опасности. — Все они в опасности. — Насколько срочно. Мириам посмотрела на неё внимательнее. — Ты боишься не за Асторию. Гермиона молчала. — Ты боишься, что Орден доберётся до неё раньше тебя и решит всё красиво. — Я боюсь, что кто угодно решит за неё, — сказала Гермиона. — Семья. Нарцисса. Драко. Орден. Я. Неважно, с какой стороны придёт рука, если она всё равно ляжет ей на рот. Мириам не ответила сразу. Потом подвинула к ней маленький флакон с прозрачной жидкостью. — Это не для боя. Это если рядом будет магия распознавания крови. Капнешь на запястье, и минут десять она будет видеть в тебе просто человека, а не родословную, которую можно оскорбить. — Ты сделала это давно? — В Доме стекла не все приходят с документами, Гермиона. Она взяла флакон. — Спасибо. — И ещё. Мириам достала из кармана тонкую полоску ткани, на первый взгляд обычную, серую, ничем не примечательную. — Что это? — Повязка. Если увидишь на ней телесный ожог от клятвы, не трогай голой рукой. Иногда такие ожоги кусаются через чужую кожу. Гермиона подняла глаза. — Ты говоришь так, будто уже видела это. — Я видела достаточно, чтобы перестать считать кожу границей человека. Это было сказано без пафоса. Просто как факт. И поэтому прозвучало тяжелее. Гермиона ушла через задний двор, когда город ещё не успел окончательно стать шумным. Лондон был серым, влажным, с низким небом и грязными лужами у бордюров. Магический квартал после смерти Люциуса казался одновременно взвинченным и нарядным: лавки вывесили траурные чёрные ленты, но на витринах уже появились перчатки для брачного сезона, зачарованные букеты, тонкие веера из перламутра, серебряные булавки для волос и маленькие флаконы духов с названиями вроде «Наследие», «Первый танец» и «Верность». Гермиона остановилась перед витриной одной лавки слишком резко. В центре стояло платье. Не настоящее, уменьшенная модель, зачарованная так, чтобы ткань двигалась на невидимом теле. Оно было светлым, почти прозрачным у рукавов, с высоким воротом и тонкой вышивкой по подолу. Белые цветы тянулись вверх от края ткани, как будто хотели добраться до горла. Под ним стояла табличка: Для первого выхода. По старым семейным образцам. Подкладка по желанию заказчика. Подкладка по желанию заказчика. Гермиона почувствовала, как пальцы сжимаются вокруг палочки. — Не советую, — сказал чей-то голос рядом. Она повернула голову. Панси стояла у соседней витрины, в тёмном платье и короткой мантии цвета мокрого графита. В руках у неё был бумажный свёрток из булочной. Она выглядела так, будто случайно вышла за завтраком и случайно оказалась именно там, где Гермиона собиралась испепелить приличную лавку. — Вы следите за мной? — Я покупаю слойки. — На Чертополоховой улице? — Там пекарь меньше врёт про масло. — Панси. — Да, я знала, что ты пойдёшь. Нет, я не собираюсь тебя останавливать. Да, если ты разобьёшь витрину, это попадёт в дневные газеты под заголовком «Грейнджер нападает на традиции детской моды». — Детской? Панси посмотрела на платье в витрине. — Первое такое надевают в двенадцать. Не как невесты, конечно. Как будущие невесты. Чтобы тело привыкало к правильной осанке, правильному страху и правильной мысли, что одежда может быть красивее свободы. Гермиона медленно выдохнула. — Какой ужас. — Да. Но витрина не виновата. Виноваты те, кто заказывает подкладку. — А вы её носили? Панси усмехнулась. — Я в двенадцать была слишком тощей, слишком злой и кусалась, когда мне затягивали ленты. Моя мать говорила, что я порчу ткань характером. — И это спасло? — Отчасти. Меня решили вывести позже. Потом началась война, и у всех появились более срочные способы портить жизнь детям. Она протянула Гермионе бумажный свёрток. — Возьми. — Что это? — Слойка. Ты выглядишь так, будто с утра ела только чужие угрозы. — Я не голодна. — Это не вопрос твоего характера. Это вопрос того, чтобы не упасть в обморок в целительском салоне, где тебя тут же объявят нервной магглорождённой с манией вмешательства. Гермиона взяла слойку. — Вы будете рядом? — Нет. Если Астория увидит нас вместе, она решит, что я привела тебя как часть игры. А она ненавидит, когда её передают из рук в руки. — Вы близки? Панси посмотрела на неё без улыбки. — В нашем мире близость — это когда ты знаешь, у кого в спальне дверь открывается наружу, а у кого только внутрь. — Это не ответ. — Это самый честный ответ, который у меня есть. Гермиона кивнула и уже собиралась уйти, но Панси остановила её голосом. — Грейнджер. — Что? — Не жалей её. — Я не собиралась. — Собиралась. У тебя это в лице. Ты смотришь на девушек из старых семей так, будто они стоят в горящем доме и просто не знают, где выход. Иногда они прекрасно знают. Иногда они даже держат ключ. Просто за дверью тоже огонь. Гермиона промолчала. Панси перевела взгляд на витрину с платьем. — Астория не слабая. Если ты войдёшь к ней как спасительница, она разрежет тебя словами аккуратнее, чем портниха шёлк. — Спасибо за предупреждение. — Я не о тебе беспокоюсь. Мне просто нравится её чувство юмора, а ты можешь его испортить. Она ушла первой, растворившись в утреннем потоке людей, будто и правда была случайной прохожей с хорошими слойками и отвратительной привычкой говорить правду перед завтраком. Целительский салон на Чертополоховой улице занимал второй этаж над лавкой лечебных трав. Внизу сушились пучки полыни, зверобоя, лунной мяты и серой крапивы, от которой начинало чесаться горло. Лестница наверх была узкой, с начищенными перилами и маленькими зеркалами в золочёных рамах. В зеркалах отражения выглядели здоровее, чем люди на самом деле: кожа ровнее, глаза ярче, осанка спокойнее. Гермиона подумала, что это, вероятно, должно было утешать посетителей. Её это злило. На двери висела табличка: Госпожа Виллаби. Целительство крови, дыхания и наследственных слабостей. Приём по записи. Гермиона постучала. Дверь открыла сухая ведьма лет шестидесяти, в лавандовой мантии и с лицом человека, который давно научился отличать болезнь от семейной лжи, но не всегда считал нужным вмешиваться. — Вы не записаны. — Мне нужно поговорить с Асторией Гринграсс. Ведьма даже не моргнула. — В таком случае вы тем более не записаны. — Я не причиню ей вреда. — Эту фразу чаще всего произносят люди, которые уже начали. Гермиона достала письмо без подписи — одно из тех, что пришли утром. Детский почерк. «Мою сестру выводят в свет после похорон. Она не хочет. Что мне делать?» Она не знала, от кого оно, и не была уверена, что оно имело отношение к Астории. Но иногда нужно было показать не доказательство, а причину. Ведьма прочитала письмо. Лицо не изменилось. Только пальцы на краю бумаги чуть согнулись. — Вы Гермиона Грейнджер. — Да. — Это не всегда рекомендация. — Знаю. — Астория сама решит, говорить ли с вами. — Этого я и хочу. Ведьма посмотрела на неё дольше, чем требовала вежливость, потом отступила. — Пять минут. Если она кашлянет три раза, вы выйдете. Если побледнеет до серого, вы выйдете. Если начнёте говорить о свободе так, будто это лекарство без побочных действий, я выведу вас сама. — Справедливо. — Нет, мисс Грейнджер. Справедливость — это роскошь здоровых. Это осторожность. Комната за дверью была светлой и неприятно красивой. На окнах висели тонкие занавески, пропускавшие мягкий белый свет. На полках стояли флаконы с настоями, прозрачные чаши с водой, пучки сушёных трав и несколько закрытых серебряных коробок. У окна, в кресле с высокой спинкой, сидела Астория Гринграсс. Она оказалась моложе, чем Гермиона ожидала, и старше, чем должна была быть. Тело — тонкое, почти хрупкое, с узкими запястьями, длинной шеей и той осторожной неподвижностью, которую часто принимают за изящество, если не знать, сколько сил иногда уходит на то, чтобы просто сидеть прямо. Лицо светлое, прозрачное, с тенями под глазами. Волосы убраны низко, несколько прядей выбились у висков. На ней было платье цвета сухой полыни, закрытое до горла, без украшений, если не считать маленьких серёжек с зелёными камнями. Зелёные камни были не крупными. И всё равно комната будто держала вокруг них дыхание. Астория повернула голову. — Мисс Грейнджер, — сказала она. — Как драматично. Я надеялась, первой ко мне придёт репортёр, чтобы спросить, каково это — почти стать символом восстановления старых семей. Голос у неё был тихий, но ясный. В нём не было жалобной слабости. Скорее сухая ирония человека, который слишком давно знает цену собственному пульсу. — Разочарована? — Немного. Репортёра проще оскорбить. Гермиона остановилась на расстоянии нескольких шагов. — Я могу уйти. — Конечно, можете. В этом между нами сейчас главное различие. Фраза была сказана спокойно. И ударила точно. Гермиона не стала садиться без приглашения. — Вы знаете, зачем я пришла? — Панси, вероятно, решила, что вы достаточно полезны, чтобы выдать вам половину чужой беды и четверть чужого расписания. — Она беспокоится о вас. Астория чуть улыбнулась. — Панси беспокоится так, будто режет хлеб: быстро, неровно и с видом, что нож сам попросил. — Она сказала, вы не хотите брака с Драко Малфоем. — Панси сказала бы это иначе. Вероятно, грубее. — Она сказала, что ваша семья хочет связать вас с тем, что осталось от имени Малфой. Астория посмотрела в окно. — Вот это похоже на неё. Госпожа Виллаби поставила на столик рядом с Асторией чашку с тёмным настоем и вышла в соседнюю комнату, оставив дверь приоткрытой. Это была не попытка дать им уединение. Это была попытка не лгать, что уединение возможно. — Можно? — спросила Гермиона, указывая на кресло. — Если вы сядете как человек, а не как следователь. Гермиона села. Астория взяла чашку обеими руками. Пальцы у неё были тонкие, почти прозрачные на свету. Кольца не было. На левом запястье — широкая лента из мягкой ткани, светлая, без вышивки. Гермиона заставила себя не смотреть на неё слишком явно. Астория заметила. — Хорошее начало. Вы хотя бы пытаетесь не разглядывать меня как улику. — Простите. — Не надо извиняться слишком рано. Вдруг позже понадобится сильнее. Гермиона невольно почти улыбнулась. — Вы действительно не похожи на человека, которого можно легко спасти. — Потому что я не нуждаюсь в спасении как в спектакле. Оно обычно слишком шумное, и после него приходится благодарить людей, которые ворвались в твою жизнь с грязными сапогами и прекрасными намерениями. — Я пришла не за благодарностью. — Это говорят все приличные спасительницы. — Я не уверена, что приличная. — Уже лучше. Астория отпила настой и едва заметно поморщилась. На секунду дыхание сбилось, но она быстро выровняла его, будто тело посмело привлечь к себе лишнее внимание, и она поставила его на место усилием воли. — Моя семья хочет возобновить старый договор с Малфоями, — сказала она сама. — Не потому, что я люблю Драко. Не потому, что Драко любит меня. Не потому, что после смерти Люциуса у всех внезапно проснулась нежность к вдовам и сиротам. Просто фамилия Малфой снова стала удобной. Слишком испачканная, чтобы требовать невозможного, и всё ещё достаточно сильная, чтобы открывать сейфы, дома и старые связи. — А вы? — А я, как обычно, должна быть благодарна, что меня считают пригодной. Гермиона сжала пальцы на подлокотнике. — Пригодной к чему? Астория посмотрела на неё прямо. — К союзу, который можно подать как милосердие. Бедная хрупкая Гринграсс, бедный вдовый дом Малфоев, послевоенное восстановление, две семьи, пережившие трудные времена, какая красивая ложь, правда? Если я умру через несколько лет, меня можно будет похоронить в приличном платье и сказать, что я была слишком нежна для этого мира. Если выживу и рожу наследника, договор будет считаться удачным. В обоих случаях кто-нибудь обязательно произнесёт речь о стойкости женщин. В её голосе не было слёз. Только тонкая, выжженная усталость. — Драко согласился? — спросила Гермиона. — Драко, подозреваю, пока занят тем, что учится быть сыном мёртвого отца и живой матери одновременно. Это занимает больше времени, чем кажется. — Вы его защищаете? — Нет. Просто не люблю дешёвых обвинений. Драко Малфой может быть высокомерным, холодным, иногда невыносимым, а в юности, как я помню, ещё и редкостным маленьким мерзавцем. Но он не дурак и не романтический злодей из плохой брошюры. Если его поставят рядом со мной на балу, это не будет значить, что он утром проснулся и решил купить себе больную невесту с зелёными камнями. Гермиона молчала. Астория наклонила голову. — Вам неприятно, что я говорю о себе так? — Да. — Мне тоже. Но это экономит время. Гермиона посмотрела на ленту на её запястье. — Ромашка сказала, что девушка с зелёными камнями не должна быть отдана матери. Астория замерла. Впервые за весь разговор. Чашка в её руках не дрогнула, лицо почти не изменилось, но воздух вокруг неё стал другим. Более тонким. Опасным. — Ромашка, — повторила она. — Так я называю девушку, которая пришла ко мне в подвенечном платье. — Она жива? — Да. Астория закрыла глаза. На этот раз дыхание сбилось сильнее. Она поставила чашку на блюдце, и фарфор тихо звякнул. — Хорошо. — Вы знаете её? — Нет. Ответ был слишком быстрым. Гермиона не стала давить. — Но знаете, о ком может идти речь. — Мисс Грейнджер, в нашем мире каждая девушка в подвенечном платье может оказаться любой. Это и есть проблема. — Она сказала не отдавать вас матери. — Возможно, она умнее многих. — Ваша мать опасна? Астория открыла глаза. — Моя мать — женщина, которая всю жизнь делала то, что считала необходимым для выживания семьи. В вашем мире это, наверное, называется жестокостью. В нашем — хорошим воспитанием. — А для вас? — Для меня это называется матерью. Гермиона почувствовала, как вопрос встаёт у горла и не может выйти сразу, потому что любой прямой удар сейчас действительно мог стать очередной клеткой. — Вы хотите уйти из дома? Астория посмотрела на неё долго. Потом тихо рассмеялась. Смех вызвал кашель. Сначала лёгкий, потом резкий, выворачивающий. Она согнулась над платком, который успела прижать к губам, плечи затряслись, и Гермиона почти встала, но Астория подняла руку, останавливая её. Кашель длился несколько секунд, слишком долгих и мокрых. Когда она отняла платок, на белой ткани было маленькое пятно крови. Не много. Но достаточно, чтобы комната перестала быть салоном и снова стала местом, где тело проигрывает семейной политике. Госпожа Виллаби появилась в дверях. Астория даже не посмотрела на неё. — Два раза, — сказала она хрипло. — Не три. Целительница сжала губы, но осталась у двери. Астория аккуратно сложила платок, пряча пятно внутрь. — Вот поэтому я не люблю вопросы вроде «хотите ли вы уйти из дома», — сказала она, когда дыхание стало ровнее. — Они предполагают, что дверь — это всё. Что достаточно выйти, и ты свободна. Но мой дом оплачивает мои зелья. Мой дом удерживает целителей. Мой дом знает, какие приступы можно переждать, а какие нет. Мой дом — тюрьма, да. Но он ещё и стена между мной и смертью, если говорить грубо. — Дом стекла может помочь с лечением. — Может? Или хочет? Гермиона замолчала. Астория улыбнулась без злости. — Вот. Вы честнее большинства, потому что не ответили сразу. — Мы можем попытаться. — Я ценю попытки. Они красивы почти до того момента, как начинают требовать, чтобы я поставила на них жизнь. — Тогда чего вы хотите? Астория посмотрела на свои руки. — Я хочу, чтобы меня не выдавали за Драко Малфоя как приложение к чужому трауру. Я хочу, чтобы моя мать перестала говорить о моём здоровье тоном, которым обсуждают погоду перед дорогой. Я хочу, чтобы Нарцисса Малфой не превращала мой отказ в символ женской силы, если я сама ещё не решила, каким способом откажусь. Я хочу, чтобы Панси перестала считать меня в списках, хотя понимаю, что без её списков я давно была бы продана аккуратнее. И я хочу, чтобы вы, мисс Грейнджер, не спасали меня красиво. Гермиона тихо спросила: — Что для вас значит красиво? — Публично. Правильно. Так, чтобы все могли сказать: Гермиона Грейнджер снова защитила бедную девушку от ужасного чистокровного брака. В такой истории я стану доказательством вашей правоты, а не человеком. — Я не хочу этого. — Хотите. Не специально. Но хотите. Все хотят, чтобы их боль имела смысл, особенно если это чужая боль. Это было слишком точно. Гермиона приняла удар. — Тогда скажите, как не отнять у вас выбор. Астория посмотрела на неё иначе. Не мягче. Внимательнее. — Для начала не спрашивайте на балу, хочу ли я стоять рядом с Драко. Если я буду рядом с ним, значит, меня уже поставили в положение, где ответ вслух что-то разрушит. Возможно, меня. Возможно, его. Возможно, кого-то ещё. — А если вам будет угрожать опасность? — Мне всегда угрожает опасность. Уточняйте. Гермиона почти невольно сказала: — Вы невозможны. — Да, это одно из моих достоинств. — А если договор активируют? Астория опустила взгляд к запястью. — Его уже пытались. Гермиона застыла. — Когда? — Три дня назад. До смерти Люциуса. Мне принесли письмо с печатью Малфоев и предложили «обсудить восстановление прежних семейных намерений». Очень деликатно. Очень скорбно. Очень мерзко. Я отказалась. — Кому? — Матери. Потом отцу. Потом семейному поверенному. Потом одной женщине, которая пришла без имени и сказала, что иногда отказ нужно делать не словами, а исчезновением. — Женщине в белых перчатках? Астория чуть улыбнулась. — Кремовых. Белые были бы слишком очевидны. Гермиона почувствовала холод. — Орден пытался вывести вас? — Я не знаю, был ли это Орден. Она не представилась. Такие женщины редко входят в комнату и говорят: «Добрый день, я из тайной сети, которая вмешивается в брачные сделки, не желаете ли незаконного спасения?» — Что она предложила? — Уйти до бала. Без объяснений. Без вещей. Без письма. Без права предупредить Дафну. Она сказала, что если я останусь, меня поставят рядом с Драко, а потом будет поздно. — И вы отказались. — Да. — Почему? Астория посмотрела на неё остро. — Потому что исчезновение — это тоже решение, принятое за всех, кто остаётся. Если я уйду без слов, моя семья скажет, что я больна. Или что меня украли. Или что я сошла с ума. Мой отказ снова перестанет быть моим. Он станет легендой, слухом, удобным поводом. А я не хочу быть девочкой, которую унесли добрые женщины в ночь. — Вы хотите отказаться публично? — Возможно. — Это опасно. — Я в курсе. — Вы можете потерять доступ к лечению. — Да. — Семья может объявить вас недееспособной. — Уже пробовали вежливо. Гермиона нахмурилась. Астория откинулась на спинку кресла, немного уставшая, но всё ещё собранная. — Видите? Вы всё время догоняете. Это не упрёк. Просто вы привыкли встречать последствия, когда они уже пришли к вам ночью. А мы живём до последствий. В примерочных, за завтраками, в спальнях матерей, в письмах поверенных, в чужих формулировках. Насилие не всегда врывается. Иногда оно заранее заказывает тебе серьги. Она коснулась зелёного камня в ухе. Гермиона посмотрела на серёжки. — Это они? — Семейные. Изумруды Гринграссов. Их надевают, когда хотят напомнить, что девушка принадлежит не себе, а линии. — Почему вы надели их сегодня? — Потому что если не надену, мать пришлёт кого-нибудь проверить, не потеряла ли я рассудок. Если надену, она решит, что я пока играю. И пока она так думает, у меня есть немного времени. — Вы всё считаете. — Все считают, мисс Грейнджер. Просто некоторые делают вид, что живут сердцем. Гермиона посмотрела на её запястье. — Вы сказали, договор пытались активировать. Астория молчала несколько секунд. Потом медленно развязала ленту. На внутренней стороне запястья был ожог. Гермиона видела разные следы магического насилия. Синяки, которые не желтели. Порезы, складывающиеся в слова. Следы от клятв, впаянные под кожу. Но этот ожог был другим. Он напоминал отпечаток цветка: маленький белый нарцисс, не нарисованный, а выжженный так, что кожа вокруг стала красной, воспалённой, с тонкой коричневой каймой. Лепестки были слишком чёткими. В сердцевине виднелась тёмная точка, как запёкшаяся кровь. Гермиона невольно потянулась ближе, но остановилась, вспомнив предупреждение Мириам. Астория заметила. — Вам сказали не трогать? — Да. — Умные люди у вас в доме. — Это произошло после отказа? — После того как я сказала женщине в кремовых перчатках, что не хочу исчезать. Она взяла меня за руку. Не сильно. Почти ласково. Сказала: «Иногда помощь оставляет след, чтобы дверь помнила, кого не открыли». Потом ожог появился. Сначала холодом. Потом болью. — Она наказала вас? — Или пометила. Или предупредила. Или сделала всё сразу. С такими женщинами трудно требовать ясности, они слишком любят многозначность. Гермиона смотрела на ожог и чувствовала, как внутри поднимается не просто злость, а отвращение. Не к Астории. К красоте. К самой идее красивого спасения, которое приходит с цветком, мягким голосом и оставляет на коже знак за отказ. — Это не помощь, — сказала она. Астория улыбнулась. — Скажите это громче, и половина женщин в старых домах обидится. Для них помощь, которая не спрашивает, всё равно лучше, чем семья, которая спрашивает только цену. — А для вас? — Для меня это ещё одна рука. Гермиона подняла взгляд. — Я могу попытаться снять ожог. — Нет. Ответ был мгновенным. — Астория… — Нет. Он может быть связан с тем, кто меня отметил. Если вы снимете его сейчас, они узнают. Или семья узнает. Или договор проснётся. Или ничего не случится, но вы будете знать, что можете вмешаться в мою кожу раньше, чем я решила, что вам можно. Гермиона медленно откинулась назад. — Хорошо. Астория смотрела на неё внимательно, почти удивлённо. — Вот так просто? — Нет. Непросто. Но вы сказали «нет». В комнате стало тише. Госпожа Виллаби в соседней комнате перестала перекладывать флаконы. Видимо, тоже слушала. Астория снова завязала ленту на запястье, но теперь движения были медленнее. — Панси была права, — сказала она. — В чём? — Вы раздражаете не так, как большинство. — Это комплимент? — Почти. Гермиона выдохнула через нос. — Что вы хотите от меня на балу? — Ничего. — Это невозможно. — Нет, мисс Грейнджер. Это как раз то, что вы должны научиться делать: ничего, пока вас не попросят. Гермиона открыла рот, но Астория подняла палец. — Не путайте «ничего» с бездействием. Смотрите. Запоминайте. Считайте двери, как сказала ваша Ромашка. Если я подойду к вам сама, вы ответите. Если я передам что-то через Панси, вы примете. Если я упаду, вы не дадите матери первой коснуться моего горла. Вот это важно. — Почему горла? Астория посмотрела в окно. — Потому что некоторые договоры возвращают девушку семье через дыхание. Если я потеряю сознание, первое прикосновение к горлу может закрепить право опеки до конца вечера. Гермиона почувствовала, как холодеют ладони. — Это законно? Астория тихо рассмеялась. — Вы такая милая, когда злитесь на слово «законно». — Это варварство. — Нет. Варварство хотя бы честнее. Это традиция. Гермиона заставила себя не начать ходить по комнате. — Кто ещё знает? — Панси. Возможно, Драко, если он наконец начал читать то, что ему подкладывали с детства под видом семейной истории. Нарцисса точно знает. Моя мать, разумеется. Целительница Виллаби знает достаточно, чтобы держать двери открытыми и притворяться, что она просто старая женщина с травами. Из соседней комнаты сухо донеслось: — Я не притворяюсь старой. Астория улыбнулась впервые почти тепло. — Видите? Всё слышит. Гермиона посмотрела на дверь, потом снова на Асторию. — Вы доверяете ей? — Я доверяю её ненависти к идиотам. В медицине это надёжнее нежности. Гермиона кивнула. — Значит, на балу я не спрашиваю вас при всех. Не трогаю ожог. Не позволяю вашей матери первой коснуться вашего горла, если вам станет плохо. Считаю двери. — И не надеваете белое. — Это уже второй человек, который говорит мне это. — Значит, люди вокруг вас иногда разумны. — Что с зелёными камнями? Астория коснулась серьги. — Если я буду в них, значит, семья решила обозначить намерение. Если без них — значит, я успела испортить их план. Если в зелёных камнях, но без перчаток, значит, я ещё могу говорить сама. Если в перчатках… Она замолчала. — Что? — Если в перчатках, считайте не меня. Считайте женщин вокруг. — Почему? — Потому что тогда мои руки уже будут не главным доказательством. Гермиона не стала спрашивать дальше. Пока. Астория устала. Это стало видно не по лицу, а по тому, как она начала экономить движения. Чашку больше не поднимала. Пальцы лежали на коленях. Плечи оставались прямыми, но за этой прямотой уже была боль. Тело просило закончить разговор, и Гермиона впервые за утро решила послушать не собственную тревогу, а чужую границу. Она поднялась. — Я уйду. — Как неожиданно приятно. — Я могу прийти ещё? — Не ко мне домой. Не сейчас. Если понадобится, я найду способ. — Через Панси? — Через кого-нибудь менее заметного. Панси считает себя тенью, но у неё походка человека, который хочет, чтобы пол запомнил её каблуки. Гермиона почти улыбнулась. — Вы действительно не беспомощны. Астория посмотрела на неё спокойно. — Беспомощность — это тоже роль. Иногда полезная. Но я плохо её играю, потому что начинаю язвить раньше, чем успеваю упасть красиво. — Не падайте. — Постараюсь. Хотя, если упаду, сделайте лицо не героическое. Оно вас старит. Гермиона впервые за разговор почти рассмеялась. У двери она остановилась. — Астория. — Да? — Женщина с кремовыми перчатками. Она сказала что-нибудь ещё? Астория несколько секунд смотрела на своё запястье. — Да. — Что? — Что если я не позволю себя спасти, они всё равно найдут, как использовать мой отказ. — Они? — Она не уточнила. — И вы думаете, это был Орден? Астория подняла глаза. — Я думаю, мисс Грейнджер, что разница между семьёй, которая хочет выдать меня замуж, и женщинами, которые хотят сделать из моего отказа знак, меньше, чем им всем кажется. Гермиона вышла в коридор с этой фразой внутри, как с осколком под ребром. Госпожа Виллаби ждала у лестницы. — Она кашляла два раза, — сказала Гермиона. — Я слышала. — Ей нужен другой состав настоя. Этот снимает приступ, но сушит кровь. Целительница посмотрела на неё с умеренным раздражением. — Вы ещё и целитель? — Нет. Я слишком часто видела, как дешёвые зелья называют достаточными, потому что девушка всё равно предназначена для брака, а не для долгой жизни. На лице Виллаби что-то дрогнуло. Не вина. Скорее усталое признание. — Лучший состав стоит дорого. — Пришлите счёт мне. — Она не примет. — Тогда пришлите счёт за безымянную пациентку Дома стекла. — Вы упрямая. — Мне часто говорят. — Не всегда как комплимент, полагаю. — Почти никогда. Виллаби помолчала. — Я пришлю. Гермиона уже спускалась, когда целительница добавила: — Мисс Грейнджер. Она остановилась. — На балу будут не только зелёные камни. Смотрите на застёжки у горла. В старых договорах они важнее колец. — Почему? — Кольцо обещает. Застёжка удерживает. Гермиона кивнула. На улице дождь почти закончился. Воздух стал холоднее. У лавки с платьем кто-то уже сменил витрину: теперь рядом с моделью первого выхода стояли перчатки для юных ведьм, белые, кремовые и светло-зелёные. Гермиона прошла мимо, не останавливаясь, хотя ладони снова захотели достать палочку. Её остановили у поворота. Не грубо. Просто из тени под навесом вышел мужчина в тёмной мантии, слишком приличный для случайного прохожего. Лет сорока, гладко выбритый, с узким лицом и маленьким родовым кольцом на мизинце. Гермиона видела его на вечере Нарциссы: он стоял у стола с винами и одним из первых крикнул про яд. — Мисс Грейнджер. Она не замедлила шаг. — Не помню, чтобы мы договаривались о разговоре. Он пошёл рядом, сохраняя расстояние, которое в суде назвали бы приличным, а в тёмном переулке — расчётливым. — В таких обстоятельствах разговоры редко требуют договорённости. — Ошибаетесь. Именно в таких обстоятельствах они требуют её особенно. — Вы встречались с мисс Гринграсс. Гермиона остановилась. Мужчина тоже. — Если вы хотите угрожать, делайте это быстрее. У меня длинный день. Он улыбнулся. — Вы слишком привыкли считать прямоту оружием. — А вы слишком привыкли считать слежку манерами. — Старые семьи обеспокоены. — Пусть попробуют зелье от нервов. Улыбка его стала тоньше. — Вы вмешиваетесь в договоры, которых не понимаете. — Если договор держится на том, что женщина не может дышать без разрешения, я понимаю достаточно. Мужчина наклонил голову. — Осторожнее. После смерти Люциуса Малфоя общество не потерпит новых потрясений. — Общество или мужчины, которые внезапно поняли, что могут умереть от собственных клятв? Его лицо застыло. Попала. Но он быстро взял себя в руки. — Вы защищаете девушек, мисс Грейнджер. Это похвально. Но девушки из старых семей не беспризорные кошки, которых можно подбирать у двери. У них есть матери. Отцы. Поверенные. Обязательства. — И горло. — Что? — У них есть горло. Кожа. Память. Тело. Странно, что вы забыли перечислить. Он больше не улыбался. — Однажды ваша грубость обойдётся кому-то очень дорого. — Возможно. Но ваша вежливость уже обошлась слишком многим. Она пошла дальше. На этот раз он не последовал. Но у самого перехода к камину Гермиона почувствовала лёгкое жжение на ладони. Посмотрела вниз и увидела, что на коже, там, где утром она держала список Панси, проступила тонкая бледная линия. Не нарцисс. Не ожог. Скорее след от невидимого чернила, которое проявилось от чужой угрозы. Она быстро накинула на руку край мантии и вернулась в Дом стекла через боковой камин. Мириам встретила её в холле. — Жива? — Разочарована? — Всегда. — Мне нужно проверить руку. — Звучит плохо. — Ещё мне нужно узнать фамилию мужчины с кольцом на мизинце, который стоял у вина на вечере Нарциссы. — Это уже звучит как обычный день. Они прошли на кухню. Сара резала коренья для супа так резко, будто каждую морковь считала личным врагом. На столе лежали новые письма. Среди них одно выделялось сразу: плотная бумага цвета сливок, зелёная печать без фамильного герба, только тонкий стебель с тремя листьями. Гермиона взяла его. Печать раскрылась сама. Внутри была карточка. Почерк аккуратный, ровный, почти прозрачный. Не отдавайте меня красиво. Ни подписи. Ничего больше. Гермиона закрыла глаза на секунду. Потом протянула карточку Мириам. — Это от неё? — спросила та. — Да. — Хорошо. — Хорошо? Мириам посмотрела на неё. — Она не просит спасти. Она ставит условие. Это значит, что она всё ещё выбирает. Гермиона медленно села за стол. Её рука всё ещё жгла, на коже проступала бледная линия, а в голове звучал голос Астории: «Если я упаду, не дайте матери первой коснуться моего горла». На втором этаже Ромашка спала с именем Кассии под подушкой. В Лондоне готовили бал. Драко Малфоя, вероятно, уже ставили в пару, которую он ещё не успел отвергнуть. Нарцисса Малфой превращала траур в порядок. Панси считала двери. А Астория Гринграсс, хрупкая, бледная, с кровью на платке и ожогом белого нарцисса на запястье, отказалась быть спасённой так же решительно, как другие отказывались выходить замуж. Гермиона посмотрела на карточку ещё раз. Не отдавайте меня красиво. И впервые с начала этой истории ясно поняла: иногда самое трудное в спасении — вовремя убрать руки.