Орден святой Нарциссы

На следующий день после заявления Нарциссы Малфой Дом стекла проснулся не от запаха чая, а от бумаги. Совы начали прилетать ещё затемно, когда окна на кухне были чёрными, а во дворе в жестяном ведре лежала холодная вода с тонкой коркой льда. Они садились на подоконники, царапали стекло, стучали клювами по рамам, сбрасывали конверты в защитный круг у двери и улетали, оставляя после себя мокрые следы лап, перья и то ощущение внешнего мира, которое Гермиона больше всего ненавидела: будто улица снова пытается войти в дом не ногами, так словами. Писем было много. Часть — от женщин, которые никогда раньше не писали. Короткие, дрожащие строки без подписей: «Если договор уже подписан, можно ли его оспорить?»; «А если мать сама согласилась?»; «Если клятва давит ночью, значит ли это, что она проснулась?»; «Я не могу прийти, но могу прислать ткань». Некоторые письма пахли дорогими духами, пудрой и страхом. Некоторые — плесенью, дешёвыми чернилами и кухонным дымом. Одно было написано детским почерком, слишком ровным для ребёнка: «Мою сестру выводят в свет после похорон. Она не хочет. Что мне делать?» Часть писем была от мужчин. Эти Гермиона читала быстрее. В них требовали разъяснений. Угрожали жалобами. Намекали на связи. Напоминали, что «культурные традиции старых семей не могут становиться объектом грубого вмешательства со стороны самоназначенных спасительниц». Один господин, не потрудившийся подписаться, написал, что такие дома, как её, «поощряют женскую истерию и распад магического общества». Гермиона отложила письмо отдельно, не потому что оно имело значение, а потому что Мириам любила зачитывать подобное вслух, когда чистила котёл для зелий: ей, как она говорила, помогало работать щёткой с нужной злостью. Газеты лежали на столе, как грязные тарелки после чужого пира. БРАЧНЫЙ СЕЗОН КАК ОТВЕТ НА КРИЗИС СТАРЫХ СЕМЕЙ ВДОВА МАЛФОЙ СОХРАНЯЕТ ТРАДИЦИИ ПОСЛЕ ТРАГЕДИИ КТО БОИТСЯ БЕЛЫХ НАРЦИССОВ? Последний заголовок был напечатан в дешёвом вечернем листке, но именно он раздражал Гермиону больше всего. В статье не было ни одного факта, зато было много сладкого ужаса: безымянные источники, старые слухи, намёки на женские собрания, на «загадочное влияние госпожи Малфой», на якобы существующее общество вдов, которое «решает судьбы мужчин без суда и протокола». Автор писал так, будто одновременно боялся и наслаждался каждым словом. Гермиона бросила газету в камин. Огонь вспыхнул зелёным и погас. — Не берёт? — спросила Мириам. — Берёт. Просто бумага слишком довольна собой. Мириам стояла у плиты, размешивая густое зелье в маленькой кастрюле, которую Сара категорически запрещала использовать для еды. На ней был тот же серый халат, что и последние дни, только теперь на рукаве появилось пятно от корня валерианы. Волосы она заколола карандашом, потому что палочку всё время теряла в переднике, а карандаш, по её словам, хотя бы не пытался лечить людей без разрешения. — Ромашка спит? — спросила Гермиона. — Да. После того как мы положили под подушку кусок ткани с именем, ей стало легче. Гермиона обернулась. — Оно откликнулось? Мириам кивнула. Ночью они сделали то, что велела Нарцисса. Не сразу. Сначала Гермиона полчаса стояла перед платьем в комнате опасных предметов и ненавидела себя за то, что всё-таки будет следовать совету женщины, которая, возможно, знала слишком много о смерти мужа. Потом Мириам принесла серебряные ножницы, чашу с водой и тонкую иглу для проверки крови. Ромашка не смогла встать, поэтому ткань подносили к ней сами: не платье целиком, только внутренний слой с именами, завёрнутый в защитное полотно. Кровь взяли из пальца. Одна капля упала на белую подкладку и долго не впитывалась, стояла круглой, густой, яркой, как маленькое обвинение. Имена на ткани оставались бледными. Виола. Элоиза. Кассия. Минерва. Друэлла. Аделина. Серафина. Андромеда. Потом вспыхнуло одно. Кассия. Не ярко. Не красиво. Просто буквы стали тёмными, будто их вывели не нитью, а старой засохшей кровью. Ромашка, увидев это, заплакала без звука. Не от боли. Скорее от того, что ткань знала о ней больше, чем она могла сказать сама. Гермиона отрезала имя. Ножницы шли тяжело. Ткань сопротивлялась, тянулась, как кожа вокруг застарелого шрама. Когда кусок наконец отделился, по краю выступила тонкая тёмная влага. Мириам выругалась, приложила к срезу палочку, и подкладка замолчала. Кассию положили под подушку. Ромашка уснула через десять минут. Без хрипа. Без руки на горле. Без того мелкого, страшного дрожания, которое до этого проходило по её телу каждый раз, когда сон подходил слишком близко. Это не было победой. Только отсрочкой. Гермиона ненавидела отсрочки почти так же сильно, как проигрыши, потому что они заставляли благодарить за то, что тебя пока не добили. — А ткань? — спросила она. — Спокойна, — ответила Мириам. — Насколько может быть спокойна вещь, которую хочется сжечь, закопать и ещё раз сжечь. — Не сжигай. — Я и не собиралась. Я же не ты. — Очень смешно. — Я не шутила. Гермиона подняла очередное письмо, но не успела вскрыть. За окном что-то мягко ударилось о стекло. Не сова. Камешек. Они обе замерли. Второй камешек стукнул ниже. Потом третий, уже настойчивее. Мириам потянулась к палочке. Гермиона подошла к окну сбоку, не вставая прямо перед стеклом, и осторожно отодвинула занавеску. Во дворе стояла Панси Паркинсон. Она была в тёмной мантии с меховым воротником, под раскрытым зонтом, хотя дождь почти не шёл. Волосы убраны идеально, губы тёмные, лицо спокойное и недовольное одновременно. У её ног лежал маленький кожаный саквояж. В руке — ещё один камешек, который она явно собиралась бросить, если её продолжат игнорировать. Гермиона открыла окно. — У нас есть дверь. — У вас есть защитные руны, которые обнюхивают человека так, будто хотят узнать все его грехи до третьего поколения. Мне было неприятно. — Это их работа. — Тогда передайте им, что они слишком усердствуют. — Что вам нужно, Паркинсон? Панси подняла взгляд. — Войти, Грейнджер. Если я буду объяснять во дворе, половина соседних стен завтра начнёт пересказывать мои слова с ошибками. Мириам подошла к окну рядом с Гермионой. — Она опасна? — Да, — сказала Гермиона. Панси улыбнулась. — Как грубо. И как приятно, что ты наконец научилась не врать из вежливости. — Я спросила не тебя, — сказала Мириам. — А я ответила бесплатно. Обычно за такую честность в нашем кругу берут дороже. Гермиона закрыла окно и несколько секунд смотрела на Мириам. Та пожала плечом. — Впускай. Если она пришла с ядом, я хотя бы хочу посмотреть, какой выбрала. Панси вошла через заднюю дверь спустя две минуты, предварительно позволив защитным рунам обнюхать себя, как она выразилась, «до неприличия». Когда она переступила порог кухни, дом отозвался тихим звоном — не тревожным, но настороженным. Гермиона заметила, что Панси заметила и это тоже. Панси всегда замечала слишком много для человека, который в школе делал вид, будто её интересуют только чужие юбки, сплетни и унижение тех, кто не родился в правильной гостиной. Она оглядела кухню. Не с презрением. С интересом. Её взгляд скользнул по расписанию дежурств на стене, по детскому рисунку с надписью «здесь не забирают», по стопке писем, по котлу Мириам, по старой шали на спинке стула, по разбитой чашке, которую Сара ещё не успела убрать. Взгляд задержался на письмах от женщин, но Панси ничего не сказала. — Уютно, — произнесла она наконец. — Не начинайте. — Я серьёзно. У вас здесь пахнет супом, лекарствами и плохими решениями. В старых домах обычно пахнет духами, пылью и теми же плохими решениями, просто дороже. Сара, стоявшая у раковины, посмотрела на Панси с неприязнью. — Чай будете? Панси перевела взгляд на неё. — А вы наливаете его всем, кто пришёл без приглашения? — Нет. Только тем, кто выглядит так, будто сейчас скажет что-то неприятное и будет очень довольна собой. Панси слегка улыбнулась. — Тогда буду. Гермиона не села. — Почему вы здесь? — Потому что Нарцисса сделала заявление, и теперь весь брачный сезон начинает шевелиться быстрее, чем планировалось. — Планировалось кем? — Все что-то планируют, Грейнджер. Даже ты. Просто у тебя это называется «помощь», «защита» и «не мешайте мне, я знаю, как правильно». Мириам тихо хмыкнула. Гермиона бросила на неё взгляд. — Не поддерживай её. — Я поддерживаю точность формулировки, не человека. Панси сняла перчатки. В отличие от большинства женщин на вечере, её перчатки были не белыми, а тёмно-серыми, почти чёрными, из мягкой кожи. На внутренней стороне правой, когда она положила их на стол, Гермиона увидела тонкую вышивку в виде маленькой ветви. Не нарцисс. Что-то другое. Возможно, шиповник. — Мне сказали, вы умеете считать невест, — сказала Гермиона. — Кто сказал? — Пока никто. Но вы выглядите как человек, который умеет считать людей так, чтобы они потом об этом пожалели. — Комплимент слабый, но направление верное. Панси взяла чашку, которую Сара поставила перед ней, понюхала чай и сделала маленький глоток. Не боялась. Или хотела показать, что не боится. В этом мире разница часто была только в том, кто смотрит. — Брачный сезон после войны, — начала она, — это не романтика, не возвращение традиций и не попытка подарить молодым ведьмам красивые платья, хотя газеты, конечно, будут писать именно так. Это рынок. Очень старый, очень грязный, просто застеленный белыми скатертями. — Я это понимаю. — Нет. Ты понимаешь моральную часть. Тебе отвратительно, что девушек продают под видом союзов. Это хорошая, чистая, почти детская отвращённость. Полезная для плакатов, бесполезная для подсчётов. Гермиона скрестила руки. — Тогда считайте. Панси поставила чашку. — Каждая невеста — это не девушка. Для семьи, которая её выводит, она набор возможностей. Доступ к сейфам. Право на долю в родовом имуществе. Возможность очистить фамилию через связь с менее запятнанным домом. Будущий наследник. Союз против конфискации. Способ вернуть себе голос в Визенгамоте через чужую родословную. Иногда — возможность спрятать старое преступление под новым браком, потому что кто станет копаться в прошлом семьи, которая только что «восстанавливает магическое общество»? — А сама девушка? Панси посмотрела на неё почти ласково. — Она должна улыбаться. Сара резко поставила чашку в раковину. Фарфор треснул. — Простите, — сказала она сухо. — Не извиняйтесь, — ответила Панси. — Это правильная реакция. Просто бесполезная, если не знать, у кого в руках договор. Гермиона села напротив. — Зачем вам рассказывать это мне? — Потому что ты уже внутри. И потому что, если ты продолжишь действовать так, будто чистокровный брачный сезон — это просто кучка отвратительных мужчин и молчащих женщин, тебя съедят до того, как ты успеешь сказать «согласие». — Кто съест? — Все. Мужчины — потому что ты мешаешь им распоряжаться товаром. Женщины — потому что ты можешь испортить их более тонкую игру. Газеты — потому что тебя удобно превратить в истеричную магглорождённую, которая не понимает традиций. Министерство — потому что ему будет проще снова закрыть глаза, если ты начнёшь кричать раньше, чем соберёшь доказательства. — А вы? — А я посмотрю, на чьей стороне выгоднее стоять, и выберу ту, где меньше идиотов. — Очень благородно. — Благородство — это то, что люди с деньгами покупают после того, как выжили. Мириам усмехнулась. — Она мне нравится. — Она мерзкая, — сказала Гермиона. — Это не противоречит. Панси подняла чашку в сторону Мириам. — Благодарю. Вы, в отличие от Грейнджер, умеете принимать реальность без желания немедленно ударить её книгой по голове. — Не обольщайтесь. Иногда я предпочитаю скальпель. — Ещё лучше. Гермиона постучала пальцами по столу. — Вы пришли не для того, чтобы оскорблять мой характер. — Нет. Это побочное удовольствие. Панси открыла саквояж и достала тонкую папку, перевязанную серой лентой. Положила на стол, но не отпустила сразу. Её пальцы с тёмным лаком лежали на бумаге спокойно, почти нежно. Как на горле у тайны. — В этом сезоне уже было шесть попыток побега, если считать с тех, о которых говорят в правильных комнатах. Три до официального объявления Нарциссы. Три после смерти Люциуса. Гермиона почувствовала, как внутри всё сжалось. — Шесть? — Да. — Почему у меня одна? — Потому что ты не центр мира, как ни странно. — Паркинсон. — Одной помогли. Полагаю, она у тебя. Две исчезли. Не «сбежали», не «вернулись», не «уехали к тётушке поправить нервы». Исчезли так, что семьи теперь делают вид, будто девушек никогда не существовало. Одна вернулась домой и теперь никого не узнаёт. Ни мать, ни младшего брата, ни собственную комнату. Говорит только фразы из договора и просит разрешения сесть, даже когда стоит одна. На кухне стало так тихо, что слышно было, как закипает зелье на плите. Мириам сняла кастрюлю с огня. — Ей изменили память? — Скорее стерли дорожки вокруг боли, — сказала Панси. — Грубо. Непрофессионально. Но эффективно, если цель — получить красивую куклу к следующему приёму. Гермиона медленно вдохнула. Перед глазами на секунду всплыло лицо Ромашки, когда она положила ладонь на живот. Потом женщина с вечера, коснувшаяся горла. Потом письмо детским почерком. Потом заявление Нарциссы: «теперь он необходим как никогда». — Кто это сделал? — спросила она. — Вот этот вопрос в твоём исполнении всегда звучит так, будто виновный обязан встать, извиниться и предъявить палочку. — Имя, Панси. — У какой из них? — У всех. — Нет. Гермиона резко подняла взгляд. — Нет? — Нет. Я не буду бросать тебе имена девушек на стол, как карты, чтобы ты побежала спасать их, ломая двери, которые пока лучше держать закрытыми. — Они могут умереть. — Да. Ответ был настолько спокойным, что Гермионе захотелось ударить ладонью по столу. Она не ударила. Только сжала пальцы. — И вас это устраивает? Панси посмотрела на неё без тени улыбки. — Меня вообще мало что устраивает, Грейнджер. Просто я достаточно взрослая, чтобы понимать: если ворваться не в ту комнату в не тот день, умрёт не один человек, а трое. И одна из них, скорее всего, будет та самая девушка, которую ты пришла спасать. Сара у раковины тихо сказала: — Иногда, если медлить, тоже умирают. Панси повернулась к ней. — Знаю. И в этом «знаю» вдруг не было ни язвительности, ни светского холода. Только короткая, грязная правда. Панси знала. Не как Гермиона знала по чужим историям и телам, принесённым ночью. Иначе. Изнутри гостиной, где улыбаются матери, пока дочерям затягивают шнуровку. Гермиона это услышала. И не смягчилась, но стала внимательнее. — Тогда почему пришли? Панси отпустила папку. — Потому что Нарцисса объявила сезон необходимым. После этого старые дома начнут ускорять договоры. Те, кто собирался ждать месяц, назначат смотрины на следующую неделю. Те, кто сомневался, решат, что сейчас выгодно закрепить союз до того, как смерть Люциуса окончательно перестроит расклады. Те, кто боится белых нарциссов, захочет спрятать своих невест глубже. А те, кто рассчитывает на защиту, попытаются бежать быстрее. — Значит, будет больше Ромашек. Панси чуть приподняла бровь. — Ромашка? — Я не называю её настоящим именем. — Мило. — Не начинайте. — Я не издеваюсь. Иногда временное имя спасает лучше родового. Эта фраза прозвучала слишком тихо. Гермиона не стала её трогать. Она развязала папку. Внутри лежали листы с аккуратными записями: фамилии, даты, дома, предполагаемые союзы, долги, судебные ограничения, старые связи с Пожирателями, пометки о приданом, родовых проклятиях, количестве живых наследников, вероятности конфискации имущества и странных слухах, которые в чистокровном мире могли значить больше официального договора. Панси действительно считала невест. Но не так, как мужчины. Мужчины считали выгоду. Панси считала опасность. У некоторых имён стояли маленькие знаки: круг, крест, ключ, точка, тонкая ветвь. У одного имени — бледный нарцисс, нарисованный почти неразличимо. Гермиона коснулась пальцем листа, не нажимая. — Что означают знаки? — Круг — закрытая семья. Туда трудно войти и ещё труднее вывести кого-то наружу. Крест — договор с телесной частью. Ключ — в доме есть женщина, которая может помочь изнутри. Точка — девушка уже пыталась сопротивляться. Ветвь — репутационный риск: если тронуть резко, семья начнёт давить через газеты. Нарцисс… Панси замолчала. — Нарцисс? — повторила Гермиона. — Нарцисс означает, что кто-то уже смотрит. — Кто? Панси улыбнулась. — Вот теперь ты задаёшь правильный вопрос. — И? — И я не знаю. Гермиона почти рассмеялась от раздражения. — Прекрасно. — Я знаю слухи. Женщины в перчатках. Старые портнихи. Вдовы, которые внезапно получают доступ к сейфам мужей. Служанки, которые путают комнаты только тогда, когда нужно вывести девочку через задний ход. Тётушки, которые на балах говорят: «Не ходи в оранжерею после полуночи», и тем самым спасают от жениха. Но имени нет. Руководства нет. Штаба нет. И если кто-то говорит тебе, что «Орден» собирается по средам за круглым столом и голосует за убийства, плюнь ему в чай. Он идиот. Мириам, не удержавшись, сказала: — А если чай уже подозрительный? — Тогда плюньте из принципа. Сара фыркнула. Гермиона перевернула страницу. — А вы часть этого? Панси не обиделась. Даже не удивилась. — Чего? — Ордена. Круга. Называйте как хотите. — Если бы была, разве сказала бы? — Нет. — Тогда вопрос опять бесполезный. — Не совсем. Вы ответили быстрее, чем обычно. — Ты начала учиться. Неприятно. Гермиона задержалась на фамилии Гринграсс. Рядом было несколько пометок: родовое проклятие, старый долг, связь с Малфоями, возможность повторного договора. Ниже — имя Астории. Пока без знака нарцисса. Но рядом с её именем стояла точка. — Астория сопротивлялась? — спросила Гермиона. Панси потянулась за чашкой, но не сразу ответила. — Астория родилась сопротивлением, просто делает это так вежливо, что люди принимают её за хрупкость. — Её семья хочет связать её с Драко? — Её семья хочет связать её с тем, что осталось от имени Малфой после смерти Люциуса. Драко там почти случайность. Красивая, дорогая, упрямая случайность с мэнором, сейфами и фамилией, которую всё ещё выгодно произносить. Гермиона посмотрела на лист. — Он знает? — Драко? Скорее всего, уже догадывается. Он не идиот, как бы ни старался иногда выглядеть высокомерным трупом в хорошем костюме. — Они не были помолвлены? — Были разговоры. До войны, после войны, вместо войны. В нашем мире помолвки иногда существуют годами в воздухе, пока кто-то не решит, что пора сделать воздух удавкой. Гермиона медленно закрыла папку. — Вы хотите, чтобы я сделала что? — Не бежала к Астории сегодня ночью с пламенной речью о свободе выбора. — Разочарую вас, я уже занята девушкой, которая задыхается от договора. — Вот именно. Сначала узнай, какие семьи активировали телесные клятвы. Потом решай, куда лезть. И не доверяй аврорам. — Маклину? — Маклину особенно. Он не злой. Это хуже. Злых можно предсказать. Он вежливый, деликатный и всегда вовремя понимает, где лучше закрыть глаза, чтобы не испортить карьеру. Гермиона вспомнила его протокол и не стала спорить. — Почему вы не отнесли это Нарциссе? Панси посмотрела на неё так, будто вопрос был умнее, чем ей хотелось признать. — Потому что Нарцисса уже знает больше меня. — Тогда зачем я? — Потому что ты знаешь меньше, зато ещё можешь разозлиться правильно. — Это ваша стратегия? Направить мою злость? — Нет. Моя стратегия — не дать твоей злости спалить единственный дом, куда некоторые девушки смогут прибежать, если всё сорвётся. Слова попали точно. Гермиона посмотрела на письма у локтя, на детский рисунок, на старую шаль, на кухню, где женщины одновременно готовили, лечили, спорили и ждали следующего удара. Дом стекла действительно уже был частью карты. И если Панси пришла не лгать, то карта была больше, чем Гермиона думала. — Кто помогает? — спросила она. Панси откинулась на спинку стула. — Женщины всегда помогают. Просто мужчины узнают об этом, когда уже поздно. — Это красивая фраза. Мне нужны люди. — Портнихи. Старые няни. Двоюродные тётки. Вдовы без сыновей. Жёны с доступом к печатям мужей. Девушки, которых уже выдали замуж и которые теперь умеют прятать письма в подкладке. Иногда любовницы, если они умнее законных жён. Иногда сами матери, когда наконец понимают, что продали дочь не в союз, а в клетку. — А вы? Панси улыбнулась. — А я умею считать. — И продавать сведения. — И выбирать, кому продавать дешевле. — Это вы называете помощью? — Да. Потому что бесплатно люди часто не ценят правду, а слишком дорогая правда достаётся только мужчинам. Гермиона долго смотрела на неё. — Сколько? Панси чуть прищурилась. — Что? — Сколько вы хотите за папку? — Ничего. — Не верю. — Правильно делаешь. — Тогда цена? Панси медленно провела пальцем по краю чашки. — Когда начнётся следующий бал, ты не будешь делать вид, что не знаешь меня. — Что это значит? — Это значит, что ты позволишь мне подойти к тебе при всех. Поговорить. Возможно, передать что-то. Возможно, сказать что-то, что тебе не понравится. И ты не оттолкнёшь меня так, будто боишься испачкаться слизеринской девочкой. Гермиона нахмурилась. — Вам нужна моя репутация? — Всем нужна твоя репутация, Грейнджер. Разница только в том, кто честно говорит об этом. — Зачем? — Чтобы некоторые женщины увидели, что ты не только принимаешь сбежавших ночью, но и слышишь тех, кто пока не может бежать. В чистокровном мире публичный разговор иногда громче крика. — И вы хотите использовать меня как знак. — Да. Ответ был прямым. Гермиона даже не сразу нашла, чем ударить в ответ. Панси наклонилась ближе. — Ты можешь отказаться. Это будет морально красиво. Потом какая-нибудь девочка, которая могла бы передать тебе письмо через мой рукав, останется с женихом, потому что ты решила не участвовать в грязных правилах. Выбор за тобой. — Вы манипулируете. — Конечно. — Хотя бы не гордитесь. — Я горжусь только хорошей посадкой платья и тем, что до сих пор не вышла замуж за человека, которого выбрали бы мои родители. Это прозвучало легко. Слишком легко. Гермиона поняла: там тоже была история. Возможно, не сейчас. Возможно, Панси никогда не расскажет её прямо. Но что-то в её голосе на секунду стало острым и личным. Мириам, которая до этого молчала, спросила: — Вы были в списке? Панси повернула к ней лицо. — Все мы были в списке. Просто некоторым повезло быть слишком неприятными для выгодной сделки. — А остальным? Панси посмотрела на папку. — Остальных учили улыбаться. На втором этаже послышался слабый стук: один раз по чашке. Гермиона сразу поднялась. Ромашка. Мириам уже шла к лестнице, но Гермиона опередила её. Панси осталась сидеть на кухне, однако выражение её лица изменилось. Она не встала, не спросила, не сделала ни одного лишнего движения. Только взгляд стал плотнее. В малой комнате было темно. Ромашка сидела на кровати, прижимая к груди подушку, под которой лежал кусок ткани с именем Кассии. Лицо у неё было влажным от пота, глаза огромные. Клятва на горле тянулась тонкой чёрной линией к ключицам, но не душила. Пока. — Что? — спросила Гермиона мягко. — Больно? Ромашка мотнула головой. — Сон? Кивок. — Они нашли тебя? Снова нет. Девушка медленно протянула Гермионе руку. В ладони лежала нитка. Белая. Тонкая. Свернутая в маленькое кольцо. Гермиона не сразу поняла, откуда она. Потом увидела край подушки. Ткань под именем Кассии распустилась на один стежок, сама, без ножниц. — Она… — Ромашка сглотнула, клятва вспыхнула, но не ударила. — Она сказала передать. — Кто? Девушка закрыла глаза. — Та, которая не досталась. Гермиона ощутила, как холод проходит по спине. Кассия. — Что передать? Ромашка открыла глаза. В них было не её выражение. Не чужое полностью, нет, но будто за её взглядом на секунду встала другая женщина — старше, злее, давно мёртвая и всё ещё не согласная молчать. — Считать не кольца, — прошептала Ромашка. — Считать двери. Клятва дрогнула, но не ударила. Мириам тихо выругалась уже у двери. — Больше ничего? — спросила Гермиона. Ромашка смотрела на белую нитку. — И… если придёт девушка с зелёными камнями, не отдавайте её матери. Гермиона замерла. — С зелёными камнями? Кивок. — Когда? Ромашка начала дрожать. — Музыка. Много света. Чёрные ленты на стульях. Он будет стоять рядом с ней. — Кто? Клятва вспыхнула, и девушка резко прижала руку к горлу. Гермиона тут же остановилась. — Всё. Не говори. Но она уже поняла достаточно, чтобы в груди стало тесно. Музыка. Свет. Бал. Девушка с зелёными камнями. Он будет стоять рядом с ней. На кухню Гермиона вернулась медленно. Панси всё ещё сидела за столом. Чай перед ней остыл. Сара стояла у окна, делая вид, что поправляет занавеску. Мириам спустилась следом, держа белую нитку в маленьком стеклянном пузырьке. — Что случилось? — спросила Панси. Гермиона посмотрела на папку. — Следующий бал. Когда? Панси не стала спрашивать, откуда она знает, что бал будет важен. Только открыла папку на последней странице и достала отдельный лист, сложенный вдвое. — Через четыре дня. Официально — вечер памяти и восстановления семейных связей. Неофициально — первая демонстрация брачного сезона после смерти Люциуса. Все будут смотреть, кто с кем появится, кто с кем станцует, кто кому позволит подать руку, кто кого не спасёт от разговора. Она протянула лист Гермионе. — Это список приглашённых? — Предварительный. Завтра он изменится. Послезавтра тоже. Но главные пары уже стоят. Гермиона развернула лист. Имена шли аккуратными колонками. Фамилии, дома, возможные пары, пометки о статусе. Она быстро нашла Малфоев. Драко Люциус Малфой — Астория Гринграсс. Рядом мелкой рукой Панси было написано: «зелёные камни, старый договор, не подтверждено». Гермиона подняла взгляд. Панси уже смотрела на неё. — Теперь понимаешь, почему я пришла? — Астория. — Да. — Её собираются поставить рядом с ним публично. — Не просто рядом. Если она появится в зелёных камнях Гринграссов, это будет почти объявление. Не помолвка, ещё нет. Но заявление о намерении. После такого отступать будет больно. Иногда буквально. Гермиона сжала лист. — Драко знает? — Драко после смерти отца узнаёт о себе много нового. Например, что его присутствие рядом с женщиной теперь считается семейным решением, даже если он сам ещё не открыл рот. — Он не согласится. Панси улыбнулась очень тонко. — Какая трогательная вера. — Вы думаете, согласится? — Я думаю, его могут поставить так, что отказ станет ударом не по нему, а по Астории. Или по его матери. Или по деньгам. Или по девушке, которая уже у тебя. — Ромашке? — Я не знаю, как её зовут. Но такие договоры редко существуют по одному. Один брак держит второй, второй прикрывает третий, третий оплачивает долг, который никто не видел, но все унаследовали. Гермиона опустила лист на стол. — Это не сезон. Это сеть. — Добро пожаловать, — сказала Панси. — Наконец-то ты перестаёшь смотреть на цветы и начинаешь видеть корни. За окном снова пошёл дождь, тонкий, почти невидимый. Он стекал по стеклу неровными линиями, и двор за окном казался размытым, как чужая память после плохого заклинания. Внизу, у двери, защитные руны тихо пульсировали, принимая новые письма. Наверху Ромашка, вероятно, снова лежала с куском мёртвой ткани под подушкой и белой ниткой, которая каким-то образом пришла из имени женщины, не доставшейся мужу. Гермиона посмотрела на список ещё раз. Драко Малфой. Астория Гринграсс. Зелёные камни. Старый договор. Не подтверждено. — Вы пойдёте на бал? — спросила Панси. Гермиона подняла глаза. — Да. — Хорошо. Тогда совет номер первый: не надевай белое. — Я и не собиралась. — Совет номер второй: если Нарцисса предложит тебе место рядом с собой, не соглашайся сразу. — Почему? Панси встала, надела перчатки и взяла пустой саквояж. — Потому что рядом с ней все выглядят либо защищёнными, либо принадлежащими. — А третье? Панси остановилась у двери. — Если увидишь Асторию в зелёных камнях, не спрашивай её при всех, хочет ли она этого. — Почему? Панси посмотрела на неё через плечо. — Потому что иногда вопрос о свободе, заданный на публике, становится ещё одной клеткой. Она вышла под дождь так же аккуратно, как вошла: без прощания, без лишнего шума, оставив после себя запах холодных духов, серой кожи и правды, которую хотелось вымыть с пола. Гермиона осталась у стола. Мириам молча поставила перед ней свежую чашку чая. — Не пей, если первая, — сказала Гермиона автоматически. — Это уже третья за день, так что можешь рискнуть. Гермиона почти улыбнулась, но улыбка не удержалась. На листе список приглашённых казался простым. Бумага. Чернила. Имена. Но теперь она знала: каждая строка была чьим-то горлом, чьей-то спальней, чьим-то сейфом, чьей-то будущей беременностью, чьим-то правом открыть дверь или остаться запертой. Брачный сезон действительно начался. И женщины уже считали невест. Только одни считали, сколько они стоят. А другие — сколько ещё можно успеть спасти, прежде чем музыка заиграет слишком громко.