In darkness let me dwell

      Солнце этим жарким июльским полднем года 1402-го палило нещадно. Ян чувствовал, как нижняя рубаха под пурпуэном уже пропиталась потом, особенно после того, как он преодолел возвышенность по тропинке через лес к висельному холму. Хорошо, что путь пролегал через тенистый лесок хотя бы большей частью. От мысли взять коня Ян отказался сразу, представив, что будет чувствовать ногами ещё и жар от него, и вдыхать конский пот. В какой-то мере он уже жалел, что решил пойти поглазеть на казнь. С одной стороны хотя бы какое-никакое развлечение среди этого болота обыденной жизни провинциального городка, всё-таки публичные казни разбойников и дичекрадов проходят не так часто, а с другой стороны — в такую жару тащиться даже ради развлечения было сомнительным мероприятием. Но рихтарж тоже хорош, подумал Ян, неужели не мог назначить время казни на вечер, когда жара хоть чуть спадёт? Однако, он уже почти дошёл, назад поворачивать было поздно.       Юный пан не знал, на что он хочет поглазеть больше — на осужденного или на его смерть, и то и другое было бы занятным. Эх, может и жаль, что он бессовестно игнорирует суды, тогда смог бы посмотреть на осужденного там. Ян даже точно не знал, за что его собирались повесить. Ну что ж, послушает глашатая, что там ему вменяют. Дядя Гануш на казни присутствовать отказался, сказал, что с него довольно и суда, а потому Ян и был представителем знати, но в принципе, даже его присутствие было не обязательно. Однако, поскольку уж он вызвался, палач Герман знал, что пан Птачек прибудет, и его ждали. Все добрые христиане Ратае уже столпились на холме перед виселицей, кто с заинтересованным видом, а кто – со скучающим. Лица многих блестели от пота. Женщины обмахивались платочками, мужчины то и дело вытирали лбы рукавами. Хуже всего было городской страже. Трое охраняли помост в полной выкладке. И Яну даже дурно было представить, как жарко им в стёганых гамбезонах, поножах, кольчугах и ваффенроках.       Когда Ян появился и занял место в первом ряду, в нескольких метрах от помоста, рихтарж его заметил, поклонился и сделал знак палачу и глашатаю начинать. Только теперь Ян заметил осужденного. Им оказался долговязый, худой, русоволосый мальчишка, совсем ещё юный, на вид лет шестнадцать-семнадцать, скорее всего ровесник Яна, одетый в ветхую серую грязную тунику с пятнами крови и залатанные шоссы. Руки его были стянуты веревками за спиной, ноги были босы. Что он мог натворить такого страшного за свою короткую жизнь, что его решили повесить? В его сердце шевельнулось кое-что, какое-то странное чувство, которое Ян мог бы выразить как нежелание смотреть на его смерть. По какой-то странной причине развлечение оборачивалось чем-то мерзким, в чём он не хотел участвовать, но деваться было некуда.       Герман подвёл мальчишку к деревянной колоде, накинул ему петлю на шею и подтолкнул в спину, понукая встать на колоду. Осужденный не сопротивлялся, встал, как ему было велено. Узкое полено зашаталось под его босыми ногами, и Ян испугался, что оно прямо сейчас вылетит у преступника из-под ног, и тот умрет сию минуту. Хотя, чего переживать? Разве этот грязный бандит здесь не для того, чтобы умереть сейчас и таким способом?       Глашатай начал зачитывать список преступлений, мелкое воровство, разбой, продажа краденого, но самым главным пунктом обвинения было дичекрадство и попытка сбыть шкуры с незаконно потравленных панских оленей. Из слов глашатая Ян понял, что за воровство и прочие преступления этот дичекрад именем такой-то, Ян не расслышал и не запомнил, уже получил свои наказания, но не внял голосу совести. Ян поднял глаза, пытаясь рассмотреть юношу. Он заметил, что на шее у него, слева под челюстью, чуть выше грубой веревки, багровело клеймо в форме виселицы. Значит, он уже недавно попался за какие-то другие проступки, и явно не первый раз. Очевидно, дичекрадство стало последней каплей, и даже обычно справедливый и снисходительный Гануш не стерпел и вынес смертный приговор.       Ян перевёл взгляд на лицо. Неожиданно для себя он отметил, что у парня правильные черты, четко очерченные губы привлекательной формы, волевые скулы, высокий ясный лоб, в целом его можно было назвать красивым, хотя в таком виде сложно было сказать, лицо его было в пятнах грязи, на скуле красовался синяк, а из носа вытек и засох над верхней губой ручеек крови. А он даже не мог вытереть его связанными за спиной руками, разве что слизывать кровь, стекающую по губам. Но самое интересное, то что притягивало Яна, как магнит — были его глаза. Тёмно-синие, как грозовое небо, обрамленные длинными пушистыми ресницами, смотрели куда-то вдаль над головами всех собравшихся зевак с мрачной обреченностью, даже с какой-то дерзостью и решимостью. Ни капли страха не было в этих глазах, лишь холод и отчужденность. Будто юный преступник был уже не здесь, он был по ту сторону черты, он видел то, что не видели другие. Это был взгляд, которым хотелось любоваться бесконечно. И вдруг... когда глашатай дочитал список преступлений и перешёл к приговору, осужденный внезапно взглянул на Яна, прямо в его глаза, этот взгляд будто в душу проник. Ян был ошеломлён. Дерзкая жизнь билась внутри, там бушевали шторма и кружили снежные вихри. Этот взгляд лишь коротко скользнул по лицу Яна, очевидно не найдя ничего интересного и заслуживающего внимания, и вернулся к созерцанию чего-то далёкого над головами зрителей. Но что-то сломалось внутри Яна, и он понял, что не в силах допустить, чтобы жизнь в этих глазах прервалась, чтобы эта синева подёрнулась смертной мутью. Он хотел эти глаза рядом, хотел, чтобы преступник посмотрел на Яна снова, чтобы он всегда на него смотрел и не смел отводить взгляд. Раньше, чем подумал о разумности своего поступка, он громко выкрикнул:       - Стойте!       Лица присутствующих все повернулись к нему. Герольд умолк. Герман, уже собиравшийся выбить колоду из-под преступника, убрал ногу. Лицо рихтаржа выражало недоумение.       - Пан Птачек? - обратился он к Яну. - Вы... Почему вы остановили казнь?       - Мне нужно поговорить с осужденным, - выпалил Ян, - немедленно. Я хочу поговорить с ним наедине. Я поднимусь к нему, а вы отойдите, - обратился он уже к Герману и герольду.       - Но, пан Птачек, - робко возразил рихтарж, - пан Гануш будет недоволен, если узнает... Вам не пристало опускаться до бесед с такими... отбросами, тем более он уже почти мёртв.       - Решать здесь будете не вы, что мне пристало, а что нет, - высокомерно ответил Ян. - Или вы хотите сказать, что не подчинитесь моему приказу?       - Нет-нет, пан, что вы... - поспешно пробормотал рихтарж. - К-к-конечно... если вам угодно... вы можете говорить с ним. Но... я не понимаю, зачем это вам, пане? Приговор уже вынесен.       - А это не вашего ума дело. - Огрызнулся Ян и повернулся к Герману, всё ещё нерешительно стоящему около висельника. - Спустите его, да осторожно, черт вас дери. С трупом уже не о чем разговаривать.       Всё это время осужденный смотрел на разворачивающуюся внизу сценку вяло, без особого интереса, как будто бы речь шла вовсе не о нём. Когда Ян взошел на помост и встал лицом к лицу с юношей, у того было странное выражение лица, будто бы он даже был недоволен такой внезапной остановкой экзекуции.       Поравнявшись с ним, Ян отметил про себя, что мальчишка не так уж и высок, примерно ростом с Яна или немного ниже, он просто был очень худ, а потому и казался таким высоким. Ну и к тому, же помост и колода добавляли роста. Но сейчас Ян даже возвышался над ним, он по крайней мере был в ботинках, а его собеседник - босым. Осужденный молчал и ждал, что пан сам обратится к нему. В конце концов, это он понадобился зачем-то пану, а не наоборот. Ян дождался, когда палач с герольдом отошли подальше, составив компанию рихтаржу, двинулся ближе к юноше и тихо бросил:       - Как тебя звать?       Юноша вновь окинул Яна взглядом, от которого у него сердце забилось, как бешеное, а по коже пробежали мурашки, несмотря на то, что было по-прежнему адски жарко, и капельки пота сбегали по спине. Он словно с трудом разлепил сухие, покрытые корочками и кровью губы и выдавил хрипло:       - Индржих.       - Индржих, пан Птачек... - поправил его Ян строго.       Осужденный усмехнулся.       - Мне плевать, - сказал он также хрипло и опустил взгляд в пол, что взбесило Яна ещё больше, чем отказ величать по титулу.       - Ну, как угодно... А ведь я могу спасти тебя, знаешь ли. Или наоборот, потребовать у Германа, чтобы тебя сильнее наказали за дерзость шляхтичу. Я могу попросить, чтобы тебя пытали перед смертью. Как можно дольше, до самого вечера или до завтра. Ну, что скажешь, попробуем ещё раз? Как тебя зовут?       - Индржих, пан Птачек... - еле слышно пробормотал осужденный.       - Громче. И смотри мне в глаза, не смей опускать взгляд!       - Индржих, пан Птачек, - на сей раз юноша произнёс чётко и твердо, и одарил Яна таким взглядом, полным ненависти, что у того подкосились колени. Если бы взглядом можно было убивать, наверное, Ян уже упал бы замертво горкой пепла. Но даже и без того он был на грани. Сердце грозилось выпрыгнуть из груди.       - Ты хочешь, чтобы я тебя спас, Индржих? - спросил он мягче, стараясь, чтобы в голосе более не звучала угроза. Осужденный молчал, и Ян воспользовался этой паузой, чтобы рассмотреть его лицо. Да, действительно, похоже, оно было красивым, но чтобы разглядеть хоть что-то, его для начала нужно как следует умыть. Грязные слипшиеся волосы беспорядочными прядями обрамляли лоб, блестевший каплями пота, светлые ручейки которого от висков к щекам проложили себе путь через налипшую и размазанную грязь. И ещё очень хотелось стереть эту багрово-бурую дорожку под носом, и ещё напоить его водой и смазать мазью потрескавшиеся губы... Ян насильно остановил себя, эти мысли сейчас совершенно не к месту.       - Ну? - поторопил он Индржиха. - Что же ты молчишь? Ты хочешь жить или нет?       - Для чего я вам нужен, пане? - Индржих наконец-то прервал молчание. - Что вы от меня хотите взамен?       - А ты неглуп, как я посмотрю, - ухмыльнулся Ян. - Но, знаешь, может быть не так уж и умён. Если был бы умён, не попался бы в петлю, так ведь?       - Как будет угодно пану, - безразличным тоном сказал Индржих. - Но может быть мне просто не повезло.       - Молодец, учишься. От того, что мне угодно, сейчас зависит твоя судьба. Как ты правильно понял, мне от тебя кое-что нужно. Я хочу, чтобы ты служил мне.       - И это всё? - недоверчиво спросил Индржих, вглядываясь в лицо Яна так, что тот почувствовал, как краснеют щёки.       - Нет, не всё. Я хочу, чтобы ты был полностью моим. Чтобы ты выполнял все мои просьбы и приказы, какими бы они ни оказались. Чтобы ты подчинялся безоговорочно. Если я спасу твою жизнь, я хочу, чтобы с этого момента она принадлежала мне.       - То есть вы хотите, чтобы я был вашим рабом... пане? - констатировал Индржих.       - Правильно мыслишь, именно так. Но это ещё не всё. Я хочу, чтобы ты был моей вещью. - Ян не видел смысла скрывать от него свои намерения. - Ты поклянешься, что будешь принадлежать мне. И я тотчас потребую, чтобы тебя отпустили. Ты пойдешь со мной. Ты будешь жить.       - В таком случае, - твёрдо сказал Индржих, брови его сурово сошлись к переносице, в глазах отражалось грозовое небо, будто вот-вот прольется дождь, принеся долгожданную прохладу. - Я предпочитаю казнь. Велите продолжать, пан Птачек.       Ян изо всех сил старался не выдать своё смятение, граничащее с шоком. Не того он ожидал. Парень был не только вором, бандитом, дичекрадом, гнусным преступником, он оказался сумасшедшим, который предпочел бы умереть, но не подчиняться ему? Неужто Ян выглядит таким чудовищем?       - Подумай хорошенько, - не сдавался Ян, он просто не мог принять отказ. Это было решительно невозможно. - Я не жестокий человек. Я буду добр к тебе. Если ты будешь послушным, конечно. Разве это хуже, чем позорная смерть на виселице тогда, когда ты ещё толком и не начал жить?       Индржих усмехнулся, но в голосе его послышалась печаль.       - Я осуждён справедливо, пане. У меня нет претензий ни к судье, ни к палачу. Я готов умереть.       Ян был ужасно разочарован. Нет, это было не то слово, чтобы описать, что он чувствовал сейчас. Он не мог, не должен допустить, чтобы в этих глазах погасла жизнь... Но... Если осужденный упрямится, что он может сделать? Разве что... Иной подход?       - Ну, как знаешь... Дело твоё. Хочешь умереть, не могу тебе воспрепятствовать, - ленивым вальяжным тоном проговорил Ян и развернулся спиной к осужденному, намереваясь уходить. - У тебя не так много времени. У тебя его совсем не осталось. Но одно твоё слово... если хочешь, конечно.       Он начал спускаться по лесенке с помоста, леденея в этой удушающей жаре и надеясь, что сработает... Герман уже вернулся на своё место рядом с преступником, намереваясь продолжать.       - Погодите... - тихий голос сверху заставил сердце Яна радостно подпрыгнуть, он издал облегченный вздох, стараясь сдержать его, чтобы никто не заметил. - Я согласен, пане.       Ян повернулся лицом к осужденному.       - Клянешься?       Индржих замешкался на несколько ударов сердца.       - Клянусь... пане.       - Я хочу, чтобы вы его отпустили, - обратился Ян к рихтаржу. - Он пойдет со мной.       Толпа за спиной Яна неодобрительно загудела. Они пришли посмотреть на зрелище, они хотели видеть, как умирает на их глазах человек, как из него утекает жизнь, как судорожно болтаются его ноги, как он задыхается и хрипит... А Ян лишал их этого зрелища. Выходит, они тащились сюда по жаре напрасно.       - Но... пан Птачек! Вы не можете! - Рихтарж был явно испуган возникшей у него проблемой. - Пан Гануш вынес приговор, мы не можем его отменить.       - Я не подвергаю сомнению приговор пана Гануша, но я могу помиловать преступника. Разве не так? Как наследник и будущий хозяин Ратае, я могу вынести такое решение. Этот осужденный принадлежит мне. Если вам нужно снять с себя ответственность, я предоставлю вам помилование в письменном виде, с подписью и печатью. Если вас даже это не устроит, я дам ему разрешение на охоту задним числом, и вся битая дичь перестанет считаться краденой.       Рихтарж какое-то время открывал и закрывал рот в недоумении. Он не мог поверить в то, что разыгрывается сейчас перед ним и с его участием. Но, по видимому, пан был настроен очень решительно бороться за дичекрада, и он действительно был в своём праве, и мог сделать всё то, что обещал. Поэтому рихтарж только судорожно вытер пот со лба и дрожащим голосом проговорил:       - Как будет угодно, пан Птачек.       А затем крикнул в толпу:       - Повешение отменяется по решению нашего господина Яна, пана Птачека из Пиркштейна, одарившего своей милостью недостойного Индржиха, каковой будет конвоирован туда, куда пожелает ясновельможный пан. Расходитесь по домам, достойные жители славного Ратае. Больше здесь смотреть не на что.       Гул недовольных голосов был ему ответом. Люди стали разбредаться кучками по трое-четверо, чтобы обсудить столь удивительное событие. Хоть они и не дождались экзекуции, но уж о сумасбродстве юного пана теперь могли посудачить вволю.       - Куда доставить преступника, мой пан? - рихтарж выполнил свои обязанности перед толпой, но ему еще надо было закончить с пожеланиями шляхтича. - В тюремную темницу ратуши?       - Нет, - отрезал Ян. - Я хочу, чтобы его доставили ко мне, в Пиркштейн. Приведите его в мои покои.       - Но пан Птачек! Это же разбойник, убийца, дичекрад! Вы будете в опасности, мой господин!       - Я не спрашиваю у вас разрешения, пан рихтарж. Я вам приказываю! - Ян возвысил голос, и чеканил каждое слово, будто молотом по металлу. - Доставить. Индржиха. В мои. Покои. Вам ясно?       - Ясно, пане. - Рихтарж тяжело отдувался и вытирал пот. Жара и панские прихоти могли доконать его сегодня. - Но я вынужден буду поставить в известность пана Гануша. Индржих представляет серьезную опасность. Для вашей жизни и жизни окружающих. Он может убить вас и сбежать!       - Никуда он не сбежит, - махнул рукой Ян. - Он мне поклялся.       - Вы верите клятвам отъявленного бандита? - на лице рихтаржа читалось выражение «ну ты и дурак, пан. Наивный дурак».       - Не беспокойся, это не твоё дело. Проблема клятвы касается только меня и Индржиха. Чтобы тебе спалось крепче, разошли во все деревни и в Сазаву его приметы и накажи гарнизонам его разыскивать, если что. Ко мне можешь доставить его связанным, если так уж опасаешься побега. Перевяжите только ему руки спереди, он и так чуть живой, не хочу, чтобы по дороге упал и разбил себе что-нибудь, если в этих коже да костях ещё есть что разбивать.       Прежде чем уйти, Ян бросил взгляд на Индржиха. Тот продолжал нерешительно стоять на помосте, отдав свою судьбу в чужие руки. Выражение его лица сложно было прочитать, Ян не мог догадаться, о чём думал бывший осужденный, тем более он опять не смотрел на Яна своими проклятыми невозможными глазами. Яну было предельно ясно только одно — никакой радости от своего спасения Индржих не испытывал.