Сломанные стрелы

Лес в ночи был чёрен, как провал памяти. Луна не светила — небо затянуло плотными тучами, и единственным источником света оставался тусклый фонарь на столбе у самой опушки, чей жёлтый круг едва доставал до первых стволов. Дальше начиналось царство теней: сосны и кипарисы стояли так тесно, что ветви сплетались в сплошной полог, под которым не разглядеть собственной ладони. Мужчина шёл быстро, почти бежал, но дышал ровно. В правой руке он сжимал лопату, левой прижимал к груди картонную коробку. Не большую, размером с обувную, но он нёс её так бережно, словно в ней было что-то живое. Или то, что когда-то было живым. Коробка промокла насквозь. Из щелей сочилась тёмная, густая жидкость, капая на землю, на его ботинки, на пожухлую листву. — Давай же, — прошептал он. Голос сорванный, хриплый, будто он уже несколько дней не говорил ни с кем, кроме самого себя. — Ещё немного. Он выбрал место под старой сосной с кривым, расщеплённым стволом — молния ударила много лет назад, но дерево выжило, покрылось шрамами и странными наростами, словно само время завязало их в узлы. Земля здесь была мягче: корни ушли глубоко, а верхний слой — сухая хвоя, прелая листва, чёрный жирный чернозём — поддавался легко. Мужчина воткнул лопату, наступил на неё ногой и начал копать. Движения отточены: сначала вертикальный надрез, потом выемка, потом снова. Лопата входит в землю с влажным, чавкающим звуком, выбрасывая комья, в которых копошатся потревоженные дождевые черви. Они падают обратно, извиваясь в лунном свете — но луны нет, и никто не видит. Только он. И тот, кто в коробке. Пять минут. Десять. Могила выходит неглубокой — на штык лопаты, не больше. Он торопится, дыхание сбивается, но он не останавливается. Когда яма готова, мужчина опускается на колени, ставит коробку на край и замирает. Пальцы дрожат. Он смотрит на коробку долго.Кровь больше не капает — видимо, всё, что могло вытечь, вытекло. Или внутри уже нечему течь. — Ну, — говорит он, и в голосе прорезается что-то детское, почти жалкое. — Ну, пожалуйста. Идея была прекрасна. Он так старался. Три попытки — и каждый раз одно и то же. Сначала кажется, что получилось. А потом тишина. Мёртвая, бесполезная тишина. — Ты никчёмный, — бормочет он, обращаясь к тому, что в руках. — Ты сломанный. Ты не должен быть в этом мире. Я попробую ещё раз. Он сжимает челюсть, и в груди поднимается что-то огромное, красное, невыносимое. Гнев. Нет, не гнев — отчаяние, которое превратилось в гнев, потому что плакать он уже разучился. Мужчина встаёт на ноги, и со всей силы ударяет кулаком по сосне. Удар глухой, но костяшки хрустят. Кровь брызгами разлетается по коре. — Ты! — Бьёт снова. — Должен был! — Ещё раз. —Быть нормальным! Дерево вздрагивает, с его искорёженных веток сыплются иголки. Мужчина замахивается ещё раз, но в последний момент останавливает себя. Кулак застывает в дюйме от ствола, сжатый до белых костяшек, и из разбитых суставов капает на землю — рядом с тёмными пятнами из коробки. Он стоит так несколько секунд. Плечи вздрагивают. Потом, очень медленно, опускает руку. — Всё равно, — говорит он уже спокойно, почти ласково. — Всё равно у меня получится. Я просто… я просто ещё не нашёл.Но найду. Обязательно найду способ сделать мою идеальную семью. Он опускает коробку в яму, и земля летит следом — сухая, холодная, равнодушная. Лопата работает быстро. Через минуту яма сравнялась с землёй, и только влажный пятно на поверхности да несколько алых капель на соседней траве выдают, что здесь что-то произошло. Мужчина опирается на лопату, переводит дыхание. На его лице застыло странное выражение. Не боль. Не злость. Не усталость. Одержимость. Он смотрит на свежий холмик земли и улыбается. Улыбка выходит кривой, неровной, почти безумной — но в ней есть что-то детское, доверчивое. Как у ребёнка, который точно знает: под ёлкой его ждёт подарок. Просто нужно немного подождать. — В следующий раз, — говорит он тихо. — В следующий раз обязательно. Он поднимает лопату, перекидывает через плечо и исчезает в темноте. Лес затихает. Ветер поднимает пожухлую листву, бросает её на свежую могилу, и та ложится ровно, словно сама природа решила помочь скрыть следы. Никто не узнает, что здесь произошло. Никто, кроме дерева, которое помнит всё и никогда не говорит. Луна выходит из-за туч ровно в ту секунду, когда последний звук шагов затихает вдали. Бледный свет падает на сосну, на разбитую кору, на тёмные пятна, застывшие на стволе. И на маленький, едва заметный бугорок земли, под которым кто-то ждёт. Ждёт и не дышит.