Сломанные стрелы

Сначала голос был далёким. Она звала его так, как умела только она — мягко, с той особенной теплотой, от которой в груди разливалось что-то тягучее и одновременно болезненное. Вэй Ин. Вэй И-и-ин. Голос скользил сквозь темноту, огибал углы несуществующих комнат, пробивался сквозь плотную вату сна. — Вэй Ин, — тихо, почти шёпотом. — Ты где? Он хотел ответить, но горло словно сдавило. Ноги не слушались. Вокруг была чернота — не та, что за окном в мирную ночь, а та, что живёт в самых глубоких слоях памяти, куда он запретил себе заходить. — Сестра? — позвал он, и собственный голос прозвучал чужим, тонким, испуганным — голосом пятнадцатилетнего мальчишки, которого он давно похоронил под слоями цинизма и бравады. — Янли? Ты здесь? Она не ответила. Но голос стал громче. И ближе. — Вэй Ин! Он бросился вперёд, наугад, раздирая руки о невидимые стены, спотыкаясь о корни, которых здесь не могло быть. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Он знал этот сон. Он приходил к нему каждую неделю, иногда чаще, и каждый раз заканчивался одним и тем же. — Янли! — закричал он, уже не скрывая отчаяния. — Где ты? Я найду тебя, я обещаю, я… Тьма расступилась. Она стояла в трёх шагах от него. Цзян Янли. Старшая сестра. Ласковая, терпеливая, единственная, кто умел гладить его по голове так, что весь мир переставал иметь значение. Она смотрела на него своими большими глазами — такими же, как в день, когда он видел её в последний раз. Только теперь эти глаза были мёртвыми. Из рассечённого лба текла кровь, заливая левую половину лица, стекая по щеке, по подбородку, капая на белый свитер, который превратился в красный. Её губы шевелились, но голос доносился откуда-то не отсюда, из-за спины, из-под земли, из тех мест, куда не долетает свет. — Почему ты меня не спас? Вэй Ин попятился. — Нет, — выдохнул он. — Нет, ты жива. Ты жива, я знаю, я найду тебя, я… — Ты искал? — Её голос был спокойным. Слишком спокойным. Таким, каким бывает только у тех, кто уже ничего не ждёт. — Ты искал меня, Вэй Ин? — Да! — закричал он, чувствуя, как слёзы обжигают глаза. — Каждый день, каждую ночь, я… — Тогда почему ты до сих пор не нашёл? Она сделала шаг вперёд. Он — назад. Ещё шаг — и земля под его ногами провалилась, и он полетел вниз, в пустоту, где не было ничего, кроме её голоса, повторяющего снова и снова: — Почему? Почему? Почему? Вэй Ин проснулся в холодном поту. Потолок. Белый, чуть пожелтевший от времени, с едва заметной трещиной, идущей от люстры к углу. Он знал каждую её развилку, каждый миллиметр. В этой съёмной квартире он провёл три года, и каждое утро начиналось с разглядывания этой трещины, пока сердце не переставало колотиться как бешеное. Он сел на кровати, уронив лицо в ладони. Простыня под ним была мокрой. Руки дрожали — мелкой, противной дрожью, которую не скрыть ни бравадой, ни улыбкой. — 12 лет, — прошептал он в темноту. — 12 лет прошло,а ты всё так же дурак, Вэй Ин. За окном серело. Пекинское утро не бывает ласковым — оно приходит резко, с шумом проснувшихся улиц, с запахом бензина и жареного теста из ларька за углом. Но сейчас было ещё тихо: тот короткий промежуток между ночью и днём, когда город задерживает дыхание перед новым рывком. Где-то слева, на продавленном диване, который они с Сычжуем называли «кораблём» за его способность раскачиваться при малейшем движении, послышался шорох. — Отец? — сонный, чуть хрипловатый голос. — Ты опять кричал. Вэй Ин убрал руки от лица и заставил себя улыбнуться. Улыбка вышла кривой — он знал это, знал, что не обманет сына, но привычка оказалась сильнее. — Всё нормально, Сычжуй. Просто кошмар. Иди спать, ещё рано. Лань Сычжуй со светлыми, почти прозрачными глазами и мягкими чертами лица, которые делали его похожим на фарфоровую куклу — сел на диване, протирая глаза. Ему было шестнадцать, но в эту секунду он выглядел на двенадцать — взъерошенный, в слишком большой футболке (бывшая футболка Вэй Ина, с принтом группы, распавшейся десять лет назад), с печатью сна на щеке. — Ты звал Цзян Янли, — тихо сказал он. — Я слышал. Вэй Ин замер. Они не говорили об этом. Никогда. Сычжуй знал — потому что был слишком умным, чтобы не знать, — но он никогда не задавал вопросов. А Вэй Ин никогда не предлагал ответов. Это было их негласным договором: ты расти, я буду рядом, и мы никогда не будем говорить о том, что подтачивает меня изнутри. — Спать, — повторил Вэй Ин, и в голосе прорезались нотки, не терпящие возражений. — Сбор через час. Сычжуй посмотрел на него долгим взглядом — тем самым, который заставлял Вэй Ина чувствовать себя прозрачным. У сына была ужасная привычка видеть слишком много. И не только глазами. — Хорошо, отец, — сказал Сычжуй и снова лёг, отвернувшись к стене. Но Вэй Ин знал: он не спит. Он просто даёт отцу пространство, в котором тот может притворяться, что всё в порядке. Спасибо, хотел сказать Вэй Ин. Не смог. Вместо этого он встал с кровати и побрёл в ванную. Квартира была маленькой. Слишком маленькой для двоих, особенно если один из двоих — Вэй Ин, который умудряется разбрасывать вещи в трёхкомнатной квартире так, что она кажется тесной. Здесь была одна комната, совмещённая с кухней, крошечная ванная и балкон, на котором вместо цветов стояли коробки с каким-то хламом, который «обязательно пригодится». Но Сычжуй никогда не жаловался. Он просто молча складывал разбросанные носки, мыл посуду после полуночных экспериментов Вэй Ина с лапшой быстрого приготовления («Я добавлю яйцо, Сычжуй, это уже кулинария!») и делал вид, что не замечает, как отец иногда замирает посреди комнаты, глядя в одну точку. Вэй Ин умылся ледяной водой — единственной, что помогала прогнать остатки сна. В зеркале на него смотрел мужчина двадцати семи лет с чёрными кругами под глазами и вечно взлохмаченными волосами, которые не брал ни один гель. Он усмехнулся своему отражению. — Привлекательный, — сказал он зеркалу. — Очень привлекательный. Как ты вообще нашёл себе парня, Вэй Ин? Зеркало не ответило. Оно вообще было неразговорчивым по утрам. Через полчаса они с Сычжуем уже пили рисovую кашу у окна. Сычжуй — аккуратно, маленькими глотками, Вэй Ин — обжигаясь и чертыхаясь, потому что вечно нетерпелив. — Ты сегодня работаешь с дядей Ланем? — спросил Сычжуй, не поднимая глаз. Внутри у Вэй Ина что-то ёкнуло. Дядя Лань. Смешно. Полтора года они встречаются, а сын до сих пор называет его на «вы» и «дядя». Впрочем, Лань Ванцзи, кажется, это даже нравилось. Он сам был воплощением формальности. — Ага, — Вэй Ин махнул ложкой. — У нас сегодня что-то по мелочи, наверное. Скукотища. Может, хотя бы ограбление какое-нибудь? Я давно не бегал с пистолетом. Сычжуй вздохнул. Тяжело, как это умеют делать только терпеливые подростки, вынужденные воспитывать собственных родителей. — Не смейся над этим, отец. Твоя работа опасна. — Я полицейский, Сычжуй. — Вэй Ин откинулся на спинку стула, сложив руки на груди. — Опасность — это моя вторая фамилия. Вэй Ин Опасность. Звучит? — Звучит как диагноз, — спокойно ответил Сычжуй и вернулся к каше. Вэй Ин рассмеялся — искренне, от души, так, что в груди перестало ныть. Вот за что он любил сына. За эту способность возвращать его на землю. — Ладно, пошли. — Он встал, хлопнув ладонями по столу. — Опоздаем — Лань Ванцзи меня заморозит. И не в переносном смысле. Полицейский участок, где они работали, находился в районе Чаоян, в здании из серого бетона и стекла, которое выглядело одинаково уныло в любую погоду. Вэй Ин ненавидел его по понедельникам, в среду мирился, а к пятнице почти любил — ровно до тех пор, пока не приходилось заполнять рапорты. Они с Сычжуем вошли через центральный вход, разошлись: Сычжуй — к себе в аналитический отдел (маленькая комнатка с тремя компьютерами, вечно заставленная бумажными стаканчиками из-под кофе), Вэй Ин — в раздевалку. Форма сидела на нём идеально — он её почти не носил, предпочитая джинсы и футболки, но сегодня утром было какое-то совещание. Начальство. Цзинь Гуанъяо со своей вечной улыбкой, от которой хотелось проверить, не прилипло ли что к зубам. — Вэй Ин! Голос раздался из-за спины, и Вэй Ин едва успел среагировать, как на плечо опустилась тяжёлая ладонь. Он обернулся. Лань Ванцзи стоял в полуметре от него — как всегда, безупречный. Белая рубашка застёгнута на все пуговицы, галстук завязан идеальным узлом, волосы убраны со лба. Единственное, что выдавало в нём живого человека, — это глаза. Светлые, золотистые в утреннем свете, они смотрели на Вэй Ина с тем выражением, которое тот научился читать за полтора года. Обеспокоенность. — У тебя круги под глазами, — сказал Ванцзи без предисловий. — Ты плохо спал. Вэй Ин усмехнулся, поправил невидимую складку на вороте его рубашки — просто чтобы дотронуться, просто потому что мог. — Я всегда плохо сплю, милый. Ты же знаешь. — Кошмар? — спросил Лань Чжань. — Да так, ерунда, — отмахнулся Вэй Ин. — Лучше скажи, что у нас сегодня? Есть что-то живое? — Есть, — Лань Чжань протянул ему планшет. — Вызов. Подозрительный шум в промышленной зоне. Никто не хотел брать, но Цзинь Гуанъяо сказал, что это «прямо по нашей части». Вэй Ин взял планшет, пролистал. Скупо, как всегда у Ванцзи: координаты, время, краткая сводка. Никаких лишних слов. — И что там может быть? — Узнаем на месте. Вот это Вэй Ин в нём и любил. Отсутствие лишних вопросов. Простота. Надёжность. И ещё — способность молчать так, что в этой тишине можно было спрятаться от всего мира. — Тогда поехали, — сказал Вэй Ин и, не удержавшись, легонько толкнул Ванцзи плечом. — Погоняем? — Не гоняй, — ответил Лань Чжань, но в уголках его губ на секунду обозначилось то, что Вэй Ин мысленно называл «улыбкой для своих». Промышленная зона на окраине Пекина выглядела как декорации к постапокалиптическому фильму. Заброшенные склады, ржавые ангары, бетонные плиты, поросшие диким кустарником. И запах — смесь мазута, сырости и чего-то сладковатого, что Вэй Ин не мог определить. Они вышли из машины — старенького чёрного «Фольксвагена», который Ванцзи вёл так же безупречно, как всё остальное в своей жизни. Вэй Ин тут же потянулся, разминая затёкшие плечи. — Красивое местечко, — прокомментировал он, оглядываясь. — Прямо хочется устроить здесь пикник. — Прекрати, — ровно сказал Лань Чжань, но Вэй Ин заметил, как его пальцы легли на кобуру. Напряжение. Значит, что-то действительно есть. Шум, о котором говорилось в вызове, доносился из дальнего ангара — металлический лязг, глухие удары, иногда — странное шипение, похожее на пар из прорванной трубы. И ещё — голоса. Два, может, три человека. Вэй Ин переглянулся с Ванцзи. Тот кивнул. Дальнейшее было делом нескольких минут. Вэй Ин — через боковой проход, Ванцзи — через главный. Тишина в наушниках, короткая команда: «На счёт три». Раз. Два. — Три. Они ворвались внутрь почти синхронно. В ангаре было темно, пахло пылью и ещё чем-то химическим — резким, бьющим в нос. Трое мужчин в дешёвых куртках замерли над ящиками с чем-то, что Вэй Ин мгновенно опознал: синтетические наркотики, лаборатория на коленке. — Полиция! — крикнул Вэй Ин, и его голос разнёсся по пустому пространству эхом. — Всем стоять! Руки за голову! Один дёрнулся к выходу. Вэй Ин выстрелил — не в него, а в стену рядом, так, чтобы пуля взвизгнула над ухом. Эффект сработал мгновенно: мужчина замер, подняв руки. Второй попытался использовать способность — что-то огненное, нелепое, слабое, шар пламени размером с кулак. Ванцзи даже не шелохнулся. Просто посмотрел на шар, и тот покрылся коркой льда, упал на пол и разбился, как стеклянный. — Холодно, — сказал Ванцзи спокойно, и от его голоса у мужчины подкосились колени. Третий не сопротивлялся вообще. Стоял и трясся, глядя на Вэй Ина круглыми от ужаса глазами. Всё заняло меньше трёх минут. Вэй Ин надел на всех наручники — быстро, со сноровкой человека, который делал это сотни раз, — и прислонил их к стене, пока Ванцзи вызывал подкрепление. — И это всё? — спросил Вэй Ин, когда последний наручник щёлкнул. — Серьёзно? Три человека с огненными шариками? Мы ради этого ехали полчаса? — Это работа, — ответил Лань Чжань, убирая телефон. — Не всегда она должна быть зрелищной. — Скучно, — Вэй Ин вздохнул, но в глазах его плясали смешинки. — Ладно, хотя бы кофе потом. Ванцзи посмотрел на него долгим взглядом. — Тот, с ванильным сиропом? Вэй Ин прижал руку к сердцу, изображая глубокую рану. — Ты меня помнишь! Я тронут. Правда, А-Чжань, ты — моя вторая половинка. Ванцзи ничего не ответил. Но когда они вышли из ангара на серый, тусклый свет, его пальцы на секунду коснулись запястья Вэй Ина — коротко, почти незаметно. И от этого прикосновения внутри у Вэй Ина разлилось что-то тёплое, сладкое, такое же, как кофе с ванильным сиропом, который они собирались пить через десять минут. Они вернулись в машину. Ванцзи завёл двигатель. Вэй Ин пристегнулся и уставился в окно, наблюдая, как мимо проплывают серые здания, рекламные щиты, толпы людей, спешащих по своим делам. И в этой обыденности — радио играет на низкой громкости, Лань Чжань спокойно ведёт машину, на заднем сиденье лежат конфискованные наркотики — было что-то почти нормальное. То, за что Вэй Ин цеплялся, когда мир становился слишком тёмным. — Лань Чжань, — сказал он вдруг, не поворачивая головы. — Мм. — Спасибо, что ты есть. Тишина. Секунда. Две. В зеркале заднего вида Вэй Ин увидел, как уши Лань Ванцзи стали розовыми. — Не говори глупостей, — ответил он, но голос его чуть смягчился, растекся по салону, как тот самый сироп. Вэй Ин улыбнулся и закрыл глаза. Впереди был долгий день. И ночь. И, возможно, новый кошмар. Но сейчас, в эту секунду, в этой машине, с этим человеком за рулём, он был почти счастлив.