летние страницы

Утро начиналось с вкусных ароматов, которые заполонили всю кухню. Терпкая корица сплеталась с густым запахом свежесваренного кофе, которому в свою очередь могла составить конкуренцию домашняя выпечка. Солнечные лучир настойчиво, будто гости, которые наконец поняли, что их здесь действительно ждут, пробивались сквозь высокие узкие окна кухни. Они скользили по старинной каменной кладке стен, золотили резные деревянные панели и играли бликами на начищенных медных кастрюлях, висящих над плитой. Марлин стояла у массивной чугунной плиты, бережно помешивая овсянку в эмалированной кастрюле. Движения её были размеренными, иногда она пританцовывала, тихо напевая одну из любимых песен. Все это время она старательно делала вид, что ничего не замечала, но краем глаза уже полчаса следила за двумя маленькими силуэтами в гостиной. Кассиопее было всего семь лет. Её светлые кудри, точно такие же, как у матери, мягко обрамляли лицо, а серые, внимательные глаза, унаследованные от отца, смотрели сосредоточенно и деловито. Она руководила процессом с почти взрослой ответственностью: тщательно вымеривала длину ленточки на подарочной коробке, разглаживала каждый изгиб атласной ленты пальцами и хмурила брови, если что‑то казалось ей неидеальным. В эти мгновения она напоминала Сириуса, когда тот собирал свой первый мотоцикл. Рядом, на мягком ворсистом ковре у камина, устроился маленький Альфард — ему едва исполнилось пять. Он сосредоточенно приклеивал к самодельной открытке яркие звёзды, вырезанные из цветной бумаги. Мальчуган осторожно наносили клей, выравнивали фигурки, проверяя, ровно ли легли края. Время от времени он высовывал кончик языка от усердия, застывал на мгновение, критически осматривал результат, а затем с важным видом добавлял ещё одну звезду — чуть выше, потом левее, добиваясь какого‑то только ему понятного совершенства. — Ты главное, не шуми, — прошептала Кассиопея брату, прижимая палец к губам. Она так забавно нахмурилась, поджав губы и чуть склонив голову набок, что Марлин едва сдержала улыбку. — Папа ещё спит. Мы должны успеть всё красиво оформить, прежде чем он спустится. Альфард быстро кивнул, и его тёмная чёлка упала на глаза. Он больше пошёл в род Блэков: густые черные волосы, тонкий нос, и профиль — это всегда вызывало у Сириуса какой‑то особенное умиление. А ведь, обычно, он предпочитал не демонстрировать свою мягкую сторону. Сириус мог сурово хмуриться на посторонних, отпускать едкие шутки в кругу друзей, но стоило ему увидеть Альфарда-младшего, как выражение лица мгновенно теплело. Открытка, которую дети мастерили уже третье воскресенье подряд (Марлин подозревала, что первую версию Альфард просто залил чернилами, а вторую они с Кассиопеей вдвоём случайно порвали, пытаясь переспорить друг друга), выглядела по‑настоящему волшебной. На ней был нарисован большой мотоцикл в насыщенных коричнево‑чёрных тонах, а за рулём — мужчина в косухе, очень напоминаюзий их отца. Вокруг него брызги разноцветных красок — синие, красные, золотые капли, будто застывшие в полёте. А в правом нижнем углу красовался стикер в форме отпечатка собачьей лапы: видимо, это была личная идея Альфарда — дань их семейной шутке о том, что папа иногда ведёт себя как верный пёс, охраняющий свой дом, а заодно отсылающей к анимагической форме Блэка. — Ну всё, — выдохнула Кассиопея, водружая коробку на журнальный столик, прислонив к ней открытку. — Теперь ждем. Марлин отставила кастрюлю на край плиты, аккуратно сняла фартук и, чуть помедлив, тихонько щёлкнула колдографом. Кадр получился прекрасным: двое детей, прижавшихся друг к другу, с нетерпеливыми, сияющими лицами застыли в ожидании любимого папы, неотрывно уставившиеся на лестницу. Марлин ловко сделала ещё один снимок, когда сверху послышались торопливые шаги. Сириус спустился вниз в пижамных штанах с выцветшим узором, всё ещё немного сонный, с растрёпанными волосами и лёгкой щетиной. Он медленно провёл рукой по лицу, пытаясь окончательно проснуться, и машинально потянулся к чашке с остывающим кофе, которая стояла на столе. Но движение замерло на полпути. Взгляд его скользнул по «алтарю» — небольшому столику у камина, который дети превратили в торжественную композицию: открытка с мотоциклом, коробка с лентой, несколько детских рисунков и пара шоколадных лягушек. Из-за столь приятного удивления брови моментально приподнялись вверх, а серые глаза наполнились такой тёплой, глубокой нежностью, что Марлин сама едва не прослезилась от умиления. Сириус усмехнулся, все еще продолжая молча стоять, осмысляя увиденный сюрприз, а потом хрипловато, с непривычной для него мягкостью произнёс: — Это что? Сириус опустился на корточки перед детьми. Кассиопея важно, с нарочитой торжественностью вручила ему открытку, и её пальцы чуть подрагивали от волнения. Альфард, не выдержав напряжения, бросился на шею отцу с радостным криком: — С днём отца, папа! Сириус быстро прижал сына к груди одной рукой, второй мягко притянул к себе дочь. Он уткнулся лицом в их волосы — в мягкие светлые кудри Кассиопеи и тёмную чёлку Альфарда. Его плечи чуть дрогнули, и Марлин поняла: он пытается сдержать эмоции, которые вдруг нахлынули с неожиданной силой. Она щёлкала колдографом снова и снова, ловя каждое мгновение: как Кассиопея осторожно кладёт ладонь на плечо Сириуса, как Альфард смеется, сияя от счастья. В объективе застывали самые драгоценные кадры: довольный глава семейства и детские лица, озаренные гордостью и любовью. Довольная тем, что теперь их семеный альбом пополниться, Марлин присоединилась к дружным объятиям.