Квартира с видом на кладбище

Сторожка была крошечной. Драко открыл дверь и пропустил Гермиону внутрь, чувствуя странную смесь стыда и вызова. Стыда — потому что эта каморка была всем, что у него осталось. Вызова — потому что ему хотелось посмотреть, как она отреагирует. Поморщится? Сделает лицо? Скажет что-нибудь сочувственное, от чего захочется выбросить её обратно под дождь? Она не сделала ничего из этого. Просто вошла, закрыла за собой зонт, огляделась. Без комментариев. Без оценок. От этого стало почти неуютно. Он знал, как выглядит сторожка со стороны. Четыре шага в длину, три в ширину. Койка, застеленная серым одеялом. Стол, на котором помещались только чайник и журнал обходов. Керосиновая лампа. Полка с кружками — двумя. Одна целая, одна с трещиной. У окна — старый деревянный стул, на который он вешал пальто.       — Садись, — сказал он, кивнув на койку. Больше сидеть было негде. Гермиона села. Аккуратно, на край, словно боялась запачкать. Зонт прислонила к стене. Капли дождя с него стекали на дощатый пол. Драко зажёг лампу. Свет выхватил лицо Гермионы — бледное, с мокрыми прядями, выбившимися из пучка. Без магии он не мог даже высушить её одежду. Раньше это заняло бы секунду. Одно движение палочкой — и никакого дискомфорта. Теперь — сиди и жди, пока согреешься. Он снял мокрое пальто, повесил на стул. Водолазка тоже промокла, но снимать её было бы уже слишком. Вместо этого он зажёг горелку под чайником.       — У меня только чёрный, — сказал он. — Без сахара.       — Нормально. Тишина. Чайник зашумел, заполняя паузу.       — Это и есть твоё наказание? — спросила Гермиона. Он не обернулся. Смотрел на синий огонёк горелки.       — Ты про сторожку? — Он усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Нет. Сторожка — это скорее… бонус. Наказание — вот. Он вытянул ногу, показывая браслет. Гермиона опустила взгляд. Серебряная полоска обхватывала щиколотку плотно, но не врезалась в кожу. Без застёжки. Без шва. Магический артефакт, который нельзя было снять без разрешения Министерства.       — Блокатор, — сказала она тихо. — Я видела прототипы в Отделе правопорядка. Их использовали для особо опасных…       — Знаю, для кого их использовали. — Он убрал ногу, поставил чайник на стол. Пар поднялся к низкому потолку. — Пять лет без активной магии. Добровольное ограничение. Я сам подписал.       — Почему?       — Потому что альтернативой был Азкабан. — Он говорил ровно, не повышая голоса. — Отец сидит, мать под домашним арестом во Франции, Мэнор конфискован. Мне предложили выбор: камера или браслет. Я выбрал браслет. Гермиона молчала. Он ожидал вопроса «за что?» — и готовил язвительный ответ. Но она не спросила.       — Ты правда хочешь чай? — спросил он вместо этого.       — Да. Он разлил кипяток по кружкам. Чай был дешёвым, магловским, в пакетиках на ниточке. В Мэноре такой не подали бы даже эльфам. Здесь — заваривал дважды, потому что заварка кончалась, а идти в магазин не было желания. Он взял целую кружку. Подумал секунду — и протянул ей. Себе взял ту, что с трещиной. Гермиона заметила. Ничего не сказала. Они сидели в тишине. Дождь барабанил по крыше. Капли стекали по стеклу, и тени от них ползли по стенам. Чай был горячим и горьким.       — Зачем ты сидел под дождём? — спросила Гермиона.       — А ты всегда задаёшь вопросы, на которые нет ответа?       — Только когда ответ важен. Он сделал глоток. Чай обжёг горло.       — Я смотрел на небо, — сказал он. — Там, за тучами, звёзды. Когда-то я знал их все. Отец заставлял учить астрономию — настоящую, не ту, что в Хогвартсе. Навигация по звёздам, магические циклы, влияние созвездий на ритуалы. Я мог назвать любую звезду в любой точке неба. — Он помолчал. — Теперь я их даже не вижу.       — Из-за туч?       — Из-за тумана, — сказал он. — Из-за города. Из-за всего. И да, из-за туч тоже. Она обхватила кружку ладонями. Пальцы у неё были тонкие, с обкусанными ногтями. Он заметил это краем глаза — и отвёл взгляд.       — Я тоже когда-то знала звёзды, — сказала она. — Но по-другому. По-магловски. Астрономия, физика, расстояния в световых годах. Мой папа любил смотреть на небо. Говорил, что это единственное, что нельзя испортить.       — Он был прав.       — Да. — Она помолчала. — Был. Это короткое «был» повисло в воздухе. Драко знал — всё знали, — что родители Грейнджер потеряли память и уехали в Австралию. Знал, что она вернула их уже после войны, но отношения не восстановились. Это была не та информация, которую обсуждают за чаем, но она всё равно висела между ними.       — Иногда мне кажется, — сказал он медленно, подбирая слова, — что я тоже потерял память. Только не так, как твои родители. Я всё помню. Но это как будто… не мои воспоминания. Как будто тот, кто жил в Мэноре и носил мантию с гербом, и поднимал руку… это другой человек. А я просто смотрю на него со стороны. И не могу ничего изменить. Он сам не знал, зачем это сказал. Может быть, потому что ночь была долгой. Может быть, потому что чай был горячим, а сторожка — маленькой и тёмной, и слова в ней звучали иначе, чем на открытом пространстве. Может быть, потому что Грейнджер сидела на краю его койки, мокрая и уставшая, и смотрела не осуждая.       — Я понимаю, — сказала она. И он ей поверил. Они допили чай молча. Потом Гермиона встала, взяла зонт.       — Спасибо за чай.       — Не за что. Она задержалась в дверях.       — Малфой.       — Что?       — Если снова будешь сидеть под дождём, хотя бы надевай шапку. Пневмония магловским лекарствам поддаётся хуже. Он фыркнул — что-то среднее между смехом и кашлем.       — Ты и это знаешь?       — Я много чего знаю, — сказала она. — Спокойной ночи.       — Уже утро, Грейнджер.       — Тогда доброго утра. Дверь закрылась. Красный зонт мелькнул за окном и исчез в серой мороси. Драко остался один. Взял кружку — ту, что с трещиной, из которой она пила. Повертел в руках. Трещина шла от ободка до самого дна, тонкая, как волос. Миссис МакЛарен, жена куратора, предлагала выбросить эту кружку. «Она же развалится, милый, вот увидишь, в самый неподходящий момент развалится». Он не выбросил. Пил из неё каждый день. Он поставил кружку на полку. Отдельно от целой. Лёг на койку. Закрыл глаза. Дождь стучал по крыше, и этот звук больше не казался ему похоронным маршем. Просто дождь. Просто утро. Просто ещё один день. Где-то там, наверху, за тучами, были звёзды. Он знал их по именам. И теперь, кажется, кто-то ещё знал.