Квартира с видом на кладбище

Вечер опустился на Эдинбург, как опускается крышка рояля — мягко, но с глухим, окончательным стуком. Драко сидел в сторожке, положив ноги на стол, и смотрел в потолок. Журнал обходов был заполнен. Чайник вымыт. Пальто высохло и висело на стуле. Делать было решительно нечего. Спать не хотелось — дневной сон сбил ритм, и теперь организм не понимал, день сейчас или ночь. За окном сгущался туман, превращая кладбище в пейзаж из старой литографии. В дверь постучали. Он не стал гадать, кто это. В Эдинбурге к нему стучалась только одна живая душа. Разве что миссис МакДугал иногда заносила выпечку, но миссис МакДугал стучала иначе — дробно, жизнерадостно. А этот стук был тихим, почти извиняющимся. Он открыл. Гермиона стояла на пороге. Волосы собраны в тот же неизменный пучок. Под мышкой — толстая папка. В глазах — настороженность, смешанная с чем-то, что он не мог определить.       — Грейнджер, — сказал он. — Если ты пришла проверить, надел ли я шапку, то — да, надел. Она вон там, на крючке. Можешь убедиться.       — Я пришла не за этим. — Она помедлила. — Ты занят?       — Чрезвычайно. Читаю журнал обходов за прошлый месяц. Захватывающее чтиво. На сорок третьей странице выясняется, что замок на склепе Магнуса Блэквуда опять заржавел. Скандал. Она почти улыбнулась. Почти — потому что угол губ дёрнулся, но улыбка так и не оформилась.       — Я подумала… Ты разбираешься в рунах. Еще в Хогвартсе ты был одним из лучших. А у меня диссертация застряла на одной связке. Может, ты взглянешь? Драко скрестил руки на груди.       — То есть ты, Гермиона Грейнджер, лучшая ученица Хогвартса за последние сто лет, обладательница ЖАБА по всем предметам, пришла за помощью ко мне?       — Я не говорила «за помощью». Я сказала — «взглянешь».       — Это одно и то же.       — Нет. «Помощь» — это когда ты делаешь за меня. «Взглянешь» — это когда ты смотришь и говоришь, что я упустила. Он хмыкнул. Логика в её словах была. Как всегда.       — У меня нет ничего, кроме чая, — сказал он.       — У меня есть виски, — ответила она. Драко опустил руки.       — Заходи. На этот раз они устроились не в сторожке, а у него в «кабинете». Склеп Магнуса Блэквуда встретил их привычной тишиной. Драко зажёг фонарь, поставил его на каменный пол. Свет выхватил старые стены, покрытые мхом и пятнами плесени. В углу стояла простая деревянная скамья, которую он притащил сюда ещё в первый месяц работы. На скамье — старая подушка и шерстяной плед. Он не говорил об этом никому, но иногда спал здесь, когда сторожка казалась слишком тесной, а тишина — слишком громкой. Гермиона села на скамью, достала из папки несколько листов. Он заметил, что её пальцы дрожат. От холода? От волнения? Он не спросил.       — Вот, — сказала она, протягивая ему схему рунической связки. — Эйваз и Альгиз. Защитная формула, стандартная для пиктских захоронений. Но в трёх случаях из двадцати она сочетается с перевёрнутой Манназ. Я не могу понять, зачем. Манназ — это «человек», «я», «самость». В погребальном контексте это бессмысленно. Зачем защищать мёртвого от самого себя? Он взял лист. Пробежал глазами. Потом ещё раз.       — Ты смотрела на это с точки зрения стандартных учебников, — сказал он.       — А с какой ещё точки зрения я должна смотреть?       — С тёмной. Гермиона напряглась. Он заметил это — едва уловимое движение плеч, как перед броском.       — Я не использую тёмную магию, Малфой.       — Я и не предлагаю тебе её использовать. Я предлагаю понять, как думали те, кто её использовал. — Он ткнул пальцем в схему. — Ты читаешь Манназ как «человек». Но в тёмной традиции эта руна имела второе значение: «подчинение». Не «я», а «я подчиняюсь». Понимаешь? Это не защита мёртвого от самого себя. Это защита живых от мёртвого. Его привязывали к могиле, лишали воли, не давали подняться. Манназ в перевёрнутой позиции — это якорь. Мёртвый лежит смирно не потому, что спит, а потому, что прикован. Она молчала. Потом схватила лист, впилась глазами в схему.       — Подчинение, — прошептала она. — Не защита. Подчинение.       — Именно.       — Но это меняет всю интерпретацию. Если связка работает как подчинение, а не как защита, значит, пикты боялись своих мертвецов. Боялись настолько, что создавали магические оковы…       — Добро пожаловать в тёмную магию, Грейнджер, — сказал он, откидываясь на спинку скамьи. — Где всё держится не на любви и свете, а на страхе и контроле. Не очень уютно, зато честно. Она подняла голову. В глазах её он увидел не страх, не отвращение — азарт.       — Откуда ты это знаешь?       — Отец, — сказал он коротко. — Он заставлял меня учить родовые ритуалы. Все до единого. Думал, пригодятся.       — И пригодились? Горькая усмешка.       — Ну, тебе — да. Мне — не очень. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но он опередил:       — Не надо. Не говори, что тебе жаль. Я не за этим.       — Я и не собиралась, — ответила она резко. Потом, тише: — Я собиралась сказать, что ты только что спас мне месяц работы. Если не больше.       — Сочтёмся. Он достал из-под скамьи бутылку — тот самый односолодовый, которым расплатился куратор. Протянул ей. Она поколебалась, потом взяла, сделала глоток прямо из горлышка. Поморщилась. Вернула.       — Крепкий.       — Это Шотландия, Грейнджер. Тут и чай иногда крепкий. Она тихо засмеялась. Это был странный смех — короткий, ломкий, как будто она забыла, как это делается, и теперь пробовала заново.       — Ты назвал это место кабинетом, — сказала она.       — Потому что это кабинет. Единственное место, где совещания не затягиваются. — Он кивнул на урну в нише. — Видишь? Это местное радио. Транслирует тишину. Лучшее, что я слышал за последние пять лет.       — Ты странный, Малфой.       — Ты только заметила? Она покачала головой. Взяла у него бутылку, сделала ещё глоток. На этот раз не поморщилась. Они просидели в склепе до глубокой ночи. Говорили о рунах, о пиктах, о тёмной магии и её границах. Гермиона спорила яростно, размахивала листками, рисовала схемы прямо на каменном полу обломком мела, который нашёлся у неё в кармане. Драко возражал лениво, но точно — и видел, как её глаза загораются всякий раз, когда он называл что-то, чего не было в учебниках. В какой-то момент он поймал себя на том, что ему это нравится. Не просто разговор. Не просто интеллектуальная дуэль. А то, как она слушает. Как не перебивает, когда он говорит о том, что знает. Как не морщится от слова «тёмный». Как смотрит — внимательно, без страха. Это было опасно. Он знал, что это опасно. Но бутылка была ещё наполовину полна, и он не хотел думать. Когда она ушла — под утро, с папкой под мышкой и новыми заметками на полях, — он остался в склепе один. Фонарь горел ровно. Урна в нише молчала. Он сидел, смотрел на меловые линии на полу и чувствовал что-то, чего не чувствовал давно. Интерес. Не к рунам. Не к диссертации. К ней. И это пугало больше, чем любые тёмные ритуалы.