Квартира с видом на кладбище

Квартира пахла пылью и чужим временем. Гермиона снимала её уже два месяца и до сих пор не могла решить, что раздражает больше: обои в мелкий выцветший цветочек, которые, казалось, впитывали сырость прямо из воздуха, или то, как окна эркера дрожали при каждом порыве ветра с залива. Старые рамы рассохлись, и холод просачивался сквозь щели тонкими невидимыми змеями, заставляя её кутаться в шерстяной плед даже летом. А сейчас, в конце октября, когда туман с кладбища Грейфрайерс наползал на мостовую, холод становился почти одушевлённым. Она не зажигала верхний свет. Это была привычка, выработанная за месяцы бессонницы: яркий свет делал тени резче, а резкие тени имели свойство складываться в фигуры, которые она не хотела видеть. Поэтому горела только настольная лампа — жёлтый круг на страницах рукописи, — и гирлянда на кухне, которую она так и не сняла после переезда. Гирлянда мигала. Это раздражало. Но менять её было лень. На журнальном столике, придавленная пустой кружкой из-под растворимого кофе, лежала диссертация. Точнее, то, что должно было стать диссертацией. «Рунические связки в погребальной магии Шотландии V–IX веков». Звучало солидно. Звучало как что-то, за что можно зацепиться. На деле это были тридцать семь страниц разрозненных заметок, половина из которых противоречила другой половине. Сегодня она не написала ни строчки. Вместо этого она сидела на широком подоконнике эркера, поджав под себя ноги, и смотрела на кладбище. Окно выходило прямо на него. Днём это было почти красиво: старые надгробья, замшелые ангелы с отбитыми крыльями, чёрные решётки склепов. Сейчас, в три часа ночи, кладбище было просто чернотой — плотной, влажной, нарушаемой только редкими огоньками фонарей вдоль дорожек и одним-единственным прямоугольником света в сторожке у ворот. Там кто-то жил. Она знала это. Иногда видела фигуру в тёмном пальто, обходящую могилы с фонарём, и отворачивалась от окна. Ей не было дела до магловского смотрителя. Ей вообще ни до кого не было дела. Пластинка закончилась. Тишина, наступившая после того, как стихли последние аккорды «Plainsong», показалась ей оглушительной. Тишина вообще была проблемой. В тишине возвращались голоса. Не настоящие — те, что жили в памяти: звон люстры в Малфой-мэноре, смех Беллатрисы, собственный крик. Гермиона резко встала, подошла к проигрывателю. Пальцы дрогнули над конвертом. Она вытащила пластинку, перевернула, опустила иглу. «Pictures of You» — басовая партия, гитарный перебор, голос Роберта Смита, тягучий, как эдинбургский туман. Она сделала громче. Соседка снизу, миссис МакДугал, была глуховата и, по счастью, спала в дальней комнате. А до смотрителя кладбища ей не было дела. Пусть слушает. Может быть, ему понравится. Может быть, он вообще не слышит. Она вернулась к подоконнику, прижалась лбом к холодному стеклу. Грейнджер, ты жалка. Она сама не знала, чей это голос. Её собственный? Чей-то ещё? Это не имело значения. Стук в дверь разрезал музыку, как нож. Гермиона вздрогнула. Не от страха — от неожиданности. Никто не стучал в её дверь в три часа ночи. Никто не стучал в её дверь вообще. Даже почтальон оставлял корреспонденцию внизу, а единственным гостем за последние два месяца была миссис МакДугал с имбирным печеньем и бестактными вопросами о «молодом человеке». Стук повторился. Громче. Требовательнее. Она выключила проигрыватель. Тишина ударила по ушам.       — Открывай, Грейнджер. Я знаю, что ты не спишь. Гермиона замерла. Этот голос она узнала мгновенно. Он просто не мог звучать здесь — не в Эдинбурге, не в магловской квартире, не в три часа ночи. Он принадлежал Хогвартсу, войне, прошлому. Она подошла к двери, помедлила секунду. Открыла. На пороге стоял Драко Малфой. Он был без мантии. Это было первое, что она заметила. Старая чёрная водолазка с высоким горлом, тёмное пальто нараспашку, волосы длиннее, чем она помнила, прилипли ко лбу от дождя. В руке он держал потрёпанный керосиновый фонарь, который поставил на пол, пока стучал. Свет фонаря выхватывал резкие скулы, тени под глазами, плотно сжатые губы. На мгновение в голове Гермионы пронеслась совершенно абсурдная мысль: он похож на персонажа из тех книг, которые она когда-то любила. Готический герой, сбежавший со страниц. Абсурдная мысль ушла так же быстро, как появилась.       — Ты. Это было всё, что она смогла выдавить. Не вопрос. Констатация.       — Я, — согласился он. — Грейнджер, сейчас три часа ночи. Три. Часа. Ночи. — Он говорил медленно, как говорят с умственно отсталыми или с теми, кого едва сдерживаются, чтобы не придушить. — Твой магловский похоронный марш слышен даже в склепе Магнуса Блэквуда, а он мёртв с 1673 года. Сделай милость, выключи это. Дай людям спать. Гермиона моргнула. Склеп Магнуса Блэквуда. Он назвал имя. Он работает на кладбище.       — Ты… — повторила она, и на этот раз в голосе прорезалась ярость. — Ты что здесь делаешь?       — Живу, — отрезал он. — Если это можно назвать жизнью. А теперь ответь на вопрос: ты выключишь эту пытку или мне придётся войти и сделать это самому?       — Это не «пытка», это The Cure!       — Мне плевать, как ты это называешь. Это звучит как похоронный марш для самоубийц. Выключи. Она не двинулась с места. Они стояли в дверном проёме, разделённые порогом и десятью годами взаимной ненависти, и смотрели друг на друга. У него были серые глаза — она помнила это, конечно, помнила, — но сейчас они казались почти бесцветными, как вода в северном море. Усталые. Злые. Но не те злые, какими были в Хогвартсе. Другие.       — Ты живёшь в сторожке, — сказала она. Это прозвучало как обвинение.       — Ты всегда была невероятно наблюдательной, Грейнджер. Да. Я живу в сторожке. Я ночной смотритель кладбища Грейфрайерс. Если хочешь, могу показать удостоверение.       — Ты? Смотритель кладбища?       — А что, Малфоям не положено работать? Она открыла рот. Закрыла. В голове крутилось слишком много вопросов: как, почему, с каких пор, где твоя палочка, где твой мэнор, где твой отец, что ты вообще здесь делаешь? Но она не задала ни одного. Потому что он смотрел на неё так, словно ожидал именно этих вопросов и заранее презирал её за каждый.       — Я выключила, — сказала она наконец.       — Замечательно. Спокойной ночи. — Он развернулся, чтобы уйти. И тут она заметила браслет. Он блеснул на щиколотке, когда Малфой шагнул в сторону лестницы: тонкая металлическая полоска, тусклое серебро, никаких камней. Маглы бы не заметили. Но Гермиона знала, что это такое. Она работала в Отделе магического правопорядка и видела прототипы. Браслет-блокатор. Артефакт, полностью подавляющий способность к активной магии. Применялся к особо опасным преступникам, которым сохраняли жизнь. Или к тем, кто согласился на добровольную изоляцию от магического мира.       — Малфой. Он остановился, не оборачиваясь.       — Что? Она хотела спросить про браслет. Про приговор. Про то, как он дошёл до такой жизни. Вместо этого сказала:       — Если ещё раз постучишь в мою дверь в три часа ночи, я вылью на тебя кофе. Он обернулся. На мгновение ей показалось, что угол его губ дрогнул — не улыбка, но что-то отдалённо её напоминающее. Призрак улыбки.       — У тебя есть кофе?       — Растворимый.       — Не страшно. Я всё равно пью чай. И ушёл. Гермиона закрыла дверь, прислонилась к ней спиной. Сердце колотилось. От гнева? От неожиданности? От того, как тусклый свет фонаря выхватил браслет на его щиколотке? Она не знала. Подошла к окну. Сторожка всё ещё светилась. Она видела, как тёмная фигура пересекла дорожку, как скрылась за дверью. Свет погас. Кладбище снова стало просто чернотой. Гермиона вернулась к проигрывателю. Палец завис над кнопкой «play». Она отдёрнула руку. Вместо этого она села на диван, натянула плед до подбородка и уставилась в потолок. Драко Малфой. В Эдинбурге. С браслетом-блокатором. Без палочки. Ночной смотритель на кладбище. Это не укладывалось в голове. Но где-то под слоями шока, гнева и растерянности шевельнулось что-то ещё. Что-то, что она отказывалась признавать. Любопытство.