Квартира с видом на кладбище

Дождь вернулся к полудню. Гермиона сидела за столом, поджав под себя ноги, и смотрела на тридцать седьмую страницу диссертации. С той же строчкой, на которой остановилась вчера. И позавчера. И, кажется, всю предыдущую неделю. «Руническая связка Эйваз-Альгиз в контексте погребальных обрядов пиктов представляет собой…» Представляет собой что? Она не знала. Слова расплывались перед глазами, сливаясь в серую кашу. Мысли разбегались, как тараканы, стоило только попытаться сосредоточиться. Она думала о браслете. О том, как тускло блеснул металл на щиколотке Малфоя. О том, как он сказал «это наказание» — сухо, без интонации, словно зачитывал приговор самому себе. И о том, что не спросила ни о чём. Гермиона отодвинула рукопись. Встала, прошлась по комнате. Квартира была маленькой — гостиная, совмещённая с кухней, спальня, ванная. Всё ветхое, скрипучее, с чужой историей в каждом углу. Предыдущие жильцы оставили после себя выцветшие занавески и пятно на потолке, похожее на карту Южной Америки. Она могла бы снять что-то более приличное. Могла бы позволить себе район без кладбища за окном. Но почему-то выбрала это. Потому что кладбище было честным. Оно не притворялось, что жизнь — это что-то, что можно контролировать. Она налила себе кофе. Растворимый, дешёвый, горький. Сделала глоток, поморщилась. Малфой был прав — это пойло. Но идти в магловский супермаркет за нормальным кофе не было сил. Сил не было ни на что. Она существовала в режиме минимальной энергии: спала урывками, ела что попало, работала через силу. Целители в больнице Святого Мунго назвали это «посттравматическим истощением» и посоветовали покой. Покой. Смешно. Она не знала покоя с одиннадцати лет. В дверь постучали. На этот раз — не требовательно, а мягко, почти робко. Гермиона замерла. Сердце предательски подпрыгнуло. *Это не он. Он стучит иначе. Он стучит так, будто имеет право.* Она открыла. На пороге стояла миссис МакДугал. Пожилая женщина с первого этажа была существом совершенно не магическим и оттого успокаивающим. Она не знала о Хогвартсе, о войне, о шрамах. Она знала только, что на третьем этаже поселилась «милая девочка, которая слишком много работает и слишком мало ест». И взяла над этой девочкой шефство.       — Доброе утро, дорогая! — пропела миссис МакДугал, вплывая в прихожую, не дожидаясь приглашения. В руках у неё дымился пирог. — Я испекла лишний. У меня сегодня внуки приходили, но они едят только покупное. Представляешь? Покупное! В мои-то годы… Гермиона отступила, пропуская её. В квартире сразу запахло яблоками и корицей. Этот запах был до абсурда домашним, уютным, неправильным — как открытка с Рождеством посреди ноября.       — Спасибо, миссис МакДугал, но не стоило…       — Стоило, стоило. Ты худая, как щепка. — Женщина поставила пирог на стол, огляделась. Взгляд её зацепился за разбросанные бумаги, кружку с кофе, пластинку The Cure на проигрывателе. — Опять работала всю ночь?       — Да, — соврала Гермиона. Работать она не работала. Сидела на подоконнике и думала о том, чего не хотела думать.       — И музыка твоя опять играла, — миссис МакДугал покачала головой, но без осуждения. — Я, слава богу, сплю крепко. А вот молодой человек со сторожки, кажется, не очень. Я видела его утром — хмурый такой, будто не выспался. Гермиона замерла с чашкой в руке.       — Вы… знаете его?       — Смотрителя-то? А как же. Приходит иногда в паб, где моя племянница работает. Помогает там с посудой. Тихий такой, вежливый. На студента похож. — Миссис МакДугал наклонилась доверительно. — Вы не знакомы? Вы же соседи практически.       — Мы… пересекались.       — Вот и славно! — Миссис МакДугал просияла. — А то я смотрю, вы оба всё одни да одни. Он симпатичный, ты симпатичная. Молодые ведь. Чего сидеть по углам?       — Миссис МакДугал, — Гермиона почувствовала, как краска приливает к щекам, — мы не…       — Не говори «нет» раньше времени, дорогая. Я в твои годы тоже всё «нет» да «нет». А потом — раз, и сорок лет вместе. — Она похлопала Гермиону по руке. — Ладно, побегу. Пирог ешь, не стесняйся. И музыку свою тоже не выключай. Может, ему нравится. Она ушла так же стремительно, как появилась, оставив после себя запах корицы и ощущение, что кто-то доброжелательно вторгся в её жизнь и переставил мебель. Гермиона села на диван. Уставилась в стену. Пирог пах вкусно. «Молодой человек со сторожки». «Симпатичный». «Чего сидеть по углам?» Она помотала головой, отгоняя абсурдные мысли. Это Малфой. Драко Малфой. Тот самый, который в школе называл её грязнокровкой и желал смерти её друзьям. Тот самый, чей отец сидит в Азкабане за пособничество Волдеморту. Тот самый… Который показал ей шрамы? Нет, этого не было. Был только браслет на щиколотке и фраза «это наказание», сказанная таким голосом, каким не хвастаются. Она заставила себя вернуться к диссертации. Прочитала ту же строчку трижды. Ничего не поняла. Отодвинула бумаги, взяла пластинку, поставила на место. Опустила иглу. Тихий голос Роберта Смита заполнил комнату: *«However far away, I will always love you…»* Она выключила. Слишком. Слишком много чувств, которые она не заказывала. К вечеру дождь усилился. Гермиона стояла у окна, заваривая очередную кружку кофе. За окном кладбище тонуло в серой мороси. Надгробья блестели от влаги. Ангел с отбитым крылом, казалось, плакал чёрными слезами. Дорожки опустели — туристы попрятались по кафе и отелям. Только вороны сидели на решётках склепов, мокрые и злые. И на скамье у склепа Магнуса Блэквуда сидел Драко Малфой. Гермиона замерла с кружкой в руке. Он был без зонта. Без фонаря. Просто сидел, откинувшись на спинку скамьи, и смотрел в небо. Дождь стекал по его лицу, по тёмной водолазке, по пальцам, сцепленным на коленях. Он не шевелился. Не вытирал лицо. Не пытался спрятаться. Он был совершенно неподвижен — как ещё одно надгробье, случайно принявшее человеческую форму. Она смотрела на него минуту. Две. Пять. Он не уходил. Дождь усиливался, превращаясь в настоящий ливень, а он всё сидел, запрокинув голову, словно ждал, что небо смоет его целиком.       — Идиот, — прошептала Гермиона. Это было не её дело. Абсолютно не её. Малфой взрослый человек. Хочет мокнуть под дождём — его право. Может, у него ритуал такой. Может, он вообще спит с открытыми глазами. Какая разница? Она отошла от окна. Вернулась к столу. Взяла ручку. «Руническая связка Эйваз-Альгиз в контексте погребальных обрядов пиктов представляет собой…» Он простудится. Заболеет. Без магии магловская пневмония лечится долго и тяжело. А у него даже нормального одеяла, наверное, нет в этой дурацкой сторожке.       — Это не моё дело. Она перевернула страницу. Прочитала абзац. Ничего не поняла.       — Чёрт, — сказала она вслух. И встала. Красный зонт стоял в прихожей. Она купила его в первый же день в Эдинбурге — яркий, вызывающе алый, как крик посреди серости. Схватила его, не давая себе времени передумать. Накинула плащ. Вышла на лестницу, сбежала по ступеням, толкнула входную дверь. Дождь ударил в лицо. Холодный, колючий, ноябрьский. Она раскрыла зонт и зашагала через дорогу к воротам кладбища. Калитка была открыта — днём сюда пускали посетителей. Дорожка хлюпала под ногами. Кроссовки мгновенно промокли. Он сидел всё в той же позе. Теперь она видела его ближе: мокрые волосы прилипли ко лбу, с кончика носа капала вода, плечи дрожали — едва заметно, но дрожали. Он услышал её шаги за несколько футов. Повернул голову.       — Грейнджер. — Голос был хриплым, но не удивлённым. — Решила составить компанию?       — Ты промокнешь до нитки, — сказала она, протягивая зонт. — И заболеешь. И умрёшь от пневмонии, не успев отдать долг магическому сообществу. Он моргнул. Капли дождя скатились по ресницам.       — Это была бы ирония, — сказал он. — Смотритель кладбища умирает от простуды на собственной территории. Маглы бы оценили.       — Я серьёзно, Малфой.       — Я тоже. — Он взял зонт. Не из её рук — она поставила его между ними, и он взялся за ручку сам. Их пальцы не соприкоснулись. — Серьёзно спрашиваю: тебе-то что? Это был хороший вопрос. Гермиона открыла рот — и не нашлась, что ответить. Ей-то что? Она ненавидела его. Когда-то. Или не ненавидела, но… Какая разница? Они были по разные стороны войны. По разные стороны всего. Почему она стоит под дождём на кладбище и протягивает ему зонт?       — Не знаю, — сказала она честно. Он посмотрел на неё долгим, странным взглядом. Не враждебным. Не благодарным. Просто — долгим. Как будто увидел впервые.       — Ладно, — сказал он наконец. — Я пойду в сторожку. Чай. Хочешь? Она хотела сказать «нет». Хотела развернуться и уйти обратно в свою квартиру, к диссертации, к пластинкам, к безопасному одиночеству. Но вместо этого кивнула.       — Хочу. Он встал. Зонт держал над ними обоими — она не просила, он не предлагал. Так вышло. И они пошли по мокрой дорожке к сторожке, и дождь барабанил по красному куполу, и где-то далеко, за тучами, прятались звёзды, которые он так любил.