Сердце бабочки (Butterfly Heart)

— Вау… это впечатляет, — пробормотал Гарри, глядя на разложенные перед ним блюда. — Если бы я знал, что терапия ощущается как ужин в «Ритце», я бы начал гораздо раньше. Он помедлил. — Хотя, полагаю, цены примерно такие же. Серьёзно, ты берёшь целое состояние. — Люди платят за то качество, которое хотят получить, — легко отозвался Риддл. Губы Гарри сжались. — Верно. Но было бы неплохо, если бы они получали качество, которое заслуживают. Риддл жестом пригласил Гарри сесть за стол, который был придвинут прямо в кабинет для консультаций. — Возможно. Но, тем не менее, нашим миром правят деньги, а не сентиментальность — как бы ни утверждали обратное «Битлз». Гарри фыркнул, невольно рассмеявшись, усаживаясь, и, подняв взгляд, уловил, как в выражении лица Риддла что-то мелькнуло — совсем крошечное. — Разве ты не должен сейчас вдохновлять меня на счастливые, оптимистичные мысли, а не поощрять цинизм по поводу состояния мира? — Ты бы мне поверил, если бы я проповедовал подобное мировоззрение, учитывая, что мы оба знаем, какие чудовища скрываются во тьме? — отозвался Риддл. — Но, разумеется, Гарри, я могу подыграть. Видишь ли, Волдеморт — всего лишь непонятый, трагичный мальчик, и, возможно, если бы его в детстве чаще обнимали, сейчас он бы занимался моей работой как примерный член общества. — О боже, ты ужасен. Прекрати. Так нельзя шутить — это отвратительно! Он серийный убийца! — И всё же ты выглядишь почти развеселившимся. Возможно, однажды мы даже найдём общий язык. Риддл слегка приподнял бокал, словно тостуя эту мысль, затем поставил вино и наклонился, чтобы разложить еду. — Невозможно заглядывать в чужие умы профессионально и не приобрести мрачное чувство юмора. Гарри пришлось признать, что в этом была доля правды, пусть упоминание о «заглядывании в умы» и вызвало неприятный спазм где-то внутри. Он знал, что Риддл не имел в виду это, но… чёрт. Тот умудрялся вскользь бросать подобные фразы, и они раз за разом задевали. Он попробовал мясо — вкус буквально растаял на языке. — Нравится? Гарри сглотнул. — Очень вкусно, — пробормотал он, получив в ответ улыбку, пока Риддл принялся за свою порцию. — Где ты научился готовить? И что это вообще такое? Я не узнаю вкус. — Оленина. А готовить я учился сам, во время путешествий. Мне всегда нравились утончённые стороны жизни и культуры, так что я поставил себе цель — осваивать новый рецепт в каждом месте, где бывал. — Значит, ты много путешествовал? Завидую. Я вообще никогда не выезжал за пределы Британии. Всегда было… Он посмотрел в тарелку. — … ну, всякое. Волдеморт. Люди, пытающиеся его убить. — Могу представить. Может, как-нибудь возьму тебя с собой на спокойную охотничью поездку. Он снова его дразнил, да? — Да, отлично себе представляю. «Это мой пациент с ПТСР из-за постоянных убийств, так что я взял его в хижину посреди леса, как в фильме ужасов, чтобы убивать ещё больше существ у него на глазах», — сухо сказал Гарри. — То есть это не звучит как эффективная терапия? Поразительно. В любом случае, я бы не взял тебя в лес. Ты наверняка притянул бы ещё одного серийного убийцу и испортил мне отпуск. Против воли Гарри рассмеялся. — Я не понимаю, как тебе это сходит с рук. Чёрт возьми. Он покачал головой. Скорее всего, Риддл делал это специально — перебрасывался шутками, особенно мрачными, чтобы расслабить его и постепенно подвести к более тяжёлым темам. Гарри снова сменил тему, отпивая вина. — А где тебе больше всего понравилось? — спросил он. — Смотря с какой целью ехать. Мне было бы сложно выбрать, — ответил Риддл. — А ты? Если бы мог поехать куда угодно, куда бы отправился? — Не знаю. Я нигде толком не был, так что вопрос, наверное, не самый интересный. Какой-нибудь знаменитый город. Париж, Рим, Венеция… — А не уютный пляж где-нибудь? — Что, остаться наедине со своей головой? Нет, спасибо. Я не шутил насчёт «хижины из фильма ужасов». — «Сияние»? Сойти с ума от собственных мыслей и попытаться меня убить? — Риддл приподнял брови. — Типа того. — Что именно в твоём собственном разуме пугает тебя больше всего? — И вот мы снова возвращаемся к психоанализу. Прекрати, — прорычал Гарри, напряжённо сгорбившись. Он демонстративно сделал ещё глоток вина. — Почему ты просто не можешь поверить мне, когда я говорю, что тебе не понравится у меня в голове? Риддл продолжил есть, аккуратно пережёвывая, затем сделал глоток вина. — Отказ позволить мне помочь не заставит твои проблемы исчезнуть, Гарри. Они останутся — будут гноиться, пока ты вздрагиваешь и отказываешься смотреть им в лицо, разрастаясь в глубине сознания, как заражение. Однажды тебе всё равно придётся с ними столкнуться. Вопрос лишь в том, хочешь ли ты делать это в одиночку — или с кем-то вроде меня, кто сможет вытащить тебя, если станет слишком тяжело? Гарри сглотнул, уставившись в стол. Приятный обед, ничего не скажешь. Пальцы сжались на столовых приборах. — Я не могу. — Не можешь или не хочешь? — Не могу, — повторил Гарри. — Если ты столько времени строил защиту, как я, её не так-то просто опустить. — Ты ошибся, возводя свои заборы, — тихо сказал Риддл, и Гарри кожей почувствовал, как взгляд прожигает его лоб. — Заборы удерживают людей снаружи, да, но они также удерживают что-то внутри. И, полагаю, в этом и заключается часть проблемы? Ты боишься не внешней угрозы, а собственного разума? — Всё сложно. — Тогда объясни мне. Челюсть Гарри сжалась от раздражения. Он снова не спал прошлой ночью, и как он вообще мог объяснить это, не выглядя полнейшим психом? Он не был психом. Он был нормальным! Просто… обстоятельства были ненормальными. — Я… я чувствую то, что чувствует он. Иногда. Между нашими разумами есть связь. Моим и… Волдеморта. Поэтому я так хорошо его понимаю. — Я так и думал. Глаза Гарри расширились, и он резко поднял голову. — Что? Но… как… откуда…? — Это крайне редко, но не беспрецедентно. Я знаю ещё одного человека с подобной… проблемой. И он вполне с ней справляется. — Кто? — Врачебная тайна… — А. Да. Понял. То есть… это тоже был… убийца? Не просто обычный человек? — Я не имею права это обсуждать. Прошу прощения. — Ясно, — пробормотал Гарри. И всё же ему стало легче. Он был не единственным. Он не был уродом. Просто… необычным случаем. — И он… ты сказал, что с ним всё было хорошо? И он не был убийцей? Надежда в его голосе была унизительной. — Меня оскорбляет мысль, что я мог бы заглянуть в разум убийцы и позволить ему уйти. — Риддл! — раздражённо бросил Гарри. Психиатр вздохнул, затем наклонился и мягко сжал его руку. — С ним всё было более чем хорошо. Обещаю. Он отстранился, большой палец рассеянно скользнул по пульсу Гарри, и Риддл вернулся к еде, будто ничего не произошло и никакого прогресса достигнуто не было. Гарри неожиданно был за это благодарен. Открываться всё равно было бы тяжело — очень тяжело — и он не собирался позволять Риддлу лезть слишком глубоко или слишком быстро, но… Было о чём подумать. — Почему ты вообще пошёл в психиатрию? — спросил он вместо этого. — Меня fascinирует человеческий разум, — ответил Риддл. — Особенно те умы, которые можно назвать ненормальными, уникальными, отличающимися от стада. Повреждения мне всегда были интереснее здоровья. — Это звучит контрпродуктивно, если твоя цель — помогать людям исцеляться, — заметил Гарри, приподняв брови. — Мы не подопытные, вообще-то. — Разумеется нет. Но помощь человеку встать на ноги не стирает ущерб и пережитый опыт — она лишь позволяет открытым ранам или заражённым порезам в разуме затянуться шрамами. — И шрамы тебе нравятся? Большинство людей сказали бы, что они уродливы. — Я считаю их признаком силы. Человек без шрамов не жил, а человек со множеством шрамов силён уже потому, что пережил более интенсивную жизнь и всё равно нашёл в себе мужество идти дальше. Мне стоит предположить, что ты придерживаешься взгляда, что шрамы — это уродство? — Шрамы — это признак ошибок. Можно жить и при этом, если ты достаточно хорош, не получать серьёзных шрамов, успешно избегать их, — сказал Гарри. Он никогда не смотрел на это так, как Риддл. — Шрамы — это боль, ущерб и всё то дерьмо, что пошло не так, так что да, я считаю страдание уродливым. — А счастье, следовательно, прекрасно? — уточнил Риддл. — Да. — В таком случае можно предположить, что ты приравниваешь красоту к невинности. Ведь лишь полностью невинные — и не обязательно чистые сердцем — остаются не страдающими и нетронутыми миром. По этому критерию подошли бы, пожалуй, лишь совсем маленькие дети, потому что все остальные уже несут в себе какой-то шрам или вину и, следовательно, были бы уродливы. — Что? Нет! — возразил Гарри. — Я просто хотел сказать, что тот, кто совершает зло, не может быть красивым, разве нет? — А жертва зла? Человек со шрамами от насилия, например, — разве он не был бы красив в твоих глазах? — Конечно, был бы! Это ужасно, и это вовсе не так, шрамы так не работают, я просто имел в виду — Гарри беспомощно сжал челюсть. — Я просто имел в виду… Риддл молчал. Гарри мысленно проклял его за то, что тот не подал ему формулировку, за которую можно было бы ухватиться, а просто смотрел, как он барахтается. — Я не их имел в виду! Шрамы уродливы, но это не значит, что люди, которые их носят, уродливы! — А счастливые убийцы? Если счастье прекрасно? Гарри мрачно уставился в стол. — Убийство не прекрасно. — И всё же человечество бесконечно им fascinируется — и искажённой славой тёмных умов, и столкновением со смертью. Как, по-твоему, криминология вообще стала предметом изучения? — Прости, ты сейчас пытаешься убедить меня, что убийство красиво? Красота — в глазах смотрящего, но ты не можешь сказать мне, что убийство красиво, и вообще, что за чёрт? Да, красиво, что люди со шрамами выжили и всё ещё здесь, они потрясающие, но — но это не значит — Риддл спутывал ему мысли. — Я лишь пытаюсь указать, что твоё мировоззрение вызывает у тебя дискомфорт, потому что в нём присутствуют противоречивые критерии, — тихо сказал он спустя мгновение. — Примечательно, что ты сказал: «Я не их имел в виду». Ты применяешь двойные стандарты: ты прощаешь другим то, за что сам бы возмутился — например, идею, что человек со шрамами не может быть красивым, — потому что способен одновременно видеть в них знак силы. И всё же ты произносишь эти слова, а это говорит о том, что, делая такое суждение, ты думаешь не о мире в целом, не о самой идее повреждений и шрамов как о чём-то сильном и значимом, а исключительно о себе. Ты находишь собственный разум, свои шрамы и свою повреждённость отвратительными. Гарри открыл рот, чтобы яростно возразить, но слова так и не пришли. — И что с того, если мне не нравится мой собственный разум? Ты же знаешь, что я не люблю то, что в нём появляется, когда он вторгается. Это ненормально. Или ты сейчас скажешь мне, что ощущать себя убийцей каждый раз, когда я захожу на его место преступления, — это, мать его, прекрасно? — А тот факт, что ты связан с этим человеком и способен ему сопереживать, пусть и против воли, делает тебя…? Зубы Гарри стиснулись. Когда это вообще снова стало психоанализом?! — Это моё дело, не твоё, — пробормотал он, доедая оленину. — Ты всех своих клиентов подкупаешь обедом? — Только тех, кто выглядит так, будто способен оценить нормальную еду. Остальным я даю кубик Рубика, или ручку с бумагой, или что-нибудь ещё, что, по моему мнению, поможет. Многим людям проще говорить, если у них есть что-то, на чём можно сосредоточиться, или чем занять руки, — сказал Риддл с лёгким блеском в глазах. — … ты хочешь сказать, что я выгляжу голодным? — Можешь считать это фразой «мне приятно твоё общество», если так тебе будет менее неловко, — усмехнулся психиатр. Гарри смерил его взглядом. — И это ты меня обвиняешь в грубости — В дверь постучали, и взгляд Риддла метнулся в сторону. Он сделал ещё глоток вина и поднялся. — Прошу прощения, одну минуту. Он не успел дойти до двери — та распахнулась, и внутрь нетерпеливо влетел Рон. Гарри заметил, как глаза Риддла чуть-чуть потемнели. Невежливо вот так врываться? У этого человека явно были проблемы с хорошими манерами. — Извини, — бросил Рон Риддлу, довольно пренебрежительно, уже глядя на Гарри. — Скримджер прислал меня. Мы тебя везде ищем. Ещё одно убийство. Он просит, чтобы ты пришёл.