Сердце бабочки (Butterfly Heart)

Алый. Слоновая кость. Пустой взгляд. Рыжие волосы, тёмные волосы. Ноги и руки раскинуты и приколоты к стене, словно бабочка на пробковой доске. Рот открыт в беззвучном крике. Кровь на его руках, в уголке губ — и тихое, медленное капание на пол. Гарри резко распахнул глаза, уставившись в темноту, жадно хватая воздух. На мгновение образы всё ещё кружились в голове, как остаточная вспышка фотокамеры, выжженная на сетчатке. Он сел, с силой отшвыривая перекрученное одеяло. Простыни были насквозь мокрыми от холодного пота. Он провёл ладонью по лицу. Контактные данные Риддла и часы приёма всё ещё были прикреплены к холодильнику. Гарри смотрел на них, стоя на кухне, ощущая, как холод пола вползает в ступни, пока он сжимал в руке стакан воды. Он хотел бы, чтобы рука дрожала. Но она была неподвижна. Идеально спокойна. Он знал — с ним что-то глубоко не так. В отделе авроров это называли травмой. Реакцией на всё, что он видел. Ничего необычного. Работа со временем ломает. Работа действительно ломала его — просто не так, как они думали. Именно поэтому его больше всех хотели видеть на деле Волдеморта: он якобы умел выстраивать связи, понимать преступника, его мотивы, его мышление. Если бы они знали. Он сделал глоток воды. Он чувствовал это. Всегда — на тех местах. Словно в медном привкусе крови было что-то лишнее. В пустоте глаз жертв — нечто тёмное, тенью вгрызающееся в кости, цепями вцепляющееся во внутренности. Его сердце было насажено на стену так же, как их тела — пародия на музейную экспозицию. Всегда одно и то же. Волдеморт любил коллекционировать. Гарри знал это. И ненавидел, что знал. Он не понимал, зачем монстр делал то, что делал — без видимой цели, без логики. Если план и существовал, он был разрозненным, спутанным, скрытым от него, словно вид через матовое стекло. Но он чувствовал. Любое другое место преступления — он анализировал, работал, мог испытывать отвращение к худшим проявлениям человечества. На местах преступлений Волдеморта он ощущал присвоение. Чудовищную, почти любовную привязанность — краткую, мимолётную, когда жизнь жертвы была зажата в ладонях. Прилив власти. Красоту, которую тот видел в смерти. Всё это сливалось с абсолютным ужасом, становясь неразличимым. Он не знал, почему чувствует это. Ему говорили — из-за первой связи. Авада Кедавра. Связь была приглушённой, но когда он входил в эти места — в разум Волдеморта, в самые чёрные глубины его души — это захватывало его. Самое страшное смешивалось с самым пьянящим восторгом. И это пугало больше всего: каждый раз после таких сцен он возвращался домой с зудящей под кожей жаждой крови, а во сне его настигали мысли об убийстве. Он смотрел на прохожих — и задавался вопросом. Невольно. Волдеморт заставлял его чувствовать себя осквернённым. Будто это он был убийцей. Будто мог им стать. Будто красная лента законов должна стать ещё краснее — и быть разорванной ради высшей справедливости. Хуже всего было то, что связь, по его ощущению, была обоюдной. Он не мог доказать это, но со временем преступления становились всё более вычурными. Словно Волдеморт пытался его впечатлить. Показать, на что он способен. И параллельно росла репутация Гарри: мальчик, аврор, тот, кто, возможно, поймает Волдеморта. Победит его. Жертва, которая однажды ушла живой. Мальчик-который-выжил. Он резко тряхнул головой, сжимая стакан до боли в пальцах, и снова посмотрел на чёрные буквы на холодильнике. Гермиона говорила, что он ломается. Что, возможно, ему просто нужен кто-то, кому можно рассказать обо всём увиденном. Кто скажет, что отвращение, страх и вина — это нормально. То, что было у него, нормальным не было. Они знали, что он может проникнуть в голову Волдеморта, и весь отдел пользовался этим. Они не понимали, что это не перелистывание страниц книги. Это — быть втянутым внутрь и чувствовать всё. Волдеморт совершал преступления. Он совершал преступления — и не существовало способа сказать это, не звуча безумцем. Он не был безумен. Просто… Проводка была неправильной. Переплетённой с разумом психопата, которому не было дела ни до чего, кроме собственных желаний. Возможно, поэтому он и стал аврором — попыткой искупить кровавые фантазии, скрытые в голове. То, как его пульс ускорялся — почти приветственно — при входе в галерею преступлений Волдеморта. И он был очень хорош в своей работе. Он должен был продолжать — если не хотел снова и снова засыпать с очередной жертвой в голове. Он должен был остановить Волдеморта, прежде чем тот окончательно поглотит его разум, утянет его в мир, где охотиться будут уже за ним. Как долго можно смотреть в бездну, в конце концов? Особенно когда бездна так пристально смотрит в ответ. И снова, время от времени, мысли возвращались к самой страшной сцене. К родителям. Рыжие волосы. Тёмные волосы. И младенец в колыбели. Он спас их. Он убил их. Всё спуталось, и он ненавидел это. Это даже не имело смысла в его голове. Однажды Дамблдор сказал, что Гарри слишком сильно эмпатирует Волдеморту. Возможно, так и было. Но это не была симпатия. Это были убийства. Как будто его собственные. И он даже не знал, кем Волдеморт был на самом деле. Не было зеркала, в котором он мог бы увидеть себя — увидеть Волдеморта. Он всегда смотрел его глазами. Он допил воду и поставил стакан. Ни один целитель разума не смог бы помочь с этим. Он был таким же беспрецедентным, как маггловско-магическая карьера Тома Риддла. Риддл был интересным — это точно. На первом сеансе они просто говорили. Ни о чём конкретном. Он не опускал защиту. В его голове и так было слишком много людей, чтобы пускать туда ещё кого-то. И он был недостаточно жесток, чтобы позволить кому-то заползти туда добровольно. Это было ужасное место. Некоторые вещи психиатры не лечат. Он не был сломан. Его разум не нуждался в починке. У него не было проблем — не больше, чем у большинства. Он просто убивал — во всех смыслах, которые имели значение — и это гнило в его сердце каждый раз, когда он входил на определённые места преступлений, словно курок пистолета без предохранителя. У него была душевная связь с серийным убийцей. Последняя сцена стала последней каплей. Мальчик — его ровесник, тёмноволосый, очевидная замена настоящей цели. Ему. Сердце вырвано. На его месте — бабочка, приколотая, ещё живая. Как у коллекционера. Всегда живые при обнаружении. Но никогда больше не способные летать. Нет. В его голове нельзя было копаться. Там действительно было что-то тёмное. То, с чем он никогда не хотел сталкиваться снова. Он решительно сжёг маленькую визитку. Том Марволо Риддл был вне себя от ярости. Прошла неделя. Целая, чёртова неделя — а Гарри Поттер так и не появился снова. Он с раздражением воткнул нож в альбом для набросков — прямо сквозь аккуратно выведенные черты лица на странице. Мальчик должен был вернуться. Он всё сделал правильно. Что он упустил? Нужно было дать больше времени? Или наоборот — надавить сильнее? Он нахмурился. Он чувствовал эмоции мальчика с того самого дня. Определить, кому они принадлежат, было несложно — он не мог поверить, что они внезапно стали его собственными. Даже если ощущались именно так. Раньше единственное счастье, величайшее удовольствие, которое он знал, рождалось в момент, когда он держал хрупкую жизнь в руках, зная, что сколько бы ни умоляли — он всё равно её отнимет. Волшебники должны были быть богами. В юности он намеревался править ими как Тёмный Лорд. Сделать их лучше. Подчинить магглов. Но это была не истинная власть. Истинной властью были бессмертие и контроль. Волшебники не были богами. Они были такими же, как магглы. Магия — да. Но их страхи и мысли… слабость была той же. Он всегда видел людей насквозь. До легилименции — через наблюдение, манипуляцию, закономерности. Это всегда было до смешного просто. Полезно. Он плёл сети мира под свои нужды. И если раньше он думал, что помогает им — они этого не заслуживали. Иронично, что он выбрал этот путь. Психиатр. Тот, кто помогает. Говорили, что люди идут в эту профессию, чтобы разобраться в себе. Ему это было не нужно. Он был совершенен. Если бы они знали его разум, они назвали бы его чудовищем. И, возможно, так оно и было. Но он был существом более высокого порядка. Он лечил их. Ломал. Играл с ними. Ради контроля. Ради удовольствия. И они считали его добрым. Он был Повелителем Теней, держащим мир на нитях, как кукловод. Его игрушки. Его марионетки. И всё же. Поттер не пришёл. Он не знал, кто он такой? Догадался? Нет. Иначе авроры уже были бы здесь. Когда связь душ только возникла, он был скептичен. До тех пор, пока не понял, что его собственные эмоции влияют на Гарри. Это стало восхитительно. Он не давал мальчику зла напрямую. Он давал ему самые счастливые мгновения своей жизни, сплетённые с насилием и смертью. И это было идеально. Но Поттер не пришёл. Игра была неинтересной без него. Почему? …Он не любил людей в своей голове. Риддл улыбнулся. Он точно знал, что делать. — Это дверь? Гарри не мог поверить, что снова пришёл сюда. Он клялся, что не вернётся. Он даже знал, что тянет его обратно. Но убеждал себя, что это — профессиональный интерес. Риддл был криминологом. Отдел авроров согласился: он может быть полезен. Дверь кабинета открылась. Риддл посмотрел на него несколько секунд, а затем улыбнулся. — Гарри. Прошу. Входите. Чем обязан удовольствию? Он молча убрал альбом в ящик стола и запер его лёгким движением палочки. Гарри наблюдал — настороженно. — Как бы ты психоанализировал Волдеморта? Риддл жестом указал на диван. Это обещало быть интересным.