Глубокое погружение

      Будильник заливался монотонным писком ровно в шесть утра. Чон Уён не открывал глаза — сначала потянулся к телефону, нащупал кнопку, отключил звук. Тишина давила на уши, как вода на барабанные перепонки. Он лежал на спине, смотрел в потолок. Трещина от люстры к углу напоминала морскую звезду.       Квартира была маленькой. Комната, кухня-ниша, санузел. На подоконнике в ряд стояли стеклянные банки. В них — камушки. Плоские, отполированные морем, с прожилками кварца и вкраплениями слюды. Рядом — перламутровые ракушки, слишком хрупкие, чтобы пережить переезд, но он перевозил их бережно, в коробке из-под обуви. Самая большая, с розоватым отливом, лежала отдельно на тумбочке у кровати. Он однажды поднёс её к уху в детстве и услышал шум прибоя. Вернее, ему так сказал отец.

***

      Ему восемь лет. Море пахнет йодом и водорослями, песок липнет к мокрым коленкам. Отец держит его за руку, заводит по пояс. Волны бьют в грудь, сбивают дыхание.       — Не бойся, — говорит отец. Голос спокойный, низкий. — Вода держит. Ты сильнее, чем кажется.       Мама сидит на полотенце, живот уже круглый. Она улыбается, но тревожно следит за каждым всплеском. Внутри неё растёт Кёнмин — тогда ещё просто «брат», без имени. Уён знает, что скоро всё изменится, но сейчас есть только отец, вода и солёный ветер.       — Ложись на спину. Я поддержу.       Он откидывается, затылок касается отцовской ладони. Вода смыкается над ушами, мир становится глухим. Он видит облака, чайку, солнце, расплывшееся жёлтым пятном. Впервые чувствует невесомость. И страх отпускает.

***

      Будильник зазвонил снова. Уён сел на кровати, потёр лицо. Шесть ноль-ноль. Он ставил повтор через пять минут — привычка, от которой не мог избавиться.       На кухне заварник остыл с вечера. Налил кипяток, бросил пакетик зелёного чая. Ждал, пока заварится, и смотрел в окно. Внизу — пустая улица, фонари выключились, небо серое. Где-то далеко слышался крик чайки. Город у моря, но отсюда, с четвёртого этажа, воды видно не было.       Он работал механиком в небольшом автосервисе на выезде из города. Запах масла, солярки, горячего металла — вторая природа. Грязные руки, которые трудно отмыть даже после душа. Ремесло, которое выбрал не он. Которое выбрало его, когда стало понятно: плавание останется любовью, но не профессией.       Отец не настаивал. Или настаивал недостаточно. Уён до сих пор не решил, кого винить. Отца — за то, что не перекрыл дорогу в мастерскую. Себя — за то, что не перекрыл дорогу обратно в бассейн. Или никого, потому что Кёнмин родился слабым, маме нужна была помощь, а семья — это семья.       Он допил чай, ополоснул кружку. Пошёл в ванную.

***

      Сумка для плавания была собрана с вечера: очки, шапочка, полотенце, сланцы, мыло. Всё на своих местах. Он проверил ещё раз — из ритуала, почти медитации.       Бассейн находился в десяти минутах езды на автобусе. Старый, с высокими потолками и запахом хлорки, который пропитал стены насквозь. Уён любил этот запах. Говорил себе, что это парфюм. Chlorine is my perfume — видел как-то надпись на футболке у американского пловца. Усмехнулся, но запомнил.       По утрам в бассейне было тихо. Три-четыре человека, всё свои. Никто не мешал, не лез с разговорами. Вода прозрачная, чуть прохладная — хотелось зайти быстро, но он сдерживался. Сначала опустил ноги, привык. Потом по пояс. Потом по грудь. Вдох — и нырнул, оттолкнувшись от бортика.       Очки плотно прилегали к лицу. Вода не щипала глаза. Он видел голубоватые блики на дне, разметку дорожек, пузырьки воздуха, срывающиеся с пальцев. Слышал собственное дыхание — хрипловатый выдох через рот, бульканье. Сердце стучало ровно, где-то в ушах, в груди, в кончиках пальцев. Тело становилось лёгким, почти невесомым. Это не походило на бег или ходьбу — это был полёт.       Он плавал кролем, размеренно, без рывков. Считал гребки до ста, сбивался, начинал заново. Мысли отключались. Оставалось только движение, ритм, вода, которая обтекала плечи, спину, ноги. В эти моменты он не был механиком, не был старшим братом, не был сыном, разочаровавшим отца. Он был просто тем, кто плывёт.       Через час он коснулся бортика, остановился. Снял очки, потёр глаза. В бассейне уже было трое, включая его. Пожилой мужчина на соседней дорожке плыл брассом, медленно, но упрямо. Девушка в чёрной шапочке отрабатывала повороты.       Уён вышел из воды. Тело стало тяжёлым, будто гравитация увеличилась вдвое. Капли стекали по животу, по спине. Холодно — вентиляция работала на полную, ветер гулял над чашей бассейна. Он закутался в полотенце, сел на скамейку. Ноги дрожали, но это была приятная дрожь.

***

      В мастерскую он пришёл к девяти. Хозяин — дядька с вечно масляными руками и доброй усмешкой — кивнул на входе:       — Опять с утра нанырялся?       — Ага.       — Иди к третьему подъёмнику, там «Хёндэ» стучит.       Уён переоделся в комбинезон, натянул перчатки. Запах машинного масла перебил хлорку. Он работал руками, слушал моторы, ставил диагнозы без компьютера. Это он умел. Не любил, но умел. Иногда ловил себя на мысли: тело помнит воду, пальцы помнят гребки, а он чинит чужой транспорт, потому что это кормит. И потому что плавание не может быть работой. Если сделать отдушину профессией — чем тогда дышать?       Обедал он в одиночестве, за пластиковым столом в углу гаража. Достал контейнер с рисом и овощами, листал ленту в телефоне. Иногда находил видео подводных съёмок — коралловые рифы, скаты, стаи рыб. Мечтал заняться дайвингом, но начитался про декомпрессионную болезнь. Мозги — штука хрупкая. А вода не прощает ошибок.

***

      Вечером — снова бассейн. Уён пришёл к восьми, когда народу почти не было. Дневная смена ушла, ночная ещё не началась. Вода ещё тёплая после дневного солнца (бассейн с прозрачной крышей, свет лился сверху). Он плавал час, потом сел на бортик, болтал ногами.       — Привет.       Сонхва опустился рядом. Хромал — колено в специальном бандаже. Широкие плечи, мускулистая спина — видно, что раньше он плавал серьёзно. Теперь вода для него тоже была терапией, но с примесью горечи.       — Привет, — ответил Уён.       Они не поздоровались за руку — не принято. Молчали. Сонхва спустил ноги в воду, вздохнул. Голос низкий, глубокий, будто из бочки.       — Плохо? — спросил Уён.       — Нога ныла весь день. Таблетки уже не помогают, как раньше.       — У тебя врач…       — Врач говорит — реабилитация, другой город. — Сонхва смотрел на воду, на свои ступни, которые едва касались поверхности. — Я уезжаю через две недели.       Уён молчал. Ему хотелось сказать что-то правильное, но слова на суше давались тяжело. В воде проще: там не надо говорить.       — Надолго? — выдавил он.       — Не знаю. Полгода, год. Может, навсегда.       Тишина. Лампы над бассейном отражались в воде, дрожали, расплывались. Уён смотрел на блики, думал о том, что скоро останется совсем один. Сонхва — единственный, кто понимал его без слов.       — Я тебя сменю на дорожках, — сказал Уён. Вышло глупо, но Сонхва понял.       — Ты себя смени. — Сонхва повернулся к нему, и в глазах усталость и какая-то злая нежность. — Хватит плавать по кругу. Доплыви уже куда-нибудь.

***

      Уён вернулся домой в половине одиннадцатого. В душе смыл хлорку, долго стоял под горячей водой. На кухне разогрел ужин. Сел у окна — темно, только фонари горят. Достал из кармана куртки маленький гладкий камушек - с того пляжа, где отец учил его плавать.       Положил на подоконник, рядом с остальными.       Лёг в постель. Закрыл глаза. Перед внутренним взором — вода. Синяя, прозрачная, бесконечная. Слышался плеск, глухой ритм собственного сердца.       Он заснул с мыслью о том, что завтра снова будет плавать. И это единственное, в чём он был уверен.