«Ты рядом»

Скажи мне: «Я тебя люблю, тебя люблю».  Возьми ключи от Рая и домофона, Пароль от сердца и телефона. Я тебя люблю, тебя люблю.  И чтобы не случилось в этом мире — Твоя прописка в моей квартире.

Алексей Воробьев - Я тебя люблю

***

      Гуменник вернулся домой поздно вечером. Самолёт приземлился в серых сумерках , небо над городом было затянуто облаками, моросил мелкий дождь. Он взял такси и всю дорогу смотрел в окно на проплывающие мимо дома, на мокрые улицы, на огни светофоров, размытые дождём. В голове было пусто, и ,наверное, впервые эта пустота не душила, не заставляла найти себе срочные дела, лишь бы заполнить то,чего в его голове никогда не было, сейчас она была спасением: конференция, доклады, бесконечные разговоры и обсуждения , ночные метания, чуть не купленный билет — всё это смешалось в один бесконечный, выматывающий поток, который наконец-то подошёл к концу.       Квартира встретила его тишиной и запахом старых книг, кофе , чего-то морозного— может стиральный порошок или средства для уборки—чего-то своего,домашнего. Он бросил чемодан в прихожей, снял пальто, повесил его на вешалку и убрал в шкаф. Казалось, с момента отъезда прошла целая вечность, а на самом деле — всего пара дней.       Пётр прошёл в ванную. Включил воду. Горячая вода ударила по плечам, и он замер, уперевшись ладонями в кафель. Мышцы, напряжённые за эти дни до предела, постепенно расслаблялись. Он стоял так долго, позволяя воде смывать с себя всё: усталость, нервное напряжение, чувство вины, которое так и не отпустило до конца. Потом выключил воду, вытерся, натянул футболку и домашние штаны.       В спальне было тихо. Он лёг на кровать, уставился в потолок. За окном всё ещё моросил дождь: капли стучали по подоконнику, создавая убаюкивающий ритм, под который хорошо думается или засыпается. Гуменник выбрал думать ,и думать, конечно об Илье.       Он вспоминал, как тот сидел в кабинете в кресле и писал в блокноте, как дрожали его пальцы,которые ещё секунду назад держали ручку уверено,как он плакал, беззвучно, только плечи вздрагивали, как Пётр обнимал его, чувствуя тепло под футболкой,как тот оставлял мокрые следы от слез на халате. Пётр вспоминал, как Женя сказал по телефону: «Он молчит. Лежит и смотрит в стену» и как чуть не купил билет обратно, и как жалел о том, что вообще уехал, не сказав ни слова, о том, что заставил Илью ждать и сомневаться. Я больше никогда так не сделаю. Я не позволю себе оставить его ни на секунду больше. Он важен для меня не как пациент, жаль , что понял это поздно. Он может меня не простить, имеет право, но я скажу ему,скажу всё,что чувствую. Скажу,что люблю сильнее,чем…Боже,даже сильнее, чем следовало.       Гуменник закрыл глаза. Перед внутренним взором встал Илья,тот самый мальчишка ,чьи голубые океаны и золотистые кудри заставляли сердце пропускать удары,а разум отключаться так, что ,кроме Малинина, там был лишь белый шум. И возвращаясь к вопросу «вылечить или спасти», Пётр явно решил, выбрал совершенно другой путь. Любить. Любовь, как чувство , может как сжечь мир дотла, так и возродить его из пепла во всем блеске и славе. Он прекрасно понимал это, но и прекрасно понимал, что в любом случае Илья - пациент, хоть и уже не его. А вот можно ли так поступать с пациентом? Соответствует ли это всем нормам морали и этики, за которые он так отчаянно держался всё время? А не пошло бы оно всё к черту?

***

      Когда дело доходит до глубоких внутренних переживаний, до самой сути человеческой личности, люди в большинстве своем начинают испытывать страх, и многие не выдерживают — уходят. Но разве Гуменник из тех, кто бросает свои дела на половине пути и отказывается от тех, кого любит? Вспомните того же Влада. Парень в силу своих расстройств творил не мало противозаконных дел и погрязал в проблемах, из которых явно выхода не было. Бросил ли его Пётр или перестал считать своим «братом»? С уверенностью можно сказать, что нет - не бросил. И нет, это не синдром спасателя, который вероятно кроется в каждом враче наряду с профессиональным выгоранием и синдромом самозванца. Это любовь, это ответственность за близких. Он чувствовал это и к Илье.

***

      Гуменник проснулся рано, как всегда, и первые минуты просто лежал, глядя в потолок. Мысли текли вяло, но в них не было вчерашней ясности, не было того тёплого предвкушения, с которым он засыпал. Всё, что он чувствовал сейчас — это работа и бесконечные истории болезни, которые нужно было разобрать, пациенты, которые ждали приёма. Вся эта рутина, которая всегда спасала его в трудные моменты, сейчас навалилась с новой силой, вытесняя всё остальное.       Он думал об Илье , вернее, пытался думать, но каждая мысль, в которой появлялись светлые кудри и голубые глаза, тут же улетучивалась, вытесненная чем-то другим: «Не забыть подписать выписку. Проверить назначения. Позвонить в лабораторию насчёт анализов». Работа. Только работа. Как будто мозг, перегруженный за последние дни, включил защитный режим и теперь не позволял себе отвлекаться на чувства.       Он встал, принял душ, оделся. Халат, как всегда, висел на плечиках — белый, накрахмаленный. Сложил его сумку, закинул с собой пару контейнеров с бутербродами. Сутки. Надо просто пережить.       В клинику он пришёл рано, ещё до начала утреннего обхода. На посту медсестёр его уже ждала Вероника Анатольевна. — Доброе утро, Пётр Олегович. Уже вернулись? Как конференция? — Доброе. Нормально,доклад отчитал,новую информацию усвоил, теперь готов к работе,— Петя взял у неё из рук несколько папок. — Что у нас? — Двое новых поступивших. Девочки говорят , что ночью привезли. Острый психоз у одного, предположительно шизофрения. У второго — суицидальная попытка, состояние тяжёлое. Я положила истории вам на стол. У нас с вами сутки сегодня. — Спасибо, Вероника Анатольевна. Я у себя.       Он прошёл в кабинет, сел за стол и открыл первую историю болезни. Острый психоз. Мужчина, тридцать четыре года. Доставлен вчера поздно вечером. Бред, галлюцинации, агрессия. Петр углубился в работу, и через несколько минут мир за пределами кабинета перестал существовать.       Время текло незаметно. Он принял одного пациента, потом второго. Отнес Дайнеко новые назначения , добавил в системе. Подписал какие-то бумаги. Заглянул в ординаторскую — Женя уже был там, сидел за столом, просматривал истории. — Ты сегодня до четырёх? — спросил Петя. — Да. Потом ухожу. У меня Влад на сессии в двенадцать, Илья — в час. Ты в ночь? — Остаюсь. — Сочувствую. — Женя чуть улыбнулся. — Главное сам тут с ума не сойди. — Постараюсь. —На обеде поболтаем, расскажешь про конференцию свою.       Гуменник кивнул. Они разошлись по кабинетам. День катился своим чередом.       Где-то около часа дня Илья вышел из кабинета Семененко . Сессия только что закончилась: он начал открываться Жене, говорить с ним. Илья уже не чувствовал того напряжения, которое сковывало его в первые дни, даже к этому кабинету, похожему на допросную, он почти привык.       Он шёл по коридору в палату, когда заметил, что дверь в кабинет Пети открыта. Из кабинета доносился негромкий голос — Петя с кем-то разговаривал.       Илья замедлил шаг, остановился у двери,заглянул внутрь. Петя сидел за столом, склонившись над бумагами, и говорил с кем-то по телефону. Он выглядел уставшим : под глазами залегли тени, из наспех сделанного пучка торчали пряди, но в его лице было что-то такое знакомое, такое родное, что у Ильи перехватило дыхание. Он стоял и смотрел, не решаясь войти,ему казалось, что если он сейчас откроет рот, то всё исчезнет, что этот момент — всего лишь сон.       Но Петя, словно почувствовав его взгляд, положил телефон на стол, поднял голову. Их глаза встретились. — Илюша, — сказал он. И улыбнулся той самой улыбкой, от которой у Ильи всегда подкашивались колени. — Ты чего стоишь в дверях? Заходи.