«Ты рядом»

             Семененко сидел в ординаторской, заваленный бумагами: на столе стопки из историй болезни,которые уже казались ему размером с Бурдж-Халфу, рецептурные бланки,результаты исследований,которые нужно вклеить в истории и какие-то бесконечные справки, которые требовали подписи. Он методично разбирал их уже второй час, но конца и края этому занятию видно не было. За окном темнело — вечер опускался на город мягко, почти незаметно, где-то в многоэтажных домах в окнах уже горел свет, а люди возвращались домой. В коридоре было тихо: пациенты отдыхали, Вероника Анатольевна заканчивала вечерние дела, только Женя всё сидел над бумагами, периодически потирая переносицу.       Он искал две истории болезни—конкретные папки, которые Пётр, уезжая на конференцию, должен был оставить на столе, но, видимо, засунул куда-то впопыхах. Женя перерыл весь стол, заглянул в ящики, даже проверил подоконник — ничего. Это было не похоже на Петю — тот всегда отличался педантичностью, — но, видимо, мысли о скором отъезде и всё, что этому отъезду предшествовало, выбили его из колеи.       Женя достал телефон и набрал номер. — Жень? Что-то случилось? — голос Пети звучал встревоженно,на заднем плане слышался приглушённый гул — видимо, он был где-то в холле конференц-зала или в гостиничном лобби. — Случилось. Я не могу найти истории болезни , пациентов завтра выписывать, а я даже не знаю готовы ли истории,—Женя вздохнул и откинулся на спинку стула,—Ты должен был оставить их на столе, но их нет. Где они могут быть?       В трубке повисла пауза. — Завтра? Кого выписывают завтра ... — пробормотал Петя. — А, чёрт. Я, кажется, убрал их в ящик с пометкой «выписки».Точно, верхний ящик стола.       Женя выдвинул верхний ящик в столе Гуменника. Действительно — под в нём лежали две истории болезни. Он выдохнул. — Нашёл. Спасибо. — Не за что. Прости, что не предупредил, собирался впопыхах, наверное. — Я заметил. — Женя вернулся на место, положил истории перед собой . — Как у тебя вообще дела? Как конференция? — Нормально. Доклад вчера сделал, Якорский хвалил, просил материалы прислать для каких-то своих работ. Завтра заключительное заседание. — А голос у тебя не как обычно. — Женя прищурился, хотя Петя не мог этого видеть. — Ты какой-то... дёрганый. Что случилось?       Петя помолчал. Потом сказал: — Я тут встретил Колю Угожаева. — Угожаева? С которым в Питере учились вместе ? — Да. Случайно столкнулись у отеля. Поговорили там о жизни, о работе, о семье, о родителях. И знаешь... он сказал кое-что про меня, сказал что я изменился, стал живым. И я подумал... — он замолчал. — О чём ты подумал? — Я чуть с дуру не купил билеты обратно.       В трубке повисла тишина. Семененко перестал дышать. — Чего? — После разговора с Колей, я стоял на улице и думал: «Я должен быть там с Ильёй». И что ты думаешь? Я достал телефон, открыл приложение, нашёл рейс на завтра, уже почти нажал «купить». А потом... не нажал. Вспомнил про доклад, про обязательства. И не нажал.       Женя шумного вдохнул, словно набирая больше воздуха для огромного монолога с нравоучениями. — Гуменник, — сказал он, и в его голосе не было ни капли сочувствия. — Ты совсем там в Новосибирске мозгами поплыл? — Я... — Нет, подожди, я скажу. Ты отменил бы доклад? Бросил бы конференцию? Купил бы билет и улетел? Серьёзно? — Я не отменил. Я же сказал — не нажал. — Но почти нажал. Петь, ты понимаешь, что это было бы? Ты психиатр. Ты взрослый человек. Ты не можешь принимать такие решения на эмоциях. Ты понимаешь, чем это могло обернуться? Для тебя, для твоей карьеры? Напомню тебе, если ты вдруг забыл, ты делаешь всё, чтобы стать заведующим отделения и теперь говоришь, что бросил бы всё ради Малинина? Нет, я может не до конца понимаю ваших чувств и отношений, но голова то на плечах должна быть ? — Я понимаю. Поэтому и не нажал.       Семененко помолчал. Потом сказал уже мягче: — Петь, я тебя очень прошу : подумай о своих чувствах к Илье. У тебя там вагон и маленькая тележка времени на это. Ты же всегда бежал за работой, я не побоюсь сказать, отшивал всех, кто хоть чуть-чуть начинал строить тебе глазки, а тут такое выдаешь. Включи свою умную голову, потому что такие решения не принимаются с бухты-барахты. — Я знаю, — тихо сказал Петя. — Я и пытаюсь, честно. Но здесь, без него, это тяжело, всё время думаю о нём, не могу сосредоточиться на чем-то другом. — С ним всё нормально. Ты оставь его на пару дней в покое и займись собой, своими мыслями, чувствами. Просто вот такое поведение - это абсолютно ненормальная тема. Не тебя мне учить. Вернёшься — тогда и поговоришь с ним.       Петя вздохнул. — Ты прав. — Ладно. Иди, у тебя там завтра заключительное заседание, а мне нужно эти выписки подписать. Я с ними так засел, что кажется сессию пропустил. — Удачи. — И тебе.       Женя повесил трубку. Посидел немного, глядя на телефон, потом взял ручку и склонился над историями болезни.

***

      Илья проснулся от того, что кто-то тормошил его за руку. Он не сразу понял, где находится,в голове ещё плыли обрывки сна — тёплого, уютного, в котором кто-то держал его за ладонь и шептал: «Я здесь, я рядом». Он чувствовал это прикосновение так отчётливо, так реально, будто и правда это Петя держит его за руку, мягко касаясь подушечками пальцев запястья, тыльной стороны ладони , что, даже открыв глаза, не сразу поверил, что это был сон. — Петь... — пробормотал он, ещё не до конца проснувшись. — Петя, это ты? Ты здесь? — Нет, Илья. Это я.       Голос был другим, явно не Гуменника — не низким, не с хрипотцой, таким родным до дрожи в коленях, а ровным, спокойным. Евгений Станиславович. Он открыл глаза окончательно. Семененко стоял рядом с кроватью и держал его за запястье — не так, как Петя во сне , а обхватывая пальцами нижнюю треть предплечья , проверяя пульс. — Добрый вечер. Ты заснул, не стал тебя будить раньше. Через минут 10-15 подходи к моему кабинету, сессия запланирована.       Илья сел на кровати, потёр лицо ладонями. Влад сидел на подоконнике, болтая ногами. — Проснулся наконец , — сказал он. — Ты во сне разговаривал. — Что я говорил? — «Петя». Три раза, наверное ,— Дикиджи пожал плечами.       Илья почувствовал, как краснеет. Евгений, впрочем, сделал вид, что ничего не заметил, поправил халат и направился к двери. — Жду тебя в своём кабинете. Спроси у Вероники Анатольевны, где это.       Через десять минут Илья стоял в коридоре перед дверью с табличкой «Семененко Е.С., врач-психиатр». Он никогда не был здесь раньше. Женя приходил сам, садился на стул и разговаривал с ним там, где Илье было спокойно,чтобы не тревожить его. А теперь — теперь он должен был прийти в чужой кабинет, в чужое пространство.       Он постучал. — Войдите.       Илья открыл дверь. И замер на пороге. Первое, что бросилось в глаза, — пустота. Голые светлые стены и ни одной картины, ни одной полки, только ровная краска. Тяжёлый деревянный стол стоял не у стены, а почти по центру комнаты словно баррикада, стул с прямой спинкой стоял напротив. На окне не было штор — только серые жалюзи, которые отбрасывали на пол ровные, резкие полосы света. Никаких личных вещей, кроме ноутбука, папка с бумагами , стакана с ручками и диктофон, маленький, чёрный предмет , он стоял ровно посередине, и его красный глазок не мигал, но, казалось, смотрел прямо на Илью.       Как в допросной. Ему вдруг стало не по себе. Он вспомнил, как однажды в детстве отец брал его с собой в отделение полиции по своим делам. Они проходили мимо комнаты для допросов и там было так же: голые стены, стол по центру, стул напротив , лампа, бьющая в глаза, диктофон или камера. И это место явно было не тем, куда приходят не за помощью. Конвоя только не хватает для пущего антуража. — Илья? — Женя уже сидел за столом и смотрел на него. — Проходи. Садись.       Илья заставил себя сделать шаг. Потом ещё один. Семененко заметил его напряжение. Он начал сессию мягко, без давления. Задавал простые вопросы — не о страхе, не о травме, а о жизни, о том, как Илья рос. — Расскажи мне о родителях, — попросил он. — Какие у вас отношения?       Илья взял блокнот. Евгений Станиславович почему-то не вызывал у него такого доверия, как Влад или Пётр Олегович, но отвечать нужно было, ему нужно лечиться. Написал: «Хорошие. Мама — добрая. Папа — строгий, но справедливый. Они всегда меня поддерживали. Начали меня тренировать.» — Ты злишься на них из-за этого ? «Нет. Я сам хотел заниматься спортом. Ну, это не самое главное.» — А что для тебя главное ?       Илья долго молчал. Потом написал: «Не знаю. Я был Quadgod, фигуристом, сыном. А кто я сам — не понимал. До сих пор не понимаю»       Женя прочитал. Кивнул. — Это нормально. Многие люди ищут себя всю жизнь.       Они говорили о спорте: том, как Илья пришёл на лёд, о первых победах, о первых падениях, о том, как радость постепенно сменилась обязанностью. Илья отвечал коротко — то словами, то в блокноте. «Да». «Нет». «Не знаю». «Устал». «Боялся». Женя не давил, не требовал большего.       А потом речь зашла о привязанности, раскрывая тему его «обязанности к спорту» или отношениях с тренером, и наконец перешли к теме отношений с близкими людьми. И тут Илья вдруг ожил. Он отложил блокнот в сторону, ему почему-то вдруг захотелось проговорить эту тему. —Хорошо. В палате ты общаешься с Владом, он стал для тебя другом. Много ли у тебя друзей на катке и вне его? — В спорте нет друзей, меня всегда так учили. А так, есть просто знакомые. — То есть вне катка ты в основном проводишь время с родителями? — Да. — Но Влад же не в спорте и с ним ты дружишь? — Он не видит во мне спортсмена, ему просто… интересно. — А Пётр Олегович? Полагаю, что для тебя он близкий человек, раз ты так тяжело переживаешь его отъезд. — Петя… Пётр Олегович он другой. Он видел меня - Илью, который молчит, который боится. Он не требует, не заставляет, просто ждет. Я думал, никогда уже не выберусь и буду молчать дальше. А потом появился Пётр Олегович и я почувствовал, что хочу выжить. Он напоминает моего папу. Такой же рассудительный, с холодной головой.       Вот про холодную голову я бы поспорил,очень сильно поспорил. Женя слушал, не перебивая. В голове сложилась странная картина: в отсутствии родителей, которые принимают его в любом состоянии, которые всегда рядом, любят его за то,что он их сын, Илья примеряет эту роль «взрослого» на Гуменника, ведь тот делает по идее тоже самое. А Гуменник , привыкший к заботе о младших братьях, перекладывает это на Илью, стараясь защитить его от «проблем». Блять, ну мне ещё не хватало семейным психологом у этих двоих стать. Семененко сделал для себя небольшую пометку в ежедневнике, чтобы потом продумать об этом. — Илья, а ты когда-нибудь сравнивал Гуменника с родителями? То, что ты чувствуешь к нему — это похоже на то, что ты чувствуешь папе? Ты буквально сам говоришь, что они для тебя похожи. Или это другое?       Малинин замер. Тяжёлый, неудобный, заставший врасплох, вопрос повис в воздухе . Он опустил глаза на свои руки, которые теребили край футболки . Пальцы чуть дрогнули. —Я не знаю. Папа - это папа, Пётр Олегович - это… — он вздохнул , потом продолжил медленно, словно каждое слово об этой ситуации давалось с усилием, — он мне нужен как человек, он для меня свобода.       Женя снова что-то черкнул в ежедневнике. —Не совсем улавливаю твою мысль. Понимаешь, иногда бывают такие случаи, когда ребенок, находящийся под огромным давлением, привязывается к человеку, который дает ему свободу. По такому принципу дети иногда попадают в плохие компании. Это твой случай? Ты хочешь уйти от давления, потому что Гуменник от тебя ничего не требует?Я может тебя собью с мысли своими довыдами , но мне надо понять. Постарайся , пожалуйста, ответить на мой вопрос. — Думаю, что это не мой случай. Мне с ним легко, потому что он.. — Илья замолчал, задумался словно вспоминал как произносятся те или иные слова,— он тоже не видит во мне спортсмена, видит что-то своё. Может душу. Родители… они относится ко мне , как к сыну, они же не обязан… — Не обязаны что? — Ну…не обязаны что-то во мне видеть, чтобы любить,— Илья будто уже и сам не понимал своих чувств и не мог дать точный ответ. Он провел рукой по спутавшимся волосам, немного почесал кожу головы. — А любить нужно за «что-то»? Вот ты говоришь, что Пётр видит в тебе душу и поэтому испытывает чувства, но в противовес говоришь, что родители тебя любят просто по определению. — Нет-нет, я не так выразился… Не знаю ,как объяснить. Э-э-э… я запутался. Наверное, рядом с Петей я становлюсь новым человеком, знаете, восстаю из пепла, может я и привязался к нему, но я ведь смогу в случае чего и без него? Правда?— Малинин нервно усмехнулся и опустил глаза,— А родители — это родители, они просто есть, это часть моей жизни.        Семененко чуть заметно улыбнулся и одобрительно кивнул. — Знаешь, Илья, ты сейчас занял очень взрослую позицию, ведь не каждый может вот так — разделить, проанализировать, понять. Ты большой молодец.       Илья поднял глаза. В них что-то дрогнуло, очень похожее на слёзы. — Спасибо. — Не за что. — Евгений Станиславович сделал пометку в ежедневнике. — А теперь давай закончим на сегодня. Ты устал, я вижу.       Илья кивнул, собрался уходить, но у двери обернулся. — Евгений Станиславович? — Да? — Вы тоже хороший врач. Мне понравилось говорить с вами.       Женя улыбнулся. Что-то теплое разлилось в груди, ему, конечно, говорили такое, но в данный момент это приравнивалось к огромной золотой медали. — Спасибо. Я стараюсь.       Илья вышел. Женя остался в кабинете. Посидел немного, глядя на закрытую дверь, потом взял ручку и дописал в ежедневнике: «Илья: Способен ориентироваться в своих чувствах — дифференцирует чувства к отцу и к Петру. Не переносит роли. Осознанная привязанность». Надо бы поговорить с этим «мистер холодная голова Гуменник».