«Ты рядом»

Он не помнил, как ноги донесли его до палаты. Кажется, где-то по пути он задел плечом стену , наверняка на бледной коже потом останется синяк, но он заметит его только утром. Кажется, он дышал слишком громко для человека, который не может издать ни звука, воздух вырывался из лёгких с присвистом, как из проколотой шины. Но всё это было неважно, буквально не имело никакого значение в сравнении с той катастрофой,что случилась по мнению Ильи. Важно было только одно: Пётр уезжает. Завтра утром. Он слышал это своими ушами: «Самолёт завтра утром. Согласие я отправлю. Пойду собираться». И Гуменник ничего не сказал, даже не дал намёка,просто сидел сегодня в своём кресле, пил чай с бергамотом, ждал, пока Илья напишет что-то в блокноте, слушал его молчание и молчал в ответ. Как будто это ничего не значило,как будто можно просто взять и улететь на другой конец страны, не сказав ни слова, как будто Илья не заслуживал даже короткого «я вернусь». Будто всё, что между ними было - это лишь терапия ,и не было этих долгих взглядов, осторожных прикосновений, тех самых объятий, когда он плакал, а Пётр держал его и не отпускал. А может и правда ничего не было и это лишь плод больной фантазии? Они друг другу ничего не обещали. Просто даже их не было. Мысли метались в голове, как испуганные птицы в клетке. Они бились о стенки черепа, путались, наслаивались одна на другую, и в этом хаосе невозможно было вычленить что-то рациональное. Сердце колотилось о рёбра, как кулаками в запертую дверь,пытаясь окончательно выбить её с петель. Дыхание сбилось на поверхностное, частое, будто он бежал не по больничному коридору, а от зверя через лес или через город,скрываясь от серийного убийцы.  Только бежать было некуда. И убийцы нет. Кроме, может быть, самого себя и собственных мыслей. «Он устал от тебя». Эта мысль пульсировала в голове, проникала туда, куда где на время стихали слова старого тренера: «Ты бездарность. Ты никто.» ,встречалась там с этими словами и разгоралась с новой силой,приобретая новую форму:  «Ты слишком сложный,сломанный. Слишком много плачешь. Слишком много молчишь. Он понял, что с тобой не справиться, и решил сбежать. Просто сбежать, пока ты не привязался ещё сильнее. Пока не стало поздно». «Он не сказал мне, не предупредил. Я для него просто пациент,просто работа. Я ложно посчитал,что эти объятия что-то значат,что его взгляды что-то значат,что его тепло что-то значит. Глупый. Наивный. Я правда думал, что кому-то нужен?»  Где-то глубоко, под слоем паники, слабый голос разума пытался пробиться: «Три дня это не навсегда. Он врач, у него работа, он имеет право уехать на конференцию. Он не бросает тебя». Но этот голос был слишком тихим. Его заглушал другой громкий, безжалостный, знакомый до боли: «От тебя все уходят. Ушёл старый тренер. Ушли все. Теперь уйдёт и он».  Илья ворвался в палату, забыв о тишине, забыв о том, что Влад только что уснул. Дверь распахнулась и ударилась о стену с глухим стуком, который в ночной тишине прозвучал как выстрел. Влад подскочил на кровати мгновенно. Он всегда просыпался резко: глаза открылись раньше, чем тело успело понять, где оно находится. В первую секунду в них читался чистый, животный, неконтролируемый страх,но уже в следующую секунду страх сменился узнаванием: он в клинике, он в безопасности, перед ним Илья. — Илюх? — Влад сел, сбрасывая одеяло, и тут же насторожился. — Что случилось? Тебе плохо? Где болит? Илья не ответил. Он стоял в дверях, и выглядел как человек, который только что увидел призрака, но призрак оказался им самим-бледный до синевы, с расширенными зрачками, с трясущимися губами и руками, которые то сжимались в кулаки, то беспомощно разжимались. Малинин дышал ртом часто, поверхностно, заглатывая воздух,рёбра под больничной футболкой ходили ходуном,будто держатся на последнем издыхании. — Илюх, ты меня пугаешь. — Дикиджи уже вскочил, забыв про тапочки, и в три шага оказался рядом. — Давай-ка сядем,вот сюда, на кровать. Дыши. Вдох — раз, два, три, четыре. Выдох — раз, два, три, четыре. Давай вместе. Илья позволил усадить себя на кровать. Колени подогнулись, как будто кости внезапно стали мягкими, неспособными держать вес тела, сам сгорбился, обхватил плечи руками — защитный жест, знакомый каждому, кто имел дело с острой тревогой. Попытка закрыться,спрятаться,будто этот жест открывал в человеке какую-то особую способность к мимикрии. Влад сидел рядом, держал его за плечи и продолжал говорить — ровно, спокойно, стараясь не показывать, как сильно сам напуган.  — Слушай, я не знаю, что стряслось, но ты давай дыши. Может позвать кого? Бля,я не знаю,что в таких ситуациях делают. Илюх,я тут,— Влад осторожно дернул его за плечи,пытаясь переключить внимание на себя,— Посмотри на меня. Илья поднял голову и осмотрел на Влада. В его глазах всё ещё стояли слёзы, но теперь в них было что-то ещё ,что рвалось наружу - отчаянная, почти животная потребность высказаться. Он открыл рот,губы дрогнули, голосовые связки не подчинялись. Мышцы гортани свело судорогой. Сколько раз он уже пытался по ночам, когда никто не слышал, в душе, когда шум воды заглушал ,сколько раз он открывал рот и не мог выдавить ни звука? Сотни,а может и тысячи . Этот раз был таким же — и одновременно другим,потому что сейчас внутри бушевало столько всего, что молчание стало невыносимым. Слова рвались наружу, как вода сквозь треснувшую плотину. Он попытался снова.  — П... Звук был тихим,едва слышным,хриплым, как будто он не говорил несколько лет и курил с самого рождения. Голосовые связки, отвыкшие от работы, с трудом производили вибрацию,но это был настоящий,живой звук. Влад замер. Рот приоткрылся, глаза расширились.  — П... Петя... — выдохнул Илья. Имя прозвучало смазанно, с запинкой на первом слоге, тихо, словно Илья боялся разбудить кого-нибудь. Снова хлынули горячие, солёные, неостановимые слёзы,но теперь это были другие слёзы - не только боли,к боли примешивалось что-то ещё ,вероятно,облегчение, смешанное с отчаянием, радость, переплетённая с горем. Он плакал и говорил одновременно бессвязно, обрывками фраз, мешая слова со слезами, запинаясь через звук: — Петя... у... уез - уезжает... завтра... на... на три...слышал...ординаторская... они Каждое слово давалось с боем. Некоторые звуки он по-прежнему не мог выговорить, они застревали в горле, искажались, выходили смазанными. Речь была рваной, прерывистой, с паузами, заполненными судорожными всхлипами,но это была речь. Влад сидел, не шевелясь, и чувствовал, как к горлу подступает ком. Он, который всегда находил что сказать, который мог трещать без умолку часами, который затыкал рот всем вокруг, сейчас не мог выдавить ни слова,потому что то, что происходило перед ним, было больше, чем слова. Это было возвращение. Нет,даже не так,это буквально возрождение. 

***

Буквально в десяти минутах от клиники в своей съемной квартире Гуменник собирал вещи. Что с собой надо на три дня? Даже не раздумывая, складывает несколько рубашек, пару брюк, сменное белье,дорожный набор (шампунь,бальзам,зубная щетка).Халат бы погладить . После этой мысли Петя улыбается,вспомнилось как в годы обучения «погладить халат» приравнивалось только к какому-то важному мероприятию.Ну а что, постирал, повесил на плечики и тот сам расправляется под тяжестью веса и по мере высыхания. Как будто так ни один студент- медик не делал? В голове крутился разговор с Семененко. «Ты заслуживаешь и карьеру, и личную жизнь». Но честно говоря ,его больше интересовала личная жизнь,а именно наличие Малинина в ней. Скажи ему месяц назад,что тот будет постоянно думать о мальчишке с голубыми глазами - не поверил бы. Сейчас же он думал об Илье : о том, как тот плакал сегодня у него на плече, как доверчиво прижимался, как написал в блокноте «Вы хороший». Какая-то здравая граница его разума буквально кричала о том,что этот бред надо закончить, кричала о профессиональной этике, о том,что он врач. Но кто здравые мысли слушать будет? Хотя доля правды в том есть, за эти три дня он успеет много чего подумать и решить главную для себя проблему - он хочет его спасти,потому что сам прекрасно понимает,что такое сломаться , или хочет что-то чувствовать,любить, потому что образ светлой головы с мелкими кудряшками никак не выходит из головы. — Вылет в 8:30, быть в аэропорту за два часа,вещи собраны, — Гуменник выдавливает это куда-то в пустоту, прикидывая время на настенных часах, где стрелки уже перевалили за полночь,— спать. Голова касается подушки, твердый матрас принимает тело, от чего то моментально расслабляется и каждая мышца выпрямляется,напряжение сходит, будто это единственное о чём он мечтал весь день - закрыть глаза и ни о чем не думать желательно ближайшие трое суток.