«Ты рядом»

Обратно шли молча. Илья держал согнутую руку,сам не понял зачем - кровь остановилась,салфетка выброшена,но руку не отпустил. Ткань хирургического костюма Вероники Анатольевны чуть слышно шуршала при ходьбе. В коридоре по-прежнему пахло хлоркой и чем-то варёным, и под этот запах, под мерное гудение ламп дневного света мысли снова потекли вязко, медленно, как кисель. «Пётр Олегович. Интересно, какой он. Наверное, старый. Лет пятьдесят, в очках, с сединой на висках и усталым лицом человека, который слишком много слушал чужие голоса. У психиатров всегда усталые лица. Или это я просто не видел других. А ещё он ,наверное, будет пичкать вопросами. Действительно, я молчу ,а он с вопросами. Как будто от этого что-то изменится ». Они свернули к посту. Там, облокотившись на стойку, стоял мужчина. Илья замер на полшаге. Не старый. Совсем не старый. Лет тридцать, может, чуть больше. Высокий, выше самого Ильи, а в Малинине было метр семьдесят три. Тёмные волосы, зачёсанные назад, но не прилизанные — просто убранные в хвост на затылке, словно он завязал их и ходил так несколько дней. Широкие плечи под белым халатом. Никаких очков. Глаза светлые,но с каким-то темным отливом — серые или зеленые , отсюда было не разобрать, — и смотрели они прямо на Илью. Спокойно. Без напряжения. Без того оценивающего любопытства, с которым на него глазели последние недели все: журналисты, тренер, врачи в приёмном покое и просто люди. Этот просто смотрел. И ждал. — Илья, это Пётр Олегович, твой лечащий врач, — Вероника Анатольевна кивнула в сторону мужчины и прошла за стойку, перекладывая готовые истории болезни в подставку, чтобы потом отдать при выписке. Пётр Олегович выпрямился. Движение было плавным, текучим — так двигаются люди, которые либо занимались спортом, либо просто очень хорошо чувствуют своё тело. Он как будто был здесь, заполняя собой пространство, приятно заполнял - это не давило, но при этом существовал где-то в своём мире, отдельно от всех. Илья машинально отметил это, как отмечал всё в людях. — Здравствуй, Илья, — голос у него оказался низким, с лёгкой хрипотцой. Не прокуренной, а скорее утренней, словно он сегодня ещё мало говорил. — Я твой врач. Можно просто Пётр, если тебе так проще будет строить диалог . «Просто Пётр. Как будто мы сто лет знакомы. Дальше что? Предложит чай с тортиком?». Илья моргнул. Потом вспомнил про согнутую руку и выпрямился, натянулся как струна, словно испугался чего-то. Пётр наблюдал за ним всё это время. Не комментировал. Не торопил. — Пойдём в мой кабинет, — сказал он, когда Илья снова повернулся к нему. — Там поговорим. Ну, точнее, я буду говорить, а ты — как получится. Уголок его губ дрогнул. Не улыбка. Скорее, намёк на неё. Илья кивнул.

***

Кабинет Петра оказался неожиданно… живым и наполненным. Илья ожидал увидеть стерильное пространство: белые стены, металлический стол, жёсткий стул для пациента, дипломы в рамках и, может быть, фикус в углу для галочки. Что-то вроде кабинета спортивного психолога, к которому его водили в прошлом году — там всё было вылизано до блеска и пахло освежителем воздуха с запахом «морской бриз». Здесь было иначе. Стены — тёплого бежевого оттенка. Стеллаж с книгами, и книги не декоративные — с потрёпанными корешками, с торчащими закладками, будто их одна за одной перечитывали каждый Божий день . На подоконнике — чайник, пара кружек и жестяная банка с надписью «Бергамот». На столе — ноутбук, стопка папок и маленький кактус в глиняном горшке, явно слепленном вручную и криво. И кресла. Два кресла напротив друг друга. Не стул для допроса и стол,создающие напряжение , а нормальные, мягкие, с подлокотниками, обитые тёмно-зелёной тканью. В одно из них Пётр опустился сам, жестом приглашая Илью занять второе. Малинин сел. Кресло оказалось удобным. Слишком удобным для места, где тебя будут препарировать вопросами. — Я читал твою историю, — начал Пётр.— То, что прислали из приёмного покоя, и то, что передал твой тренер. Но я хочу услышать от тебя, не хочу примерять на тебя ярлыки и диагнозы,просто хочу услышать, что ты чувствуешь сам. Он достал из ящика стола точно такой же блокнот, какой Илья уже видел у себя в тумбочке. Только этот был потрёпанный, с загнутыми уголками. Петр потянулся к столу, взял из подставку ручку — обычная, синяя, только колпачок куда-то пропал. «Пользуется часто». Пётр протянул блокнот и ручку Илье. — Когда всё началось? Не сейчас. До того, как ты перестал говорить, когда ты впервые заметил, что слова… застревают и не выходят наружу? Что могло повлиять? Илья взял ручку. Пальцы дрожали. Чуть-чуть. Он надеялся, что Пётр не заметил. Заметил. Конечно, заметил. Психиатр. Он написал: «Осенью ,кажется в сентябре. Родители решили ,что со старым тренером прогресса не было. Не думайте, что я плохо прыгал, просто постоянно ощущать себя явно не в числе любимчиков было давольно тяжело. После перехода к новому тренеру,после пары тренировок сначала запинался на отдельных звуках. Потом на слогах. Потом целые слова не мог вытолкнуть, но это происходило не так часто, если только очень сильно чем-то взволнован ». Пётр прочитал. Кивнул. — А когда совсем перестал говорить? «Финал Гран-при. Я упал на четверном. Встал — и всё. Тишина,а все смотрят, хотелось кричать, но у меня будто ком в горле ». Пётр не стал спрашивать про падение. Не стал уточнять, было ли больно, страшно, что сказал тренер, что кричали трибуны. Он просто смотрел на строчки, и что-то в его лице менялось — едва уловимо, как будто он мысленно разложил слова на атомы и из них построил для себя картинку . — Знаешь, Илья, — сказал он наконец, откидываясь в кресле. — Голос — это не только связки и дыхание. Это ещё и разрешение - разрешение быть услышанным, разрешение занимать пространство своим звуком. Он замолчал, давая словам осесть в голове Ильи. — Кто-то или что-то забрало у тебя это разрешение. Мы будем искать — кто или что, и будем возвращать. Илья смотрел на него. В горле стоял ком. Не тот, что мешает говорить — другой. Тёплый. Странный. Такой бывает, когда долго шёл по морозу, а потом вошёл в дом, где топят печь, и отогреваешь ладони о горячую кружку. Он снова склонился над блокнотом. «Вы думаете, это лечится?» Пётр прочитал. Поднял глаза. И впервые за всё время улыбнулся по-настоящему — не уголком губ, а всем лицом, и от этой улыбки у Ильи что-то ёкнуло под рёбрами. — Я думаю, ты не болен, Илья.— Петр взял небольшую паузу и посмотрел в окно. — Ты просто замолчал,а я постараюсь помочь тебе снова заговорить,если ты мне позволишь. За окном кабинета шёл снег. Крупные февральские хлопья падали на подоконник, на жестяную банку с бергамотом, на стекло, за которым был целый мир — холодный, шумный, требовательный. А здесь, внутри, было тихо. И тепло. Илья выдохнул. И написал ещё одну строчку — медленно, старательно выводя каждую букву: «Я позволю». Он не понимал почему, зачем соглашается, ведь сам так старательно строил эту стену вокруг себя, но Петру почему- то хотелось открыться. Чувствал, что можно.