«Ты рядом»

Илья вышел из кабинета, аккуратно прикрыв за собой дверь. Перед Петром на столе лежал блокнот — тот самый, с загнутыми уголками, который он дал Илье. На последней странице, выведенное дрожащим почерком: «Я позволю» почему-то не давало покоя. Приятно бросалось в глаза и отпечатывалось где-то там в сознании. Пётр встал, потёр лицо ладонями, взял папку с историей болезни и вышел в коридор. Нужно было в ординаторскую. Нужно было подумать. И нужен был Женя,у которого почему-то всегда и на всё есть ответы.

***

В ординаторской горел свет. Женя сидел за столом, просматривал какие-то бумаги, но, увидев Петра, отложил их и откинулся на спинку стула. — Ну, — сказал он вместо приветствия. — Как прошло? Что с пациентом? Пётр сел напротив, положил папку на стол. Открыл, но смотреть в неё не стал — просто держал руку на страницах, словно они могли дать ответы, которых у него пока не было. — Он не говорит, Жень. Вообще. Но пишет. На контакт ,вроде, идёт,хотя я не старался из него что-то вытянуть насильно,но что- то вышло. Мы говорили и он в моменте написал: «Я позволю». Женя чуть прищурился. — Это хорошо. Это доверие. Первый шаг. Возможно ты его расположил к себе. — Знаю. Но я смотрел на него и видел не только пациента ,страшно сказать, но видел себя. Десять лет назад, когда лежал и смотрел в потолок, и не мог выдавить ни слова, хотя физически мог. Женя молчал. Он знал как Петру далась эта травма, сам ещё тогда был в большом спорте и фактически проходил эту борьбу вместе с ним. — Я прочитал всё, что прислали из приёмного, — продолжал Пётр. — Просмотрел записи спортивных врачей, заключение невролога, даже созванивался с его бывшим тренером. Тот сказал: «Он всегда был странным. Молчаливым. Воспитание такое,наверное -у него у самого родители фигуристы в прошлом. Он не был слабым в группе, но и явно не самым сильным.» — А ты что думаешь? Пётр открыл историю, нашёл тетрадный листок со своими набросками, где среди клеток размашистым почерком были написаны разные диагнозы ,один из них был подчеркнут дважды. — Элективный мутизм неуточнённой этиологии. Но это не совсем точно. Мне кажется,что я ошибаюсь. Элективный мутизм обычно проявляется в детстве, в определённых социальных ситуациях. У Ильи всё иначе. Он говорит — вернее, говорил — свободно до определённого момента. Заикание началось после перехода к новому тренеру. А полная потеря голоса — после падения на финале Гран-при. Так что необоснованно ставить подобное. Женя кивнул. — По симптомам только афазия? Больше ничего? Ну, я бы думал в твоем направлении, только рассмотрел бы как психогенный мутизм,раз уж проблема не из детства пришла. — Похоже на то. — Пётр пролистал несколько страниц. — Смотри: невролог исключил органику: голосовые связки в норме,инервация не нарушена, МРТ головного мозга — без патологий. Резюмируем : физически говорить то способен, Но не говорит. — Психика блокирует. — Да. И я думаю, что ключ — не в падении. Падение стало триггером, последней каплей,а копилось всё давно. Смена тренера, давление, ожидания. Знаешь, что он написал, когда я спросил, когда всё началось? Семененко вопросительно посмотрел на него. — «После перехода к новому тренеру. Осенью. Родители решили ,что со старым тренером прогресса не было. Сначала запинался на отдельных звуках. Потом на слогах,потом целые слова не мог вытолкнуть, но это происходило не так часто, если только очень сильно чем-то взволнован ». — Классика конверсии, — Семененко взял со стола свою кружку, отпил остывший чай. — Психика переводит невыносимый стресс в физический симптом. Он не мог сказать новому тренеру «нет», не мог выразить страх, не мог признаться, что ему тяжело. И тело сказало за него. Сначала заиканием. Потом полной тишиной. Пётр кивнул. — Я тоже так вижу,но мне этого мало. Он достал из папки несколько листов — распечатки статей, заметки, сделанные от руки. — Я перевернул литературу по мутизму у спортсменов. Случаев мало, но они есть. И почти всегда — у тех, кто начал карьеру очень рано, кого с детства лишали права на собственный голос в прямом и переносном смысле: «Не спорь с тренером», «не жалуйся», «терпи». Годами,Жень,годами! А потом — срыв. Женя отставил кружку. — Ты хочешь работать не только с симптомом, но и с причиной? — Да. Я хочу понять, что именно он не мог сказать. И помочь ему вернуть не просто голос, а право голоса. Право быть услышанным. Может именно это и не дает ему говорить. В ординаторской стало тихо. За окном темнело — февральский день короток, сумерки наступали рано. Где-то в коридоре послышались шаги медсестёр или санитаров,звук от каталки и столика для манипуляций. Женя смотрел на Петра твердо,но в тоже время будто пытаясь найти слова ,чтобы не напугать . — Ты понимаешь, что это долгая работа? Это может занять несколько месяцев,год или два. — Понимаю. — И что он может никогда не вернуться в спорт? Даже если заговорит…—Семененко в моменте замолчал. Последние фразы вылетели сами по себе, будто маленьким скальпелем ковырнули какую-то очень старую рану. — Понимаю.— Пётр вздохнул и потер переносицу.—Но это не главное. Главное — чтобы он вернулся к себе. Не как фигурист, а просто как человек. Женя помолчал. Потом сказал: — Ты уже привязался к нему. Это был не вопрос. Утверждение. Пётр отвёл взгляд. — Он напоминает меня, Жень. Я не могу… не могу просто лечить его по протоколу. Это было бы неправильно. Ему нужен кто-то, кто поймёт, подставит плечо,разрешит быть собой . Я хочу его спасти. — Ты понимаешь ,что нужно как-то разграничивать «вылечить» и «спасти»? — Я пытаюсь,но сомневаюсь смогу ли… Семененко встал, подошёл к чайнику, налил себе ещё чаю. Вернулся, сел, посмотрел на Гуменника. — Я не буду продолжать читать тебе лекцию о профессиональных границах. Ты взрослый человек и хороший врач. Просто помни: он уязвим. Даже очень . И твоя привязанность может стать для него как спасением, так и ловушкой. У медали всегда две стороны. — Знаю, — тихо сказал Пётр. — Я буду осторожен. — Хорошо. — Женя отпил чай. — Тогда давай по делу. Психомоторный мутизм, мутизм на фоне хронического стресса и острой травмы. План терапии? Пётр открыл чистую страницу в блокноте. Мысли шли тяжело,будто плавая в какой-то каше. — Первое — установление безопасного контакта,без давления. Он должен поверить, что здесь его не заставят говорить насильно. Второе — поиск альтернативных способов коммуникации. Смотри, письмо он уже использует,но можно попробовать рисунок, жесты, что угодно, лишь бы он чувствовал, что его слышат. Третье — постепенное исследование триггеров. Что именно запускает блок. Падение? Тренер? Страх оценки? Всё вместе? — И четвёртое, — добавил Женя. — Работа с телом,потому что его страх отчасти теперь в теле. Если он заговорит,а тело не захочет пустить его на лёд — всё начнется с самого начала. Пётр записывал. Рука двигалась быстро, но мысли были глубже, чем строчки в блокноте. Он думал об Илье. О том, как тот сидел в зелёном кресле — бледный, с синяками под глазами, с острыми ключицами, выступающими из-под ворота больничной футболки. О том, как дрожали его пальцы, когда он писал: «Я позволю». Как он смотрел на него,будто Гуменник его последняя надежда, тот спасательный круг, который попадается в самый последний момент,когда пальцами уже чувствуешь дно. — Петь, — позвал Семененко. — Да? — Ты справишься. Ты хороший специалист. И ты не один. Если что — я рядом. — Жень, ты крутился в медицине с энтузиазмом ещё с момента, как я только тебя узнал,а я пришел,потому что сам когда-то себя вытащил и почувствовал, что хочу вытащить и других, раз с фигурным не получилось. Но за поддержку и правда спасибо. — Знать боль других в каком-то плане даже помогает, не накручивай себя раньше времени. Гуменник кивнул,но ничего не ответил.Он закрыл папку, встал. У двери обернулся. — Жень. А ты сам? Как у тебя с Владом? Женя чуть улыбнулся. — Влад — это отдельная вселенная. Он орёт, швыряется кружками, а потом сидит и не понимает как это сделал. —Женя прикрыл глаза.—Мы работаем. Медленно, потому что в случае с Владом тормоза нужны всегда,ибо у него их просто нет. Я понимаю ,что Влад твой друг и ты за него переживаешь. Но он тоже учится не бояться тишины. Как и твой Илья. — Илья не мой, — машинально поправил Пётр. Женя ничего не сказал. Только посмотрел — внимательно, с тем самым выражением, которое появлялось у него, когда он видел больше, чем ему показывали, глядел сквозь тело и куда-то прям в душу, как будто видел все скрытые секреты. Пётр вышел. В коридоре пахло хлоркой и больничным ужином. Где-то в палате Илья, наверное, уже сидел на кровати, поджав колени к груди, и смотрел в окно на февральский снег. Пётр остановился у поста медсестёр. Вероника Анатольевна подняла голову. — Пётр Олегович, вам что-то нужно? — Нет. Просто… передайте в седьмую палату чай. С бергамотом. Он любит. Вероника Анатольевна кивнула, что-то записала на отрывном листочке и приклеила на стенку,чтобы не забыть. Пётр пошёл к себе — думать, планировать, готовиться к завтрашней сессии. И к тому, что этот пациент будет особенным. Не только в профессиональном смысле.

***

Дайнеко дошла до сестринской, взяла термос и налила чай в кружку. С бергамотом,как и просил Пётр. Она улыбнулась ,в голове у неё пронеслась мысль о том, что может быть с новым пациентом Петя перестанет быть таким холодным и отстранённым. Она любила Петю и таким,помнила его ещё с времен учебы в институте,когда тот прибегал на дежурства и слёзно упрашивал остаться. Но прекрасно знала,что за маской строгости и холодного взгляда всё ещё тот самый Петя, который любил поболтать и пить чай с конфетами. До палаты было идти не далеко. Внутри было темно, только мягкий свет над кроватью Ильи как-то разбавлял атмосферу мрака. Малинин что-то старательно писал в блокноте,как будто боялся забыть все детали. —Илья, не спишь ещё? Держи,тебе передали.— Вероника Анатольевна протянула ему кружку. Илья кивнул и перевернул лист на блокноте, затем вывел : «Кто?» —Пётр Олегович. — ответила она и поспешно хотела скрыться за дверью,как вдруг остановилась.— Ложись,тебе нужен сон. Илья кивнул и проводил её взглядом. Кружка в его руках была теплой,даже горячей. « Тёплая. Как Пётр. Зачем он её передал?» От этой мысли внутри разливалось тепло. Как будто что-то обходило каждый орган,каждую частичку сознания. Малинин отпил чай. Он был почти такой же ,как в кабинете Гуменника. Это грело,возвращало в место ,где его впервые приняли и ничего не просили. Это отчасти напоминало дом. Нет, не его квартиру ,в которой он жил с родителями и сестрой. Хотя и это отчасти тоже. Это напоминало его личный дом, как говорят : дом — это там ,где ты счастлив. В голове пронеслась мысль о том,что он и правда впервые смогу почувствовать этот лакомый кусочек счастья. В эту ночь Илья впервые заснул довольно быстро, без мыслей в голове,только с образом Петра ,который с какой-то живинкой смотрел на его буквы в блокноте. «Я позволю».