Наследник чужой войны

После смерти Седрика и моей так называемой победы всё пошло по привычному сценарию — меня снова отправили к Дурслям. Будто ничего не произошло. Будто не видел смерть своими глазами, не стоял лицом к лицу с Волан-де-Мортом и не вернулся из настоящего кошмара. Но этим летом всё стало намного хуже. Дурсли словно сорвались с цепи. Если раньше они просто ненавидели меня, то теперь решили превратить мою жизнь в настоящий ад. С рассвета и до глубокой ночи я работал без передышки. Сад, уборка дома, гараж, двор — всё было на мне. Каждый день превращался в бесконечную череду одинаковых приказов и наказаний. Кроме работы меня посадили на хлеб и воду. Любая ошибка, даже самая незначительная, становилась поводом лишить меня еды. Если же работы не находилось, меня запирали в чулане под лестницей, словно я снова был маленьким ребёнком. А ещё был дядя Вернон. Иногда мне казалось, что он специально искал повод сорвать на мне злость. Его кулаки стали такой же привычной частью моей жизни, как утренний подъём или прополка клумб. Но странное дело — я почти ничего не чувствовал. После возвращения с кладбища внутри меня словно что-то умерло. Будто дементор действительно поцеловал меня и забрал душу. Я помнил, что такое страх, радость, злость, голод, но больше не мог их испытывать. Даже когда дядя бил меня, я ощущал только физическую боль. Тело болело, синяки наливались багровым цветом, каждая мышца ныла , но внутри была лишь пустота. Абсолютная. Холодная. Безразличная. Дни давно перестали различаться между собой. Я уже не мог сказать, какое сегодня число и даже какой сейчас день недели. Всё слилось в один бесконечный серый кошмар. Единственным светлым моментом стало то, что мне удалось отправить Хедвиг в Хогвартс. Я не хотел, чтобы она оставалась здесь и страдала вместе со мной. За это меня избили впервые за лето. Потом причины стали ещё нелепее. Тётя Петуния решила, что я слишком сильно посолил её яичницу. Потом оказалось, что я неправильно пересадил розы. Хотя раньше дядя вообще не проявлял к саду ни малейшего интереса. Затем тётя пожаловалась, что я недостаточно тщательно вытер окна. Дадли тоже не остался в стороне. Он специально портил результаты моей работы, а потом обвинял во всём меня. Мог вытоптать клумбу, разбросать инструменты или испачкать только что вымытый пол. Разумеется, виноватым всегда оставался я. Так продолжалось день за днём. Неделя за неделей. Пока однажды не наступил дождливый день. С самого утра тяжёлые тучи затянули небо, а холодный дождь непрерывно барабанил по крыше. Работать в саду было невозможно. Все клумбы были приведены в порядок, кусты подстрижены, сорняки вырваны. Дом сиял чистотой, гараж был вылизан до блеска. Где-то на краю сознания мелькнула мысль, что раньше в такие дни мне хотя бы позволяли сидеть в чулане. Но, видимо, спокойный день для меня был слишком большой роскошью. Тётя Петуния нашла новое занятие. — Раз уж тебе нечем заняться, отправляйся на чердак и наведи там порядок! — приказала она. Я молча кивнул. Спорить не было ни сил, ни желания. Чердак встретил меня густой пылью, затхлым воздухом и полумраком. Единственное маленькое окно было почти полностью скрыто паутиной и слоем грязи. Электричества там не было, поэтому пришлось воспользоваться старым фонариком на батарейках, который я нашёл в гараже. Тусклый луч света выхватывал из темноты груды старых коробок, сломанную мебель, пожелтевшие газеты и вещи, которыми никто не пользовался уже много лет. Мне предстояло перебрать всё это, аккуратно рассортировать, вытереть пыль, ничего не сломать и спустить вниз весь ненужный хлам. Очередная бессмысленная работа. Я начал уборку так же механически, как делал всё остальное последние месяцы. Коробка за коробкой. Предмет за предметом. Не думая. Не чувствуя. Просто двигаясь вперёд, словно бездушный механизм. Именно поэтому я сначала даже не обратил внимания на старый, покрытый толстым слоем пыли сундук, стоявший в самом дальнем углу чердака Модель чемодана показалась мне смутно знакомой. Я замер, разглядывая потёртые углы и характерные металлические застёжки. Похожий чемодан стоял в чулане. Именно с ним я каждый год ездил в Хогвартс. Странное совпадение. Отложив фонарик рядом, я опустился на колени и провёл рукой по крышке. Под пальцами остался толстый слой пыли. Судя по всему, к этому чемодану не прикасались очень давно. Возможно, его даже не открывали с того самого дня, как забросили сюда. Замки заржавели и поддавались с трудом. Пришлось приложить немало усилий, прежде чем раздался тихий щелчок. Крышка медленно поднялась. На несколько секунд я просто застыл, разглядывая содержимое. Внутри лежали книги. Много книг. Старые учебники по магии, аккуратные стопки конспектов, исписанные листы пергамента, какие-то схемы и заметки. Между ними виднелись и магловские тетради, потрёпанные временем. Но больше всего моё внимание привлекли именно они. Тетради. На первый взгляд они напоминали личные дневники. Я осторожно взял верхнюю и сдул с неё пыль. Все страницы были заполнены мелким аккуратным почерком. Каждая строчка выглядела невероятно ровной и разборчивой. Похоже, эти записи вели не один месяц и даже не один год. Любопытство впервые за долгое время пробилось сквозь окутавшую меня пустоту. Я отложил учебники в сторону. Потом убрал пергаменты. Сейчас меня интересовали только тетради. Открыв первую страницу, я увидел дату, написанную в самом верху листа. На мгновение мне показалось, что я ошибся. Я перечитал её ещё раз. Нет. Дата была настоящей. Эта запись была сделана много лет назад. Сердце впервые за долгое время пропустило удар. Кому принадлежал этот чемодан? И почему его вещи оказались спрятаны на чердаке дома Дурслей? Неужели это вещи мамы? Я замер, сжимая старую тетрадь в руках. Тогда зачем тётя Петуния хранила их столько лет? Она ненавидела магию всей душой. Ненавидела всё, что было связано с моими родителями. Так почему эти вещи до сих пор находятся в её доме? Нет. Я не верил, что она не знала об этом чемодане. Когда меня привезли на Тисовую улицу, они наверняка уже были здесь. Возможно, даже сама подняла его на чердак. И всё же не выбросила. Почему? Ответа у меня не было. Стараясь не повредить хрупкие страницы, я начал искать самый первый дневник. Мне хотелось узнать всё с самого начала. Не отдельные события или случайные записи, а всю историю целиком. Поиск занял довольно много времени. Дневников оказалось несколько, и лежали они не по порядку. Наконец я нашёл самый старый из них. Его обложка была сильнее других потёрта, а страницы заметно пожелтели от времени. Я открыл первую страницу. И замер. «Меня зовут Лили Эванс». Всего четыре слова. Четыре простых слова, от которых внутри что-то надломилось. Перед глазами всё расплылось. Я коснулся страницы дрожащими пальцами и вдруг понял, что плачу. За все эти годы я почти ничего не знал о маме. Мне рассказывали о ней обрывками. Кто-то говорил, что она была талантливой волшебницей. Кто-то вспоминал её доброту. Но это были чужие воспоминания. А сейчас передо мной были её собственные слова. Её мысли. Её жизнь. Впервые я слышал её голос не через рассказы других людей. Слёзы катились по щекам, но я не обращал на них внимания. Странная пустота, поселившаяся внутри меня после смерти Седрика, начала отступать. Будто заледеневшая душа медленно оттаивала. Я жадно читал страницу за страницей. Мама рассказывала о своём детстве, о жизни в Коукворте, о том дне, когда узнала, что является ведьмой. Очень скоро в её записях появился некий Сев. Сначала я не понял, о ком идёт речь. Но чем больше читал, тем яснее становилось. Северус Снейп. Профессор Снейп. Человек, который ненавидел меня с первого дня в Хогвартсе. Оказывается, именно он первым рассказал маме о магии. Он объяснял ей устройство волшебного мира, рассказывал о факультетах, традициях и школе. Конечно, ребёнком он знал далеко не всё, но для мамы тогда именно он стал проводником в новую жизнь. Странно было представлять профессора Снейпа ребёнком. Ещё страннее — читать о том, как они дружили. По страницам было видно, насколько мама дорожила этой дружбой. Она искренне восхищалась Севом, его знаниями и тем, как уверенно он чувствовал себя в волшебном мире. Потом начались записи о Хогвартсе. О распределении. О первых уроках. О новых друзьях. И, конечно же, о моём отце. Я невольно улыбнулся, когда прочитал первые упоминания о Джеймсе Поттере. Оказалось, что в начале он совершенно не нравился маме. Она считала его самоуверенным, слишком шумным и невероятно заносчивым. В первых дневниках его имя чаще всего появлялось рядом с жалобами и возмущёнными комментариями. Зато другой человек привлёк её внимание почти сразу. Сириус Блэк. Мама писала, что при первой встрече именно он показался ей самым интересным из всей компании мародёров. Красивый, харизматичный, уверенный в себе и при этом куда менее навязчивый, чем Джеймс. На нескольких страницах она даже подробно рассуждала о том, какой он необычный и как сильно отличается от остальных чистокровных волшебников. Я тихо усмехнулся. Если бы папа когда-нибудь увидел эти записи, его самолюбие точно было бы задето. Но чем дальше я читал, тем сильнее понимал одну простую вещь. Мои родители были настоящими людьми. Не героями из чужих рассказов. Не идеальными образами из прошлого. Они ошибались, спорили, ревновали, смеялись и влюблялись. До начала пятого курса в жизни мамы всё было относительно спокойно и предсказуемо. Мародёры продолжали враждовать со Снейпом. Снейп отвечал им взаимностью. Лили неизменно вставала на сторону своего друга, из-за чего постоянно оказывалась втянута в их конфликты. Перечитывая страницы дневника, я невольно удивлялся тому, насколько непримиримой была эта война. Казалось, они просто не могли провести ни одной недели без очередной ссоры, розыгрыша или взаимных оскорблений. Но на пятом курсе всё изменилось. Сначала я не понял, почему записи мамы внезапно стали такими тревожными. Она постоянно возвращалась к одной и той же теме, словно пыталась разобраться в собственных чувствах. Ответ нашёлся несколькими страницами позже. В январе на внутренней стороне её левого запястья появилась метка. Небольшой серебристый узор, похожий на переплетение рун и магических символов. Сначала мама испугалась. Однако после посещения библиотеки выяснила, что подобное явление известно в магическом мире уже много столетий. Такие метки называли по-разному: метками пары, метками судьбы или благословением магии. Считалось, что иногда сама магия помогает своим потомкам найти наиболее подходящего спутника жизни. Не обязательно идеального во всём, но человека, с которым их силы, характеры и судьбы будут лучше всего сочетаться. Подобное случалось не так уж редко, но и обыденным явлением не являлось. Мама подробно записала всё, что смогла найти в книгах. Я с удивлением отметил, насколько серьёзно она подошла к вопросу. Она выписала десятки цитат, сравнивала разные точки зрения и даже оставила заметки на полях. Большинство авторов сходились во мнении, что такие союзы действительно оказывались очень крепкими. Но нигде не говорилось, что люди обязаны быть вместе. Метка не была приговором. Не была магической цепью. Она лишь показывала возможный путь. Именно поэтому мама упорно убеждала себя, что ничего не изменилось. Она всё ещё могла выбрать кого угодно. Или вообще никого не выбирать. Больше всего меня зацепила одна фраза, подчеркнутая несколько раз: «Метка указывает путь, но не лишает человека права выбора». Похоже, именно эта мысль успокоила её больше всего. Лили не нравилась идея, что кто-то или что-то может решить её судьбу за неё. Даже если этим кем-то была сама магия. Следующие несколько месяцев никаких изменений не происходило. А затем, в марте, такая же метка появилась на руке Джеймса Поттера. Об этом мама узнала почти случайно. Во время одной из их бесконечных перепалок она заметила знакомый серебристый рисунок на его запястье. Точно такой же, как у неё. В дневнике даже сохранилось несколько страниц, исписанных дрожащим почерком. Похоже, тогда эта новость серьёзно выбила её из колеи. А вот мой отец, судя по всему, растерялся лишь на несколько минут. Потому что уже через пару дней решил, что получил знак свыше. С этого момента началась самая настоящая осада. По крайней мере, именно так мама описывала происходящее. Джеймс стал искать любую возможность оказаться рядом с ней. Он встречал её после занятий. Пытался помочь с домашними заданиями. Приносил книги. Постоянно заводил разговоры. Даже его привычные шутки и выходки стали заметно мягче. Лили это одновременно раздражало и смущало. Она честно признавалась в дневнике, что не знает, как реагировать на происходящее. Вот только с каждой новой записью становилось всё очевиднее, что бороться ей приходится уже не с Джеймсом Поттером. А с собственными чувствами. Чем дальше я читал, тем сильнее понимал, что история была намного сложнее, чем её обычно рассказывали. Северус постепенно отдалялся от мамы. Сначала это было почти незаметно. Новые друзья, разные факультеты, разные интересы. Потом в его записях всё чаще стали появляться будущие Пожиратели Смерти. Мама не раз писала, что ей не нравятся люди, с которыми он общается, и взгляды, которые они разделяют. Но, несмотря ни на что, она продолжала считать его своим другом. Более того, из её дневников становилось очевидно: если бы Северус оставался рядом, если бы не отталкивал её раз за разом, всё могло сложиться совсем иначе. Она доверяла ему. Верила ему. И отчаянно пыталась сохранить их дружбу. Тем временем Джеймс Поттер не собирался сдаваться. Мама неоднократно называла его невыносимо настойчивым. К тому же на его стороне были друзья. Особенно Сириус Блэк. Судя по записям, Сириус прекрасно разбирался в старых магических традициях. Всё-таки он был наследником одного из древнейших чистокровных родов. Многие вещи, которые для маглорождённых были загадкой, он знал с детства. Римус Люпин тоже оказался куда более осведомлённым, чем можно было подумать. Они не давили напрямую. По крайней мере, мама никогда не обвиняла их в этом открыто. Но постепенно вокруг неё словно начала формироваться особая атмосфера. Её всё чаще приглашали провести время вместе. Всё чаще вовлекали в разговоры. Всё чаще рядом оказывался Джеймс. Самое удивительное заключалось в том, что мама прекрасно понимала происходящее. В одной из записей она даже написала: «Иногда мне кажется, что я вижу каждую ниточку этой паутины, но всё равно продолжаю в неё идти». Шаткое равновесие сохранялось почти до конца пятого курса. А потом Северус совершил ошибку, последствия которой оказались необратимыми. Одно слово. Всего лишь одно слово, брошенное в ярости. «Грязнокровка». Я несколько секунд смотрел на эту строчку. Даже спустя столько лет чернила словно источали боль. Мама посвятила тому дню несколько страниц. Она не столько злилась, сколько была потрясена. Оскорбление само по себе ранило её. Но гораздо больнее оказалось осознание того, что человек, которого она считала своим лучшим другом, действительно думал подобным образом. Пусть в гневе. Пусть на эмоциях. Но это слово не могло появиться из ниоткуда. Для неё оно стало точкой невозврата. Той самой трещиной, после которой уже невозможно сделать вид, будто ничего не произошло. Их дружба закончилась. Не сразу. Не в один день. Но именно тогда она начала умирать. Северус пытался извиниться. Мама честно писала, что видела его сожаление. Но одновременно она видела и другое. Он не собирался отказываться от своих новых приятелей. Не собирался менять свои взгляды. Не собирался уходить от людей, которые называли маглорождённых такими же словами. И каждый раз это возвращало её к тому злополучному дню. После этого она осталась одна. Без человека, которому доверяла много лет. Без поддержки, к которой привыкла. И именно тогда бастион окончательно дал трещину. Не рухнул сразу. Нет. Он разрушался медленно. Камень за камнем. День за днём. Мама всё чаще проводила время с мародёрами. Но больше всего меня поразила другая деталь. Мама была далеко не глупой девочкой. Она была одной из самых талантливых ведьм своего поколения. Наблюдательной. Умной. Очень проницательной. Именно поэтому она замечала вещи, которые многие предпочли бы не видеть. Она видела, как некоторые случайности повторяются слишком часто. Как её попытки остаться наедине со Снейпом постоянно срываются. Как разговоры внезапно прерываются появлением кого-то из мародёров. Как встречи оказываются отменены из-за неожиданных обстоятельств. Она замечала всё это. Но доказать ничего не могла. И день за днём она всё глубже погружалась в общение с Джеймсом. Всё чаще смеялась над их шутками. Всё чаще замечала хорошие стороны Джеймса. И всё реже вспоминала о том, каким он был раньше. Самое грустное заключалось в том, что она прекрасно понимала происходящее. В её записях не было наивности. Не было самообмана. Она видела, как меняется её жизнь. Видела, что Джеймс становится для неё всё более важным человеком. И всё же ничего не могла изменить. Вернее, ей так казалось. Подойти первой к Северусу она уже не могла. Гордость, обида и боль стояли между ними слишком высокой стеной. А сам Северус больше не искал встречи. После разрыва со Снейпом события начали развиваться стремительно. Лили словно с головой окунулась в отношения с Джеймсом Поттером. Читая её дневники, я всё чаще замечал, как меняется тон записей. Если раньше страницы были заполнены размышлениями, сомнениями и переживаниями, то теперь всё больше места занимали рассказы о Джеймсе. О том, как они гуляли по территории Хогвартса. О том, как спорили над домашними заданиями. О том, как он в очередной раз пытался её рассмешить. О том, как она всё чаще ловила себя на мысли, что улыбается, думая о нём. Следующим летом они почти не расставались, несмотря на расстояние. Для этого Джеймс подарил ей парный зачарованный блокнот. Всё, что один писал на своих страницах, почти мгновенно появлялось в блокноте другого. Судя по записям, первое время мама была в полном восторге от такого подарка. Она подробно описывала их переписку, шутила, что теперь Поттер способен разговаривать даже больше, чем раньше, и жаловалась, что иногда не успевает отвечать на все его сообщения. Из-за этого сам дневник стал заполняться значительно реже. Нет, мама не перестала его вести. Просто теперь большая часть её мыслей и переживаний оказывалась не на страницах дневника, а в переписке с Джеймсом. Шестой курс стал для их отношений переломным. Именно тогда мама впервые начала писать о будущем. Не о ближайших экзаменах или каникулах. О настоящем будущем. О семье. О работе. О доме. О том что хочет детей. О человеке, рядом с которым она хотела бы прожить жизнь. Чем дальше я читал, тем чаще понимал, что к этому моменту она уже сделала свой выбор. Метка, дружба, обстоятельства — всё это давно отошло на второй план. Она действительно любила Джеймса. Не потому, что так решила магия. Не потому, что её к этому подтолкнули. А потому, что за эти годы увидела в нём человека, которого когда-то отказывалась замечать. На одной из страниц я обнаружил запись, сделанную неровным почерком, словно мама писала её дрожащими от волнения руками. В тот день отец сделал ей предложение. И она согласилась. Дальше шло несколько страниц, заполненных эмоциями, планами и мечтами о будущем. После окончания шестого курса они официально заключили помолвку. Мама подробно описывала реакцию друзей, бесконечные поздравления и даже собственное смущение от того, сколько внимания внезапно оказалось приковано к их паре. А после седьмого курса состоялась свадьба. Небольшая, но очень тёплая. По крайней мере, именно такой её описывала мама. На страницах дневника было столько счастья, что мне становилось почти больно читать. Она рассказывала о свадебном платье, о друзьях, которые помогали с подготовкой, о Сириусе, который умудрился устроить несколько забавных происшествий ещё до начала церемонии. Каждая строчка буквально светилась счастьем. И чем больше я читал, тем сильнее ощущал странное чувство. Будто на несколько часов мне удалось увидеть не легендарных героев войны и не людей, погибших ради меня. А просто двух молодых волшебников, которые любили друг друга и строили планы на долгую счастливую жизнь. Планы, которым так и не суждено было сбыться. Вместе со свадьбой и выпуском в жизнь моих родителей ворвалась война. Чем дальше я читал дневники мамы, тем мрачнее становились записи. Если раньше страницы были наполнены планами, мечтами и счастливыми моментами, то теперь всё чаще встречались упоминания нападений, исчезновений людей и растущего страха, охватившего магическую Британию. Незадолго до начала открытых боевых действий мама узнала, что беременна. Мной. На тот момент они с отцом жили в родовом мэноре Поттеров вместе с его родителями. Из дневников я с удивлением узнал, что у мамы сложились очень тёплые отношения с моими бабушкой и дедушкой. Она часто писала о них с искренней любовью. Особенно о Ефимии. Мама называла её второй матерью и не раз признавалась, что именно поддержка свекрови помогала ей справляться со многими трудностями. Флимонт тоже относился к ней как к родной дочери. Читая их семейные истории, мне было трудно поверить, что я никогда не видел этих людей. Они казались такими живыми. Такими настоящими. Но чем опаснее становилась ситуация в стране, тем чаще мама возвращалась к одной и той же теме. Отъезду. Она хотела покинуть Англию. Уехать как можно дальше. В Америку, Канаду, Австралию — куда угодно, лишь бы подальше от надвигающейся войны. Теперь она отвечала не только за себя. Под сердцем она носила ребёнка. И с каждым новым сообщением о нападениях её страх становился всё сильнее. К её удивлению, Флимонт и Ефимия полностью поддержали эту идею. Флимонт даже предложил использовать своё положение главы рода Поттеров, чтобы заставить сына покинуть страну. Однако разговор закончился совсем не так, как они ожидали. Отец категорически отказался. Из записей мамы я понял, что тогда они впервые по-настоящему серьёзно поссорились. Джеймс уже служил в Аврорате и состоял в Ордене Феникса. Для него происходящее было не просто политическим конфликтом. Это была война за его дом. За его друзей. За будущее страны. Он не собирался бежать. Даже ради собственной безопасности. Даже ради семьи. Мама описала момент, который особенно врезался мне в память. Когда Флимонт в сердцах заявил, что прикажет ему как глава рода, отец ответил совершенно спокойно: — Попробуй. А затем добавил, что если его попытаются удержать силой, он выйдет из рода Поттеров, откажется от наследства и титула, но всё равно останется в Англии. После этих слов спор был закончен. Даже Флимонт понял, что переубедить сына невозможно. С другой стороны разгорался совсем иной конфликт. Мать Сириуса тоже пыталась воздействовать на своего сына. Вот только в противоположном направлении. Из редких упоминаний я понял, что она убеждала Сириуса отказаться от своих взглядов и поддержать Тёмного Лорда. Каждое такое письмо заканчивалось новой ссорой. Каждым месяцем семьи раскалывались всё сильнее. Война забирала у людей не только жизни. Она разрушала отношения задолго до первых смертей. А затем произошло то, чего мама совершенно не ожидала. Однажды Джеймс просто собрал их вещи. Свои. Её. И в довольно жёсткой форме сообщил, что они переезжают. В летний дом Поттеров в Годриковой Лощине. Мама была уверена, что это временное решение. Что он просто хочет переждать очередной кризис, успокоиться и позже всё обсудить. Она даже написала в дневнике, что её муж иногда бывает невероятно упрямым и обязательно передумает через несколько дней. Но он не передумал. Не через неделю. Не через месяц. Не через несколько месяцев. Шли дни. Шли недели. Война становилась всё страшнее. А Джеймс с каждым новым днём лишь сильнее укреплял защиту дома, всё чаще пропадал на заданиях Ордена и всё реже говорил о будущем. Жизнь в Годриковой Лощине оказалась совсем не такой, как мама представляла себе раньше. Первые недели она ещё надеялась, что всё наладится. Что война закончится, что постоянное напряжение спадёт и они снова станут той семьёй, о которой мечтали. Но время шло, а становилось только хуже. Чем дальше я читал, тем тяжелее становились записи. Мама всё чаще писала не о счастье или будущем ребёнке, а об одиночестве. О том, что мужа почти никогда нет рядом. О том, что дом, который должен был стать их убежищем, постепенно превращается в золотую клетку. Джеймс словно изменился. Или, возможно, просто перестал скрывать те черты характера, которые раньше мама предпочитала не замечать. В её записях всё чаще появлялось сравнение с тем самым мальчишкой из Хогвартс-экспресса. Самоуверенным. Упрямым. Убеждённым, что именно он знает, как правильно. На плечи мамы легло абсолютно всё. Дом. Быт. Беременность. Тревога за будущее. А отец почти постоянно отсутствовал. Сначала были рейды авроров. Потом задания Ордена Феникса. После них — встречи с друзьями, бесконечные обсуждения операций и празднование очередных побед. Домой он зачастую возвращался далеко за полночь. Уставший. Пьяный. И почти сразу ложился спать. Маму это раздражало всё сильнее. Она пыталась разговаривать. Пыталась объяснить, что ей страшно. Что она нуждается в поддержке. Что беременность проходит тяжело. Но разговоры всё чаще заканчивались ссорами. Каждый из них считал себя правым. Джеймс говорил о войне и долге. Мама — о семье и безопасности. И никто не хотел уступать. К пятому месяцу беременности ситуация стала настолько тяжёлой, что мама всерьёз решила вернуться в родовой мэнор Поттеров. Даже если Джеймс откажется ехать вместе с ней. В дневнике сохранилась запись, сделанная поздно ночью. Почерк был неровным, местами чернила оказались размазаны. «Я больше не могу так жить. Я устала бояться. Устала просыпаться одна. Устала ждать. Если ничего не изменится, я уеду обратно к Флимонту и Ефимии. Хотя бы там я чувствую себя частью семьи». А затем произошло нечто странное. Всего через несколько дней после этого разговора Джеймс вернулся домой с новостями. Родовой мэнор был уничтожен. Флимонт и Ефимия погибли. Я перечитал этот отрывок несколько раз. Потому что дальше записи мамы резко менялись. Вместо горя там появлялось недоумение. Сомнения. Вопросы. Очень много вопросов. Она искренне скорбела по людям, которых любила. Но одновременно что-то не давало ей покоя. Слишком многое не сходилось. Всего несколько дней назад она сообщила мужу о своём намерении вернуться в мэнор. И практически сразу после этого дома не стало. Совпадение выглядело слишком уж своевременным. Мама не обвиняла Джеймса напрямую. По крайней мере, не в этих записях. Но её подозрения были заметны между строк. Она снова и снова возвращалась к одной и той же мысли. Почему нападение произошло именно сейчас? Почему именно тогда, когда она собралась уехать? Почему никто из обитателей мэнора не успел спастись? И почему сам Джеймс так неохотно отвечал на её вопросы? На одной из страниц она написала короткую фразу, которую затем несколько раз пыталась зачеркнуть: «Наверное, я ужасный человек, раз допускаю такие мысли. Но чем больше я думаю, тем меньше понимаю происходящее». После этого записи на несколько дней прерывались. Словно мама сама испугалась собственных подозрений. Но чувство тревоги уже поселилось на страницах дневника. И чем ближе я подходил к последним томам, тем отчётливее понимал: мама начала сомневаться не только в происходящем вокруг. Она начала сомневаться в людях, которым доверяла больше всего. После смерти Флимонта и Ефимии записи мамы стали совсем другими. Из них исчезли тепло и надежда, которые ещё оставались раньше. Страницы были пропитаны горем. Она действительно любила родителей Джеймса. Возможно, даже больше, чем некоторых своих друзей. Они приняли её как родную дочь, поддерживали в самые тяжёлые моменты и никогда не смотрели на неё свысока. Их гибель стала для неё настоящим ударом. Несколько недель дневник почти не пополнялся. А когда записи снова появились, почерк стал резким и нервным. Больше всего маму поражало поведение Джеймса. Он скорбел. По крайней мере внешне. Но очень быстро вернулся к своим делам, будто ничего не произошло. Продолжал работать. Продолжал участвовать в операциях Ордена. Продолжал встречаться с друзьями. Словно смерть родителей была очередным неприятным событием, которое нужно просто пережить и двигаться дальше. Мама не понимала этого. И однажды всё же решила поговорить с ним. Она хотела узнать, что он чувствует. Что думает о произошедшем. Как собирается жить дальше. В дневнике этот разговор был описан подробно. Но моё внимание привлекла одна фраза. Вернее, то, как мама её записала. Одни и те же слова повторялись на странице снова и снова. Словно она сама не могла поверить в услышанное. «Идти нам больше некуда». «Идти нам больше некуда». «Идти нам больше некуда». «Идти нам больше некуда». Я насчитал эту фразу больше десяти раз. А дальше следовало объяснение. Оказалось, что после уничтожения мэнора Джеймс попытался принять перстень главы рода Поттеров. Но артефакт его не признал. Я перечитал эту строчку несколько раз. Похорон ещё не было. Тела родителей даже не успели предать земле. А он уже пытался надеть родовой перстень. Судя по почерку, именно этот факт потряс маму сильнее всего. Она не обвиняла мужа напрямую. Но её записи впервые были наполнены настоящим страхом. Не перед Волан-де-Мортом. Не перед войной. Перед человеком, которого она когда-то полюбила. После этого события мама переехала из их общей спальни. Под предлогом тяжёлой беременности она заняла одну из гостевых комнат и всё чаще старалась проводить время отдельно от мужа. Ссоры стали почти ежедневными. Однако вскоре произошло ещё кое-что странное. В их доме начал часто появляться Альбус Дамблдор. Мама отмечала, что директор приезжал неожиданно и всегда проходил прямиком в кабинет Джеймса. После этого дверь запиралась. Иногда они разговаривали часами. И ни разу Джеймс не рассказал ей, о чём именно шла речь. Чем чаще происходили эти встречи, тем сильнее росло её раздражение. Ведь речь шла не просто о семье. Речь шла о её безопасности. О безопасности ребёнка. Но её мнение почему-то никто не спрашивал. Развязка наступила за несколько недель до родов. Однажды вечером Джеймс и Дамблдор сообщили ей о принятом решении. На дом собирались наложить Фиделиус. Мама сначала даже обрадовалась. Заклинание считалось одной из самых надёжных защит в магическом мире. Но радость длилась недолго. Потому что затем ей сообщили имя Хранителя Тайны. Питер Петтигрю. Не она сама. Не Джеймс. Не Сириус Блэк, которого все считали ближайшим другом семьи. А Питер Петтигрю. В дневнике этому посвящалось несколько страниц подряд. Мама буквально разбирала ситуацию по пунктам, пытаясь найти в ней хоть какую-то логику. И не находила. Если речь шла о защите семьи, самым очевидным выбором казался Джеймс. Если требовался человек со стороны — Сириус. Если нужно было полностью исключить риск — она сама. Но Питер? Человек, которого даже его друзья редко воспринимали всерьёз? Для неё это решение выглядело абсурдным. Она писала, что чувствует себя так, словно её мнение сознательно игнорируют. Словно все важные решения принимаются за её спиной. Словно её постепенно лишают права распоряжаться собственной жизнью. На последних страницах этой части дневника встречалась одна и та же мысль. Снова и снова. После наложения Фиделиуса она фактически окажется заперта в доме. Без возможности свободно уйти. Без возможности самостоятельно принимать решения. Без права голоса в вопросах собственной безопасности. И чем больше я читал эти строки, тем тяжелее мне становилось. На последних строчках, которые я успел прочитать, дневник выпал у меня из рук. Глухой стук показался оглушительным в тишине чердака. Я даже не заметил, как поднялся на ноги. Сердце бешено колотилось. Перед глазами стояли всего несколько слов. Директор с самого начала знал, кто станет Хранителем Тайны. Знал. Эта мысль билась в голове словно птица, запертая в тесной клетке. Снова и снова. Знал. Если он знал... Тогда почему? Почему именно Петтигрю? Почему не Сириус? Почему не сами родители? Почему никто ничего не изменил? Я судорожно поднял дневник с пола и принялся листать страницы дальше. Пальцы дрожали так сильно, что несколько раз я едва не порвал старую бумагу. Чем дальше я читал, тем хуже становилось. Оказалось, мама до последнего сопротивлялась наложению Фиделиуса. Единственное, чего ей удалось добиться, — это отсрочка. Защиту должны были установить уже после родов. Так у неё оставалось ещё немного времени. Несколько дней свободы. Несколько дней, когда она ещё могла самостоятельно принимать решения. И тогда мама решилась на отчаянный шаг. Она собиралась уйти. Сразу после моего рождения. Уехать вместе со мной как можно дальше от мужа, от Ордена Феникса и от людей, которые всё чаще распоряжались её жизнью без её согласия. Она даже начала составлять план. Продумывала маршруты. Искала безопасные места. Думала, кому ещё можно доверять. Но ничего не получилось. Практически сразу после моего рождения её планы рухнули. В дневнике не было подробностей, лишь несколько коротких записей. Судя по ним, попытку побега быстро пресекли. Маму и новорождённого ребёнка вернули в Годрикову Лощину под охраной членов Ордена. После этого записи изменились окончательно. Из них исчезли эмоции. Исчезли длинные размышления. Исчезли надежды. Остались только короткие строчки. Обрывки мыслей. Словно человек больше не видел смысла подробно рассказывать о своей жизни. «Опять поругались». «Он снова ушёл». «Ненавижу». «Снова приходил Дамблдор». «Никто меня не слушает». «Единственная радость — сын». «Сегодня Гарри впервые улыбнулся». «Иногда мне кажется, что я схожу с ума». Страница за страницей. Строчка за строчкой. И почти в каждой записи встречалось имя Дамблдора. Сначала редко. Потом всё чаще. Мама винила его практически во всём. В том, что её лишили права выбора. В том, что её заставили остаться. В том, что решения принимались без её участия. Особенно часто она сравнивала своё положение с положением других членов Ордена. Больше всего доставалось семье Долгопупсов. «Почему Алису и Фрэнка никто не запирает?» «Почему они продолжают работать?» «Почему они могут принимать решения сами?» «Почему только нас прячут как заключённых?» С каждым месяцем эти вопросы становились всё более резкими. В какой-то момент мама даже перестала скрывать свои подозрения. На одной из последних заполненных страниц я наткнулся на знакомую фразу. Ту самую. Только теперь она была написана гораздо крупнее, чем раньше. Словно мама хотела напомнить её самой себе. «Иногда мне кажется, что кто-то очень осторожно направляет мою жизнь в нужную ему сторону». Ниже шла ещё одна строчка. Неровная. Словно написанная дрожащей рукой. «И чем дальше, тем меньше мне кажется, что это случайность». После этих слов записи практически обрывались. Оставалось всего несколько страниц. И я уже боялся их открывать. Потому что прекрасно знал дату, к которой неумолимо приближался дневник. Тридцать первое октября тысяча девятьсот восемьдесят первого года. Последние страницы дневника были заполнены торопливым, дрожащим почерком. Местами чернила расплывались, словно мама писала в спешке или не могла удержать руку ровно. Сердце болезненно сжалось. Я уже знал, к какой дате приближаются записи. И всё равно продолжал читать. «Мои руки дрожат. Я совершенно не понимаю, что происходит. Всё вокруг кажется неправильным. Словно я пропустила что-то очень важное и теперь никак не могу понять что именно. Мне страшно. По-настоящему страшно. Сегодня Джеймс сказал, что получил письмо. Ему предложили выбор. Перейти на сторону Тёмного Лорда или покинуть страну вместе с семьёй. Он даже не стал дочитывать письмо до конца. Разорвал его. А потом отправил ответ, в котором написал, что никогда не прекратит бороться. Он был так уверен в своей правоте. Так уверен, что делает всё правильно. А я впервые не смогла разделить эту уверенность. Наверное, я трусиха. Но я просто хочу, чтобы мой сын жил. Чтобы он вырос. Чтобы увидел мир. Чтобы у него было будущее. Я долго готовилась. Если всё будет совсем плохо, я попробую сбежать. Одна. С Гарри. Куда угодно. Лишь бы подальше отсюда. На всякий случай я зачаровала свои дневники. Теперь открыть их сможет только тот, в ком течёт моя кровь. Моя сестра. Или мой сын. Если он когда-нибудь найдёт эти записи. Если когда-нибудь узнает правду. Мне кажется, сегодня что-то произойдёт. Не знаю почему. Просто чувствую. Слишком тихо. Слишком спокойно. Так бывает перед бурей. Если я ошибаюсь, то завтра обязательно посмеюсь над своими страхами. Если нет... Надеюсь, мой сын будет жить. Надеюсь, однажды он узнает, что я любила его больше жизни. И если понадобится... Я без колебаний отдам эту жизнь за него.» На этом записи заканчивались. Не было прощания. Не было последних слов. Не было следующей страницы. Только пустые пожелтевшие листы. Я смотрел на них несколько минут. Не моргая. Не дыша. Не в силах поверить, что это конец. Последние слова моей матери. Последние мысли человека, которого я никогда не знал. Дневник выпал из ослабевших рук. Глухо ударился о деревянный пол чердака. А я продолжал сидеть на месте. Слёзы текли по щекам и тяжёлыми каплями падали на раскрытые страницы. В груди что-то ломалось. Снова и снова. Всю жизнь мне рассказывали одну историю. Героическая семья. Великая жертва. Тёмный Лорд. Спасённый ребёнок. Но дневники рассказывали совсем другую историю. Историю женщины, которую никто не хотел слушать. Женщины, которая снова и снова просила дать ей право выбирать. Право решать судьбу своего ребёнка. Право жить. И каждый раз за неё решали другие. Директор. Орден Феникса. Джеймс. Все они считали, что знают лучше. Все они принимали решения. А расплачиваться пришлось ей. И мне. Мысли путались. Становились всё тяжелее. В голове снова и снова всплывали прочитанные страницы. Фиделиус. Петтигрю. Постоянные визиты Дамблдора. Попытка побега. Возвращение под охраной. Страх. Одиночество. Последнее предчувствие беды. Как они могли? Как могли не видеть того, что видела мама? Как могли оставить всё как есть? Вопросы роились в голове, не давая покоя. Я сидел среди старых коробок и пожелтевших страниц, впервые чувствуя не пустоту, которая сопровождала меня последние месяцы. А ярость. Горькую, жгучую ярость. И вместе с ней боль. Потому что где-то между этими страницами я наконец познакомился со своей матерью. И потерял её снова. Можно сделать этот момент сильным эмоциональным переломом, не как мгновенный переход ко злу, а как потерю доверия к тем, кого Гарри считал своими союзниками. Я сидел на пыльном полу чердака, окружённый дневниками, которые перевернули всю мою жизнь. За окном медленно сгущались сумерки. Где-то внизу хлопнула дверь. Кто-то что-то крикнул. Но всё это казалось невероятно далёким. Словно существовало в другом мире. Мире, который больше не имел ко мне никакого отношения. Перед глазами вновь и вновь всплывали последние строчки маминого дневника. Её страх. Её отчаяние. Её попытки защитить меня. И её одиночество. Столько лет я верил в одну историю. В историю о великом светлом волшебнике, который спас меня. О благородных героях Ордена Феникса. О правильной стороне. Но сейчас эта картина покрывалась трещинами. Одна за другой. Я больше не знал, чему верить. Не знал, кто говорил правду. Не знал, сколько ещё тайн скрыто от меня. Раньше всё было просто. Есть добро. Есть зло. Есть Волан-де-Морт. Есть Дамблдор. Есть правильный выбор. Есть неправильный. Теперь же всё смешалось. И впервые в жизни я задумался: а что, если светлая сторона не такая светлая, как мне рассказывали? Что, если за красивыми словами скрываются такие же ошибки, ложь и манипуляции? Я сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. — Больше нет, — прошептал я в пустоту. Нет больше слепой веры. Нет больше готовности выполнять чужие приказы. Нет больше героя, который без вопросов пойдёт туда, куда ему скажут. Если они рассчитывали и дальше использовать меня как символ, как оружие или как мальчика, который обязан всех спасать, то они ошиблись. Очень сильно ошиблись. Светлая сторона потеряла своего героя в тот момент, когда решила скрыть от него правду. Но это не означало, что я собираюсь становиться чьим-то чудовищем. Нет. Я не хотел быть пешкой Дамблдора. Но и пешкой Волан-де-Морта становиться не собирался. Слишком многие уже пытались распоряжаться моей жизнью. Хватит. Отныне я сам буду выбирать свой путь. Сам решать, кому доверять. Сам искать ответы. И если ради этого придётся выступить против тех, кого весь мир считает героями, значит так тому и быть. Я медленно поднял с пола последний дневник матери и прижал его к груди. — Обещаю, мама, — тихо сказал я. — Я узнаю всю правду. Чего бы мне это ни стоило.