Не дотронуться до тебя

Четыре часа утра. Самый тёмный час перед рассветом, когда даже самые стойкие пациенты проваливаются в беспамятство, а те, кто не спит, чувствуют себя единственными живыми людьми в городе мёртвых. За стеной женщина с низким голосом плакала — ровно в четыре, как по расписанию. Её рыдания были монотонными, привычными, как тиканье часов. Никто не обращал на них внимания — ни медсёстры, привыкшие ко всему, ни другие пациенты, у каждого из которых был свой ночной ритуал. Наруто лежал на кровати, сжимая телефон в руке. Экран треснул на прошлой неделе — новая трещина пересекла старую, образовав на стекле неровный крест. В свете ночника трещины отбрасывали крошечные тени на белый потолок, и Наруто смотрел на них, чувствуя, как внутри поднимается что-то горячее, липкое, неконтролируемое. Он писал Саске уже час. Сначала — коротко, зло: «Ты трус. Ты всегда был трусом». Потом — длиннее: «Ты думаешь, что если уйти и молчать — все проблемы решатся? Не решатся. Ты просто бросил меня. Как собаку на обочине. Я был тебе другом. Самым верным. А ты — ничтожество». Потом — ещё злее: «Ты даже не представляешь, что со мной здесь делают. Пичкают таблетками, которые превращают меня в овощ. Смотрят на меня как на клоуна. А ты молчишь. Молчишь, потому что тебе плевать. Плевать на меня, на нашу дружбу, на всё, что было между нами. На мою любовь.» Он отправлял сообщения одно за другим, не дожидаясь ответа. Знал, что ответа не будет. Но не мог остановиться. Пальцы бегали по экрану, выстукивая слова, которые он никогда не сказал бы в лицо. «Надеюсь, тебе тоже плохо. Надеюсь, ты страдаешь. Надеюсь, ты просыпаешься по ночам и думаешь обо мне. Что, не думаешь? Конечно, не думаешь. Ты вообще ни о ком не думаешь, кроме себя». «Знаешь, что самое смешное? Я пытался забыть тебя. С девушками. Со многими. И каждый раз, когда я был с ними, я закрывал глаза и представлял, что это ты. Ты слышишь? Ты, мудак. Я трахал их и думал о тебе. И ненавидел себя за это. А потом ненавидел тебя. За то, что ты сделал со мной. За то, что я теперь здесь. За то, что не могу дышать без тебя». Он замер. Прочитал написанное. Палец завис над кнопкой «отправить». «Что я делаю?» — подумал он. — «Зачем я это пишу? Он всё равно не ответит. А если ответит — что тогда?» Он отправил. И сразу же пожалел. Следующие пять минут он смотрел на экран, ожидая, что вот-вот появится уведомление. Три точки — «пользователь печатает». Ничего. Только тишина. И его собственное дыхание — частое, поверхностное. Он набрал номер. Гудки. Раз, два, три. — Абонент недоступен. Пожалуйста, оставьте сообщение после сигнала. — Ты сука, Саске, — сказал он в трубку. Голос его дрожал от ярости. — Ты слышишь? Сука! Я тут гнию в психушке, а ты… ты даже не соизволишь ответить. Ты просто взял и исчез. Как будто меня никогда не существовало. Как будто всё, что между нами было — это я придумал. А может, и придумал. Может, тебя никогда не было. Может, я выдумал тебя, чтобы не быть одному. Но тогда почему мне так больно? Почему у меня сердце разрывается на части? Почему я не могу без тебя дышать? Если ты — плод моего воображения, то почему ты меня мучаешь? Почему?! Он закричал последнее слово, и крик его разнёсся по палате, ударился в кафельные стены и вернулся эхом, искажённым и чужим. За стеной женщина перестала плакать — на секунду, на одну короткую секунду, а потом зарыдала с новой силой. Наруто сбросил вызов. Он сжимал телефон так сильно, что пальцы побелели. Экран треснул ещё больше — новая паутинка разбежалась от края до края, закрывая половину дисплея. — Урод, — прошептал он. — Ты урод, Саске. Я ненавижу тебя. Я ненавижу тебя за то, что ты сделал со мной. За то, что ты превратил меня в это. В это жалкое, разбитое существо, которое лежит в психушке и умоляет голосовую почту ответить. Он набрал снова. — Ты даже не знаешь, что я здесь. Может, ты думаешь, что я живу себе спокойно, хожу на работу, встречаюсь с девушками, смеюсь с друзьями. А я в психушке, Саске. В четвёртый раз. Четвёртый! Или третий…да неважно! И каждый раз — из-за тебя. Из-за того, что ты ушёл. Из-за того, что я не могу это принять. Из-за того, что я люблю тебя. Да, люблю. Люблю, понял? Не как друга. Не как брата. А как… как идиот, который влюбился в того, кто никогда его не полюбит в ответ. Хотя я уверен на почти сто процентов, что ты тоже любил меня. Любил, когда мы… — голос дрогнул, — Я люблю тебя, Саске. И это меня убивает. Он снова сбросил вызов. Голосовая почта оборвала запись — вероятно, он превысил лимит времени. Наруто не знал, сколько говорил. Минуту? Две? Десять? Время потеряло смысл. Он посмотрел на телефон. Экран треснул так сильно, что в некоторых местах стекло выкрошилось, обнажив белый пластик подложки. Наруто провёл пальцем по трещине — острый край поцарапал кожу, выступила маленькая капля крови. — Ты даже не ответишь, — сказал он, обращаясь не к телефону — к тому, кто был на другом конце линии, которую он сам придумал. — Ты никогда не ответишь. Я знаю. Но я всё равно буду звонить. Потому что если я перестану — значит, сдался. А я не сдаюсь. Понял? Не сдаюсь! Он швырнул телефон в стену. Пластик громко стукнулся о кафель, отскочил, ударился об пол и закатился под кровать. Экран погас. Наруто смотрел на то место, где исчез телефон, и чувствовал, как внутри закипает новая волна ярости — ещё более горячая, чем предыдущая. — Сука! — заорал он, вскакивая с кровати. Он заметался по палате — от стены к стене, от стены к стене, как зверь в клетке. Руки тряслись. Зубы клацали. Он ударил кулаком по стене — раз, другой, третий. Кровь брызнула на белый кафель, оставляя яркие, почти красивые пятна. — Узумаки! — раздался голос из коридора. — Прекратите! Это была медсестра — та самая, с тугим пучком светлых волос. Она стояла в дверях, держась за косяк, и смотрела на Наруто с выражением, которое он уже видел сотню раз — смесь страха и профессиональной отстранённости. — Не подходи! — заорал он, отступая к окну. — Я убью тебя! — Вы никого не убьёте, — сказал другой голос — мужской, спокойный, как у диктора в скучной программе.  Санитар — лысый, с лицом человека, который видел и не такое — вошёл в палату, не торопясь. За ним — второй, с медицинской сумкой. — Не подходите! — повторил Наруто, прижимаясь спиной к матовому стеклу. — Я… я… Он не знал, что сделает. Ударит? Укусит? Упадёт на колени и заплачет? Всё смешалось в голове — ярость, боль, отчаяние, пустота. — Узумаки, сядьте на кровать, — сказал санитар, протягивая руку ладонью вверх — успокаивающий жест, отработанный до автоматизма. — Никто вас не тронет. Мы просто хотим, чтобы вы успокоились. — Я спокоен! — заорал Наруто. — Я абсолютно спокоен! Видите? Спокоен! Он засмеялся — громко, неестественно, как в тот раз, когда швырнул телефон в стену в первый раз. Смех перешёл в кашель, кашель — в хрип. Он согнулся пополам, обхватив себя руками, и замер. — Уберите его, — сказал санитар медсестре, кивнув на телефон под кроватью. — И вызовите врача. — Кабуто-сан на ночном дежурстве, — ответила медсестра. — Зовите. Через пять минут в палату вошёл Кабуто. В круглых очках, с вежливой улыбкой, которая не касалась глаз. Он держал в руках планшет и шприц — маленький, с прозрачной жидкостью внутри. — Узумаки-сан, — сказал он, подходя к Наруто, который сидел на кровати, сжавшись в комок. — Вы опять. Что на этот раз? — Отвали, — буркнул Наруто, не поднимая головы. — Вы разбили телефон. Разбили кулаки о стену. Напугали пациентов в соседних палатах. — Кабуто говорил спокойно, как констатировал факты. — Это недопустимо. Вы понимаете, что я должен увеличить дозу? — Делайте что хотите, — ответил Наруто. — Мне всё равно. — Вам не всё равно. Вы злитесь. — А вы догадливый! Кабуто вздохнул. Он сделал знак санитарам — те подошли к Наруто с двух сторон, взяли за руки, зафиксировали. — Укол в плечо, — сказал Кабуто, обрабатывая кожу спиртом. — Расслабьтесь, будет не больно. — Я не хочу, — прошептал Наруто, но не сопротивлялся. Силы кончились. Ярость схлынула, оставив после себя пустоту — такую глубокую, такую чёрную, что она заполнила всё его нутро, вытеснив даже дыхание. Игла вошла в плечо. Жидкость разлилась внутри. Наруто почувствовал, как мир начинает плыть. Края предметов стали мягкими, ватными. Голоса — далёкими, как из-под воды. — Отведите его в палату, — сказал Кабуто. — И уберите всё, чем можно пораниться. Телефон — в камеру хранения. На неделю. — Не надо, — прошептал Наруто. — Пожалуйста. Телефон… мне нужен телефон… — Нет, Узумаки. Не нужен. Он вам вредит. Санитары подхватили его под руки, помогли лечь на кровать. Кто-то накрыл его одеялом — грубым, казённым, пахнущим порошком и больничным сквозняком. Кто-то поправил подушку. Кто-то выключил свет, оставив только ночник. — Спите, — сказал кто-то. Наруто закрыл глаза. Он не спал. Лежал с открытыми глазами в темноте, смотрел на оранжевые блики на потолке и чувствовал, как лекарство растекается по телу, превращая мышцы в желе, а мысли — в патоку. Ярость ушла. Вместо неё пришла пустота. И в этой пустоте было только одно — имя. Саске. — Саске, — прошептал он. — Ты даже не знаешь. Ты даже не узнаешь никогда. На что я готов пойти ради тебя. Что я ненавижу тебя. Что я умираю без тебя. Ты никогда не узнаешь. Потому что ты ушёл. Потому что ты не хочешь знать. Слёзы потекли по щекам — беззвучно, как у той женщины за стеной. Он не вытирал их. Пусть текут. *** Три дня спустя. Спад наступил внезапно — как обвал. Вчера он ещё был полон энергии — бешеной, неконтролируемой, но энергии, а сегодня не мог поднять голову от подушки. Утро началось как обычно — с голоса медсестры: «Подъём, Узумаки, завтрак через полчаса». Наруто открыл глаза, посмотрел на потолок и понял, что не может встать. Не потому, что тело не слушалось — оно слушалось, мышцы работали, ноги были целы. Просто не было смысла. Зачем вставать? Зачем идти на завтрак? Зачем чистить зубы? Зачем вообще всё это? Он закрыл глаза и отвернулся к стене. — Узумаки, вы слышите? — повторила медсестра. — Ага, — ответил он. — Слышу. Но не пойду. — Вы обязаны ходить на завтрак. — А если я не пойду? Что вы сделаете? Уколете? — он усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Укалывайте. Мне всё равно. Медсестра постояла в дверях, покачала головой и ушла. Через десять минут пришёл Кабуто. — Узумаки-сан, — сказал он, садясь на стул. — Мне доложили, что вы отказываетесь от завтрака. — Ага, — сказал Наруто, не поворачиваясь. — Вы вчера были возбуждены. Сегодня — апатичны. Это классический переход от гипомании к депрессивной фазе. — Поздравляю с диагнозом. Вы гений. — Не иронизируйте. Я хочу помочь вам. — Никто не может мне помочь, — сказал Наруто. — Только он. А его нет. Кабуто помолчал. Потом сказал: — Саске? Наруто резко повернулся, сел на кровати. В глазах его вспыхнула ярость — но не та, горячая и разрушительная, а слабая, как искра в мокрых дровах. — Не произноси его имя, — сказал он. — Ты не имеешь права. — Вы сами произносите его постоянно, — спокойно ответил Кабуто. — Во сне, в бреду, в сообщениях. Я не читал ваши сообщения, но медсёстры докладывают. Вы пишете ему каждый день. Он не отвечает. Это вас разрушает. — Он не отвечает, потому что он… — Наруто замолчал. Потому что не знал, почему. Потому что ответа не было уже год. Потому что, возможно, ответа не будет никогда. — Поэтому я и забрал телефон, — продолжал Кабуто. — Он вам сейчас не нужен. Вы должны сосредоточиться на себе. На лечении. На выздоровлении. — Я не хочу выздоравливать, — сказал Наруто, и голос его был тихим, почти беззвучным. — Я хочу найти его. Но вы не даёте мне телефон. Вы держите меня здесь. Вы превращаете меня в овощ. А он… он где-то там, живёт своей жизнью, и ему плевать. Кабуто не ответил. Он записал что-то в планшете, встал и сказал: — Я выпишу вам антидепрессанты. И верну телефон — но позже, когда вы будете готовы. А пока — отдыхайте. И попробуйте поесть. Обед через два часа. Он вышел. Наруто снова лёг на кровать, отвернулся к стене и закрыл глаза. В голове было пусто. Не тихо — пусто. Как в вымершем городе, где когда-то кипела жизнь, а теперь только ветер гуляет по пустым улицам. Он пытался думать о Саске — но мысли не собирались. Они рассыпались, как песок сквозь пальцы. Оставалось только чувство — тяжёлое, давящее, как гранитная плита на груди. «Так вот как это — депрессия, — подумал он. — Не грусть. Не печаль. Просто… пустота. И нет сил даже заплакать. Помню это чувство». Он лежал и смотрел в стену. Белая краска, местами облупившаяся, с мелкими царапинами — кто-то до него царапал стену ногтем, выводил буквы, которые нельзя было прочитать. Наруто попытался разобрать царапины — может быть, имя? Может быть, такое же, как у него? Имя человека, который ушёл и не вернулся? Он не разобрал. Через два часа пришла медсестра — не та, с пучком, а другая, молодая, с веснушками на носу. — Узумаки-сан, обед, — сказала она. — Вы пойдёте? — Нет, — сказал Наруто. — Вам нужно поесть. — Зачем? — Чтобы жить. — А зачем жить? Она не знала, что ответить. Постояла, вздохнула и ушла. Через полчаса вернулась с подносом — каша, кусок хлеба, компот. — Я оставлю здесь, — сказала она, ставя поднос на тумбочку. — Поешьте, пожалуйста. Наруто не ел. Смотрел на кашу, пока она не остыла и не покрылась плёнкой. Потом закрыл глаза и провалился в дремоту — не сон, а так, забытьё, в котором не было ни снов, ни мыслей, только серая, бесконечная пустота. *** На следующий день он не встал с кровати. Совсем. Он не жил. Он просто существовал — как амёба в банке с формалином. Гаара пришёл к нему после обеда. Вошёл в палату без стука, сел на стул, сложил руки на коленях.  — Ты выглядишь паршиво, — сказал Гаара. — Спасибо, — ответил Наруто, не поворачиваясь. — Я слышал, ты разбил телефон. — Ага. — И кричал ночью. Опять. — Ага. — Наруто, — Гаара помолчал. — Ты в депрессии. Я знаю это состояние. Я в нём живу уже два года. — Поздравляю. — Не нужно меня поздравлять. Я пришёл не для этого. Я пришёл сказать, что из этого состояния можно выйти. Не быстро. Не легко. Но можно. — А зачем? — спросил Наруто. — Зачем выходить? Чтобы снова впасть в гипоманию? Чтобы снова бить стены и писать ему гневные сообщения? Чтобы снова упасть? Какой в этом смысл? — Смысл в том, чтобы жить, — сказал Гаара. — Не для него. Для себя. — Для себя у меня нет причин. — Тогда для меня, — тихо сказал Гаара. — Ты — единственный, кто со мной разговаривает. Единственный, кто видит во мне человека, а не диагноз. Если ты сдашься — я останусь один. А я не хочу быть один. Наруто наконец повернул голову. Посмотрел на Гаару — на его бледное, измождённое лицо, на зелёные с желтизной глаза, в которых не было надежды, но была какая-то странная, почти животная упрямая сила. — Ты не один, — сказал Наруто. — У тебя есть я. — Пока есть, — ответил Гаара. — Поэтому не умирай, ладно? Хотя бы пока. Наруто не ответил. Он отвернулся к стене и закрыл глаза. Но после разговора с Гаарой он съел половину ужина. Не потому, что хотел есть — потому что Гаара смотрел на него и не уходил, пока тарелка не опустела наполовину. — Спасибо, — сказал Гаара. — Завтра я приду снова. — Зачем тебе это? — спросил Наруто. — Потому что ты мой друг, — сказал Гаара, вставая. — Единственный. И я не хочу тебя терять. И знаешь…я начинаю верить, что всё не зря. Он…думаю, он чувствует то же.  Он вышел. Наруто остался один. Смотрел в потолок, на трещины, и впервые за долгое время не думал о Саске. Думал о Гааре. О том, как он — такой же сломанный, как и он сам, — приходит к нему каждый день, садится на стул и просто сидит. Не говорит лишнего. Не лезет с советами. Просто — есть. Рядом. «Может быть, этого достаточно? — подумал Наруто. — Может быть, не обязательно иметь того, кого хочешь? Может быть, достаточно иметь того, кто есть?» Он не знал ответа. *** На третьи сутки депрессии Наруто перестал сопротивляться. Он вставал, когда медсёстры заставляли. Ел, когда подносили ложку ко рту. Принимал таблетки, не глядя. Ходил на групповую терапию, но сидел молча, уставившись в стол. Если Цунаде задавала ему вопрос, он отвечал односложно — «да», «нет», «не знаю». — Узумаки, — сказала Цунаде однажды, глядя на него поверх очков. — Вы с нами? — Я здесь, — ответил он. — Где вы на самом деле? Он поднял голову. Посмотрел на Цунаде — на её пепельно-русые волосы, собранные в низкий хвост, на золотую брошь в виде улитки, на глубокие морщины вокруг глаз. — В пустоте, — сказал он. — В чёрной, тёплой пустоте. Там нет боли. Там нет мыслей. Только я и ничего. — Это называется депрессивное расстройство, — сказала Цунаде. — Оно лечится. — А можно не лечить? — спросил Наруто. — Мне там нравится. Тихо. Спокойно. — Нельзя, — ответила Цунаде. — Потому что из этой пустоты можно не вернуться. Она не уточнила, что значит «не вернуться». Не пришлось. Наруто и так знал. *** Ночью ему приснилось море. То же самое, что снилось уже много раз — серое, неспокойное, с тяжёлыми волнами, которые разбивались о берег с глухим, мерным гулом. Песок под ногами был холодным и липким, как старая каша. Небо висело низко, серое, без просвета. Саске стоял на берегу. Спиной. — Саске! — крикнул Наруто. Ветер унёс его голос, превратив в слабый, жалкий звук. Саске не обернулся. Наруто попытался сделать шаг вперёд. Ноги слушались — он мог идти. Но идти не хотелось. Не было сил. Не было желания. Он стоял на берегу и смотрел, как Саске медленно, не торопясь, делает первый шаг в воду. Волна накрыла его ступни. Вторая — поднялась до щиколоток. Третья — до колен. — Иди, — сказал Наруто беззвучно. — Иди. Мне всё равно. Саске шёл. Вода поднималась выше — до бёдер, до пояса, до груди. Наруто стоял и смотрел. В голове было пусто — так же пусто, как в палате, как в этой больнице, как в его жизни. Он не чувствовал боли. Не чувствовал отчаяния. Только пустоту. Саске вошёл в воду по шею. Его чёрные волосы намокли, прилипли к голове, стали ещё темнее. Он не оглядывался. Он шёл вперёд, в серую, холодную мглу, и Наруто смотрел на него и думал: «Почему ты уходишь? Почему ты не останешься? Хотя бы во сне? Хотя бы здесь?» Но Саске не оставался. Он уходил. Вода сомкнулась над его головой. Наруто остался один на пустом берегу. Смотрел на волны, которые больше ничего не скрывали, и чувствовал… ничего. Он проснулся в четыре утра. Женщина за стеной плакала. Наруто лежал на спине, смотрел в потолок и думал: «Я тоже хочу уйти под воду. Но не могу. Потому что я трус. Как и он. Как и все». Он повернулся на бок, свернулся калачиком и закрыл глаза. Сон не пришёл. Только тишина и плач за стеной. Через неделю Кабуто вернул телефон. — Вы стабильнее, — сказал он, протягивая аппарат — в старом, треснутом корпусе, с новым экраном, санитары заменили разбитое стекло. — Я разрешаю пользоваться им два часа в день. С утра и вечером. Не больше. — Спасибо, — сказал Наруто. Взял телефон, посмотрел на него. Экран был чистым — ни одной трещины. Как будто ничего не было. Он включил телефон. Список сообщений — отправленных, непрочитанных, недоставленных. Он открыл диалог с Саске. Последнее сообщение, которое он написал в ту ночь, когда разбил телефон: «Я люблю тебя, Саске. Не как друга. Ты мое божество. Я знаю. Я уверен, в том что ты тоже любил меня. Любишь до сих пор. Зачем ты ушел? Я понял поздно, что люблю тебя. Я скажу тебе это в лицо, когда мы будем вместе вновь. Не смог остановить, когда ты уходил. Я обещаю тебе, что мы будем счастливы.» Он прочитал это сообщение и почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Не от слов — от себя. От того, что он такой. От того, что написал это в приступе гипомании, когда мысли скакали как бешеные лошади, и не было тормозов. «Что я несу? Какая любовь? Какое «скажу в лицо»? Я в психушке. Он — неизвестно где. И ему на меня плевать. А я… я просто жалкий дурак, который не может принять реальность». Он хотел удалить все сообщения. Стереть диалог. Забыть, как страшный сон. Но палец не нажал на кнопку. Вместо этого он написал новое сообщение: «Прости за ту ночь. Я был не в себе. Я вообще не в себе последнее время. Но это не оправдание. Ты не заслужил того, что я тебе написал. Забудь. Не обращай внимания. Я сам разберусь». Отправил. И тут же пожалел. Он смотрел на экран, ожидая, что вот-вот загорится уведомление. «Прочитано». «Пользователь печатает». Ничего. Он выключил телефон, положил на тумбочку и лёг на спину. «Он никогда не ответит, — подумал Наруто. — И чем больше я пишу, тем больше себя унижаю. Я должен остановиться. Но не могу. Потому что если я перестану писать — значит, сдался. А я не хочу сдаваться. Я хочу верить, что однажды он ответит. Даже если это глупо. Даже если это безнадёжно». Он закрыл глаза. За стеной женщина пела колыбельную. Наруто слушал эту песню — монотонную, тягучую, как смола — и чувствовал, как пустота внутри него медленно, по миллиметру, заполняется чем-то другим. Не надеждой — скорее, принятием. Принятием того, что Саске, возможно, больше никогда не ответит. Что их дружба — или то, что было между ними — закончилась. Что ему придётся жить дальше без него. С этой мыслью он заснул. И в эту ночь море не пришло. Была только темнота. И тишина. *** Наутро Наруто проснулся и впервые за много дней почувствовал, что может встать. Не потому, что хотел — просто тело само поднялось с кровати, ноги понесли его в туалетную комнату, руки открыли кран с холодной водой. Он умылся, посмотрел на себя в зеркало — мутное, в разводах. Лицо было бледным, глаза — красными, волосы — спутанными. Он не брился уже несколько дней, и щетина на щеках казалась чужой, как будто приклеенная. — Ты жив, — сказал он отражению. — Пока жив. Отражение кивнуло. Он пошёл на завтрак. В столовой было шумно — кто-то спорил, кто-то смеялся, кто-то плакал в тарелку с кашей. Гаара уже сидел за их обычным столом, с книгой в руках — всё тот же «Маленький принц», всё та же первая глава. — Ты пришёл, — сказал Гаара, поднимая голову. В его голосе не было удивления — только спокойная, тёплая констатация. — Пришёл, — ответил Наруто, садясь напротив. — Надоело лежать. — Хорошо. Они ели молча. Каша была пресной, как всегда. Чай — безвкусным. Но Наруто чувствовал, как пища наполняет желудок, даёт энергию, хотя энергия эта была нерадостной, серой, как утро за окном. — Гаара, — сказал он после завтрака. — Мм? — Ты говорил, что из депрессии можно выйти. Как? Гаара отложил книгу. Посмотрел на Наруто долгим, изучающим взглядом. — По чуть-чуть, — сказал он. — Сначала встать с кровати. Потом умыться. Потом поесть. Потом выйти в коридор. Потом поговорить с кем-нибудь. Каждый день — один маленький шаг. Не больше. Иначе сорвёшься. — А если не хочется делать даже маленькие шаги? — Делаешь через силу. Потому что если не делать — утонешь. Наруто кивнул. — Я уже тону, — сказал он. — Значит, пора грести, — ответил Гаара. Они помолчали. За окном, сквозь матовое стекло, пробивался тусклый, серый свет. Он не знал, хватит ли у него сил. Но решил попробовать. — Сегодня я сделал первый шаг, — сказал он. — Пришёл на завтрак. — Молодец, — сказал Гаара, и в его голосе впервые за долгое время прозвучало что-то похожее на гордость.  Наруто почти улыбнулся. Почти. *** Депрессия не прошла. Она стала фоновой — как шум вентиляции, который перестаёшь замечать, но который всегда здесь. Наруто вставал по утрам, умывался, ел, ходил на терапию, принимал таблетки. Всё это было механическим, без души, без желания. Но он делал. Потому что обещал Гааре. Потому что не хотел тонуть. Телефон он использовал по расписанию — утром и вечером, по часу. Не звонил Саске. Не писал. Просто смотрел на старые фотографии — те, что были сделаны до того, как всё рухнуло. На этих фотографиях он был другим — улыбающимся, живым, с торчащими в разные стороны светлыми волосами и дурацкой улыбкой в три линии. На некоторых был Саске. Чёрные волосы, чёрные глаза, бледное лицо без единой эмоции — будто его приклеили к фону. Но Наруто знал: если присмотреться, можно заметить, как чуть приподнят уголок губ. Как в глазах мелькает что-то тёплое, почти живое. Саске смотрел с нежностью. Ни на кого больше он так не смотрел. Фото еле передавало весь спектр блеска черных глаз. Нежность оказалась слишком хрупкой, а Наруто оказался слишком невнимательным.  Он смотрел на эти фотографии и думал: «Где ты, Саске? Думаешь ли обо мне? Скучаешь ли? Любишь до сих пор? Или я для тебя — просто ошибка молодости, которую надо забыть?» Он не находил ответа. Но перестал искать. По крайней мере — старался. — Себя, — сказал он вслух. — Мне нужно простить себя за то, что я не смог его удержать. За то, что не понял раньше. За то, что позволил себе разрушиться из-за одного человека. А перед этим разрушил его.  Цунаде посмотрела на него долгим взглядом. — Это важное прощение, — сказала она. — Самое трудное. — Знаю, — ответил Наруто. — Но я пока не готов. — Ничего. Время есть. Он кивнул. Времени было много. Больше, чем хотелось. Вечером, перед отбоем, он снова взял телефон. Посмотрел на диалог с Саске. Последнее сообщение, отправленное неделю назад: «Прости за ту ночь. Я был не в себе. Я вообще не в себе последнее время. Но это не оправдание. Ты не заслужил того, что я тебе написал. Забудь. Не обращай внимания. Я сам разберусь». Прочитал — и не отправил больше ничего. Вместо этого он открыл список контактов, нашёл Шикамару и написал: «Как дела?» Ответ пришёл через минуту: «Жив. Работаю. Скучаю по твоей болтовне. Ты как?» «Нормально. Приедете на свидание?» «Конечно.» Наруто улыбнулся — первый раз за много дней. Не широко, не от души, а так, уголками губ. Но улыбка была. Он выключил телефон, положил на тумбочку, лёг на спину и уставился в потолок. Трещины на потолке казались ему теперь не шрамами, не картой — просто трещинами. Старыми, глубокими, которые не заделаешь, но можно привыкнуть. — Саске, — прошептал он. — Я не знаю, где ты. Но я надеюсь, что у тебя всё хорошо. Правда. Даже если тебе на меня плевать — я надеюсь, что ты счастлив. Слова упали в тишину, как камешки в воду. Круги разошлись и исчезли. За стеной женщина запела колыбельную — ту самую, на незнакомом языке. Наруто закрыл глаза и позволил музыке унести его в сон. В эту ночь не было снов. Только тишина. И чёрная, тёплая пустота, в которой не было ни боли, ни надежды, ни отчаяния. Только покой. Хрупкий, временный, но покой.