Не дотронуться до тебя

Вначале была пустота. Но не та уютная, бархатная чернота, которая обнимает тело перед сном, и не тот спасительный вакуум, куда проваливаешься при глубоком обмороке. Эта пустота была липкой, неправильной. Она имела текстуру — как будто пространство покрыли слоем старой, выцветшей матовой плёнки, сквозь которую ничего не разглядеть, но всем телом чувствуешь её холодное присутствие. А потом появился свет. Наруто даже не был уверен, что у него сейчас открыты глаза. Он не чувствовал своего тела — только размытое, смазанное ощущение того, что он есть, что его сознание, словно перелившаяся через край ртуть, растекается по этой странной плоскости бытия. Но свет пробивался сквозь всё — тусклый, какой-то нездоровый, желтовато-лунный отблеск, который не столько освещал, сколько проступал сквозь ткань реальности, как жирное пятно на промокашке. И в этом свете, прямо перед ним, на расстоянии вытянутой руки, стояла спина. Прямая, напряжённая, почти аристократичная в своей стати. Тёмные волосы — нет, не просто тёмные, а цвета воронова крыла, переливающиеся чернильной синью в этом тусклом освещении. Брюнет. Кожа, открытая взгляду на шее и тонких запястьях, была до оскорбительности бледной — такой бледной, что в ней не было ни розового оттенка живого человека, ни воскового налёта мертвеца. Она светилась сама по себе, как фарфор в сумерках, как лепесток магнолии, распустившейся в полнолуние.  Наруто завороженно смотрел на эту спину, и где-то глубоко в той части сознания, что отвечает за воспоминания и боль, щёлкнул тумблер. Он знал эту спину. Он знал изгиб позвоночника под тонкой тканью, знал, как падает прядь волос на левое плечо, знал это сдержанное, почти надменное спокойствие человека, который прекрасно осознаёт, что на него смотрят, но не считает нужным обернуться. Наруто пошевелился. Вернее, попытался пошевелиться. И только сейчас понял, что его тела всё ещё нет — по крайней мере, в привычном понимании этого слова. Он был сгустком намерения, сжатой пружиной желания, которая не могла найти точку опоры. Он был — и его не было одновременно. — Эй, — попытался позвать он, но голос не родился. Негде было вибрировать голосовым связкам, нечему было выдыхать воздух. Он просто захотел, чтобы брюнет обернулся, и это желание ударило по пустоте такой силой, что пространство вокруг задрожало. Но фигура не обернулась. Она стояла всё так же прямо, и её плечи — чуть острые, чуть напряжённые — не дрогнули. И тогда Наруто потянулся. Он не мог объяснить, как это происходило. Возможно, его сознание выбросило вперёд щупальца, возможно, он просто попытался вспомнить, что такое иметь руки — эти длинные, неуклюжие конечности с вечно обкусанными ногтями и шрамами на костяшках. Он вспомнил ладони — широкие, с короткими пальцами, грубые от работы и драк. Он вспомнил, как эти ладони сжимаются в кулаки, когда гнев застилает глаза, и как они разжимаются, когда хочешь коснуться чего-то бережно — до дрожи, до ломоты в суставах. Он представил, что тянет эти руки вперёд, туда, где стояла спина в дымке болезненно-жёлтого света. Пальцы сомкнулись на пустоте. Расстояние не сократилось. Оно, наоборот, стало расти — как резиновая лента, которую тянут с двух сторон. Чем отчаяннее он пытался дотянуться, тем дальше уходила спина. И всё же он видел её — этот проклятый блеск бледной кожи на шее, эти чернильные волосы. Он мог бы описать каждую родинку на этом загривке, если бы они там были. Он знал этот запах — даже сейчас, в этой не-реальности, ему казалось, что он чувствует тонкий, почти неуловимый аромат озона и железа, как после грозы, и чего-то ещё — травянистого, горьковатого, как подорожник, разжёванный до зелёной кашицы. — Стой, — попытался сказать он. — Не уходи. Но спина удалялась. Или это он сам проваливался куда-то. Свет становился всё более желтым, тяжёлым, маслянистым. Он заливал пространство, как прогорклое масло, и фигура брюнета начинала в нём таять, размываться акварельным пятном, которое вот-вот исчезнет навсегда. Наруто закричал — но беззвучно. Он рванулся вперёд с такой силой, что его несуществующее тело едва не разорвало на части. И в этот момент где-то очень далеко, за гранью этой желтоватой пустоты, послышался звук. Сначала он не понял, что это — слишком искажённый, слишком чужеродный для этого беззвучного мира. Но звук повторялся, набирал громкость, пробивал ватную стену забытья. Это был голос. Человеческий голос. Твёрдый, спокойный, с нотками натренированной профессиональной заботы. — …слышите меня? Давление в норме, зрачки реагируют. Ещё раз: вы меня слышите? И мир разлетелся вдребезги. Сознание возвращалось не рывком, а медленным, мучительным наслоением ощущений, как будто на пустой холст одну за другой набрасывали небрежные мазки реальности. Первым пришло тепло — тяжёлое, пахнущее больницей тепло чужого тела рядом. Кто-то держал его за запястье — нет, не держал, а ощупывал пульс, легко касаясь подушечками пальцев той точки, где билась жилка. Прикосновение было профессионально-безличным, но Наруто вдруг резко, до тошноты, захотелось, чтобы это были чьи-то другие руки. Следом пришёл свет. Теперь он не был маслянистым и жёлтым — он был белым, безжалостно-белым, режущим глаза даже сквозь сомкнутые веки. Свет люминесцентных ламп, которые никогда не выключаются, потому что в этом месте темнота считается роскошью, а роскошь — провокацией. Свет, который лезет под кожу, который невозможно заслонить веками, потому что он везде — в каждой трещинке потолка, в каждом отражении от кафельной плитки. Затем запахи. Много запахов. Резкий, узнаваемый запах хлорки, смешанный с чем-то сладковато-приторным — может быть, дезинфицирующим средством для пола, а может быть, чьими-то тяжёлыми духами. Запах варёной капусты, доносившийся откуда-то издалека, плавленого сыра и заваренной в большом чайнике ромашки. И главный запах — лекарственный, горьковато-стерильный, состоящий из тысячи компонентов: спирта, талька, латекса, бумажных простыней, прокипячённых инструментов. И потом — звуки. Тиканье часов. Где-то очень близко мерно пикал кардиомонитор — прерывистое, но ровное электронное сердце, которое никогда не спит. Шелест простыней. Чьи-то шаги в коридоре — мягкие, почти беззвучные, в резиновых подошвах, специально купленных для того, чтобы не пугать пациентов стуком каблуков. А ещё — голоса. Много голосов. Один жалобно, монотонно повторял что-то про то, что его жена хочет его отравить. Другой, женский, пел колыбельную самой себе на незнакомом языке. Третий молчал, но слышно было, как он раскачивается на кровати — деревянные ножки мерно стучали по кафелю: тук-тук, тук-тук. — Откройте глаза, Узумаки. Я знаю, что вы уже вернулись. Голос был тем самым — из забытья. Твёрдый, мужской, слегка сипловатый. Человек, которому он принадлежал, явно курил много лет, но делал это только на улице, потому что запаха табака на нём не было — только мята и антисептик. Наруто с трудом заставил веки подняться. Они были тяжёлыми, словно к ним привязали по гире. Ресницы слиплись, и пришлось моргнуть трижды, прежде чем мир перестал распадаться на лоскуты. Потолок. Белый, с мелкими трещинами, похожими на карту неизвестной речной дельты. Посередине — тусклый квадрат люминесцентной лампы, закрытой матовым пластиком с пятнами ожогов от перегоревших ламп. Наруто уставился на этот потолок, и где-то на периферии сознания промелькнула мысль: он уже видел эти трещины. Он знает, какая из них самая длинная, а какая заканчивается точкой у вентиляционной решётки. Он здесь был. Не однажды. Голос повторил, чуть громче: — Как вас зовут? Наруто медленно повернул голову. Шея затекла, хрустнула позвонками, как старая дверная петля. Рядом с кроватью стоял мужчина в белом халате — невысокий, коренастый, лет пятидесяти на вид. Его лицо было трудно читаемым: ни злобы, ни сочувствия, только профессиональное, почти отстранённое внимание человека, который за свою карьеру видел столько человеческих страданий, что перестал реагировать на них как на что-то из ряда вон выходящее. Короткие седые волосы, зачесанные назад, глубокие морщины вокруг рта. В руке он держал планшет — старый, потёртый, в силиконовом чехле, заляпанном чем-то белым. Возможно, корректором. Возможно, лекарством. — Наруто, — услышал он свой голос и не узнал его. Голос был чужим — хриплым, низким, с налётом песка, словно он не пользовался им несколько недель. — Узумаки Наруто. Он назвал полное имя не потому, что хотел быть вежливым. Просто так требовали правила. Здесь всегда требовали полное имя, и если бы он назвал только «Наруто», врач терпеливо переспросил бы: «Фамилию, пожалуйста». Он помнил это. Он слишком хорошо это помнил. Врач кивнул, что-то записывая на планшете — быстрыми, угловатыми движениями, без лишних нажатий. — Хорошо, Наруто Узумаки. Вы понимаете, где находитесь? Наруто наконец смог сфокусировать зрение на пространстве вокруг себя. Он лежал на узкой, почти монашеской койке, застеленной простынёй, которая была такой выбеленной, что казалась не натуральной тканью, а листом бумаги, на котором написали белилами поверх белого. На подушке — такой же ослепительно-белый наволочке — не было ни пятнышка. И это само по себе было страшнее любого кровавого следа. Безупречная чистота здесь не была знаком заботы. Она была знаком того, что за порядком следят с маниакальной дотошностью, потому что в грязи и хаосе пациенты начинают чувствовать себя слишком… дома. А чувствовать себя дома здесь было опасно. Слишком похоже на свободу. Стены вместо уютных обоев были выкрашены в два цвета: снизу — тёмно-зелёный, почти болотный, на высоту человеческого роста, а выше — молочно-белый. Граница между ними была проведена с безжалостной аккуратностью — ровная линия, без единого изгиба. Окно — маленькое, зарешеченное, закрытое матовым стеклом, сквозь которое невозможно было разглядеть, зима на улице или лето. Только серый, бесцветный свет, пробивавшийся сквозь эту матовую пелену, падал на пол прямоугольниками, лишёнными теней. В углу комнаты — раковина из нержавейки, без крана с горячей водой — только один вентиль, холодный. Над раковиной — крошечное зеркальце из небьющегося материала, мутное от частых протираний. Наруто мельком глянул в него и увидел отражение, которое не хотел запоминать. Бледное лицо, запавшие щёки, синяки под глазами — не от недосыпа, а от чего-то более глубокого, от усталости, которая поселяется в костях и не уходит даже после двенадцатичасового сна. — В психушке, — ответил он. Слова вышли плоскими, без той привычной, идущей откуда-то изнутри живота интонации, которая обычно делала их похожими на вызов. Сейчас они были просто констатацией факта. Ты здесь. Ты знаешь, где здесь. Психушка. Врач снова кивнул. Без осуждения, без желания поправить. Он привык, что пациенты называют это место именно так. «Психиатрическая лечебница» — слишком длинно, слишком официально. «Сумасшедший дом» — звучит как издевательство. «Дурка» — почти ласково, как называют хронические болезни, с которыми сжились. «Психушка» — было нейтральным, рабочим термином. Врач сам иногда использовал это слово, но только в разговорах с коллегами, за закрытой дверью ординаторской. — Вы понимаете, почему вы снова здесь? Снова. Он сказал «снова». И это слово повисло в воздухе, тяжёлое, как влажное полотенце, брошенное на лицо. Снова означает, что уже был первый раз. И второй. И возможно, третий. Снова означает, что сбежать не получилось, что нормальный мир — с его шумом, светом, запахами жареного мяса из уличных ларьков, смехом прохожих и вечно спешащими по делам людьми — мир, в котором нет зарешёченных окон и кардиомониторов, снова оказался для него слишком тонким, слишком прозрачным. Снова треснул под ногами, как мартовский лёд, и он провалился. И его выловили, обсушили, одели во всё чистое и привезли сюда. Где светло, стерильно и где никто не задаёт вопросов, на которые не хочешь отвечать. — Вы меня слышите, Наруто? — врач чуть подался вперёд. — Понимаете, почему вы здесь? Наруто молчал. Он смотрел в потолок, на карту трещин, и пытался собрать в кулак остатки той ярости, что всегда была его топливом. Но ярость не приходила. Вместо неё в груди пульсировала пустота — точь-в-точь как в том жёлтом сне. И в этой пустоте, как заноза, засело одно слово, одно желание, один образ. Брюнет, стоящий к нему спиной. Блеск бледной кожи. Чернильные волосы.  — Где он? — спросил Наруто, не глядя на врача. Голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине палаты, где каждый звук отражался от кафеля, он прозвучал как удар по гонгу. Врач замер на секунду. Его палец перестал водить по планшету. Он переглянулся с кем-то, кого Наруто не видел — вероятно, медсестрой, стоявшей в дверях. — Простите? Наруто приподнялся на локтях, и мир качнулся. Простыня сползла, обнажив больничную пижаму — синюю, с короткими рукавами, из грубой хлопчатобумажной ткани, которая колется и не греет. На левом предплечье — синий браслет с его именем, фамилией и датой поступления. — Где он? — повторил Наруто, и в голосе на этот раз прорезалось что-то живое. Что-то от прежнего Наруто, из того времени, когда он улыбался так, что улыбка складывалась в три ровные линии — две на щеках и одна поперёк носа. Он огляделся, мотая головой, слишком резко — позвонки хрустнули ещё раз. В палате, кроме него, никого не было. Только врач и та невидимая медсестра. Но Наруто искал не их. Он водил взглядом по углам, будто надеялся, что в каком-нибудь тёмном углу, куда не достаёт свет люминесцентных ламп, будет стоять кто-то ещё. Кто-то с прямой спиной и бледной кожей, кто-то, кто всегда стоит ко всем спиной. — О ком вы говорите? — голос врача оставался ровным, но настороженность в нём уже была. Планшет он отложил на тумбочку — маленькую, металлическую, с закруглёнными углами, чтобы нельзя было пораниться. Наруто не ответил. Он вдруг вспомнил, что у него есть карманы — в этих пижамных штанах должны быть карманы. Он сунул руку в правый — пусто. В левый — пусто. Ткань была тонкой, и пальцы чувствовали собственное бедро сквозь неё, но не чувствовали привычной тяжести телефона. Тяжёлого, старого, в треснутом чехле, с заляпанным экраном. — Где телефон? — спросил Наруто, и теперь в его голосе зазвенела паника, тонкая, высокая, как струна, которую вот-вот перережут. Врач поднял руку ладонью вперёд — успокаивающий жест, отработанный тысячами повторений. — Мы убрали его в камеру хранения. Это стандартная процедура при поступлении. Личные вещи возвращаются после стабилизации состояния. Вы знаете правила. — Я не идиот, — огрызнулся Наруто, и это прозвучало уже почти по-настоящему. — Я знаю правила. Но мне нужен телефон. Он спустил ноги с кровати. Пол был холодным — кафельная плитка ледяными квадратами впилась в ступни. Наруто поёжился, но не остановился. Он сел на край койки, ссутулившись, и провёл ладонью по лицу.  — Наруто, как вы себя чувствуете? — врач задал этот вопрос так спокойно, будто они обсуждали погоду. Но Наруто уже не слушал. Он снова оглядел палату — жадно, лихорадочно, будто надеялся, что телефон просто лежит на тумбочке, просто забытый кем-то из прошлых пациентов. Телефона не было. Не было ничего, кроме пустых стен, койки, раковины, кардиомонитора и этого человека в белом халате, который смотрел на него с тем профессиональным терпением, которое хуже любой агрессии. Потому что агрессию можно победить агрессией. А терпение — это стена из поролона. Бьёшь — а она пружинит. Бьёшь сильнее — а она прогибается и возвращает удар обратно. — Наруто, вы слышите меня? Пожалуйста, ответьте на вопрос. Как вы себя чувствуете? — Где он? — в третий раз спросил Наруто, и теперь его голос был полон грязи и льда. Он поднял голову и посмотрел врачу прямо в глаза. Глаза у врача были серые, спокойные, как у человека, который видел и не такое. Но Наруто искал в них не ответ — он искал в них узнавание. Он хотел, чтобы врач понял. Понял, о ком идёт речь, и сказал: «А, вы об этом. Он ждет вас дома. Сейчас отвезем». Или даже «Он умер». Что угодно. Любую информацию. Любую зацепку. Но серые глаза оставались серыми. В них не было узнавания. Только вопрос. — О ком вы? — мягко переспросил врач. — Назовите имя. Кого вы ищете? Наруто стиснул зубы так сильно, что желваки заходили ходунами под кожей. Он не мог назвать имя. Не здесь. Не этому человеку. Не сейчас. Имя, которое он носил в себе последние… сколько? Без понятия. Имя, которое он шептал в подушку по ночам, когда никто не слышал. Имя, которое он выкрикивал в пустоту, когда мир становился слишком тесным, чтобы молчать. Имя, которое было для него одновременно пыткой и единственным якорем, удерживающим его на плаву. Он не мог его назвать. Потому что если он назовёт его вслух, в этой белой палате, под этим выцветшим потолком, имя потеряет свою магию. Станет просто звуком. Просто набором слогов. А Наруто не был готов к этому. Имя было всем, что у него осталось. И он носил его в себе, как мышонок носит украденный сыр, зажав в зубах, готовый бежать сломя голову, если кто-то попытается отнять. — Он… — Наруто запнулся. — Ты знаешь, о ком я. Ты должен знать. — Я не знаю, — терпеливо ответил врач. — И я не могу вам помочь, если вы не скажете, кто это. Мужчина? Женщина? Член семьи? — Не твоё дело, — выплюнул Наруто, и в его голосе наконец зазвучала та самая злость — глубокая, старая, выдержанная, как вино в дубовой бочке. Та злость, которая заставляла его вставать и идти вперёд, даже когда ноги подкашивались. Та злость, которая была его лучшим другом и худшим врагом. Он встал с кровати. Ноги дрожали — тело было слабым, обезвоженным, явно не евшим нормальной пищи несколько дней. Но он стоял. Босиком на холодном кафеле, в тонкой пижаме, под взглядом седого врача и невидимой медсестры. — Я хочу видеть его. Прямо сейчас. Приведи его ко мне. Врач вздохнул — тихо, почти неслышно, но Наруто уловил этот вздох. Вздох усталого человека, который уже сто раз проходил этот диалог со ста разными пациентами, и каждый из них был уверен, что его случай — особенный, и каждый требовал невозможного. — Наруто, сядьте, пожалуйста. Давайте поговорим спокойно. Вы только очнулись, ваше состояние нестабильно. Вам нужно принять лекарства, отдохнуть. А завтра, если вы будете сотрудничать, мы обсудим, кого можно к вам допустить. — Не «кого»! — Наруто повысил голос. Кардиомонитор, кажется, застучал чаще — или это просто билось его собственное сердце, отдаваясь в ушах тяжёлыми толчками. — Не «кого»! Его! Ты знаешь, кого я имею в виду! Не прикидывайся! — Я не прикидываюсь, — голос врача стал чуть твёрже, но не потерял профессиональной мягкости. — Я действительно не знаю, о ком идёт речь. В вашей карточке… — он взял планшет, пролистнул страницу, — в вашей карточке нет упоминаний о ком-либо, кроме вас самих. Вы поступали к нам трижды за последние два года. И каждый раз в анамнезе — бредовые идеи фиксации, нарушения сна, эпизоды психомоторного возбуждения. Но никогда — конкретного имени. — Потому что я его не называл, — прошипел Наруто. — И не назову. Не тебе. Врач опустил планшет. — Тогда я не могу вам помочь. Вы сами лишаете себя возможности получить помощь. — Помощь? — Наруто рассмеялся. Смех получился коротким, сухим, похожим на кашель. — Какая от тебя помощь? Ты даже не знаешь, где он. Ты ничего не знаешь. Вы все ничего не знаете. Вы суете мне таблетки, чтобы я забыл, а я не хочу забывать! Понял? Не хочу! Он шагнул вперёд, сам не заметив этого движения. Одна рука сжалась в кулак — старый рефлекс, въевшийся в мышечную память глубже, чем умение дышать. Врач не отшатнулся. Он стоял на месте, и в его глазах не было страха — только оценка. Он оценивал уровень агрессии, решал, пора ли вызывать санитаров или можно успокоить словами. — Наруто, — сказал он, выделяя каждый слог. — Сядьте на кровать. Пожалуйста. Мы здесь, чтобы помочь вам, а не бороться с вами. — Я не хочу бороться! — закричал Наруто, и его голос разнёсся по палате, ударился в кафельные стены и вернулся эхом, искажённым и чужим. — Я хочу найти его! Где он?! — Кого? — терпеливо, в сотый раз спросил врач. Наруто замер. Кулак дрожал. Дыхание сбилось, в груди кололо — то ли от эмоций, то ли от того, что лёгкие отвыкли от такого напряжения. Он стоял посреди палаты, босой, в синей пижаме, с исцарапанными предплечьями и синяками под глазами, и смотрел на врача так, будто тот был воплощением всего несправедливого мира. — …Ты не поймёшь, — выдохнул он наконец. Голос сел, превратился в шёпот. — Попробуй объяснить.  Но Наруто уже отвернулся. Он подошёл к окну — зарешёченному, с матовым стеклом, и прижался лбом к холодной поверхности. Стекло было шершавым, как наждачная бумага. Сквозь него ничего не было видно — только молочный, размытый свет, который мог быть и утренним, и вечерним, и вообще никаким. — Где ты? — прошептал Наруто, обращаясь не к врачу, не к медсестре, не к кардиомонитору. К стене. К матовому стеклу. К той пустоте, что жила у него в груди и не давала спать по ночам. — Наруто, — голос врача за спиной стал мягче, почти отеческим. — Тебе нужно успокоиться. Пожалуйста. Сейчас сестра принесёт успокоительное, и ты поспишь. А завтра… — Не называй меня по имени, — оборвал его Наруто, не оборачиваясь. — Ты не имеешь права. Врач замолчал. Тишина в палате стала такой плотной, что можно было резать ножом. Только кардиомонитор пикал — размеренно, неумолимо, как метроном, отсчитывающий время до следующего приступа боли. А потом Наруто сказал, почти беззвучно, прижимаясь губами к холодному стеклу: — …Я найду тебя. Даже если придётся сжечь это место дотла. Он не видел, как врач сделал знак медсестре. Не слышал, как в коридоре зашаркали резиновые подошвы — двое крепких санитаров уже стояли за дверью, готовые войти по первому знаку. Он смотрел в белое ничто за матовым стеклом и видел там, сквозь пелену, бледный блеск чужой кожи и чёрные волосы на узких плечах. Брюнет, стоящий спиной. Всегда спиной.  Лицом только к Наруто. Раньше. Сейчас уже — нет.