Не дотронуться до тебя

Психиатрическая больница просыпается рано. Не с первыми петухами — петухов здесь не держат, — а с первыми стонами. С первыми шагами санитаров в резиновых подошвах. С первым скрипом двери, которую открывают медсестры, чтобы проверить, дышат ли ещё те, кто лежит в палатах. В семь утра коридоры наполняются звуками — кашель, плач, бормотание, тихие голоса, которые разговаривают сами с собой на языке, понятном только им. Наруто не спал с четырёх. Он лежал на спине, уставившись в потолок с трещинами, и сжимал телефон в руке. Экран светился в темноте, показывая список сообщений — отправленных, но не доставленных. Или доставленных, но непрочитанных. Он не знал. Он знал только одно: ответа нет. И не будет. Каждые полчаса он набирал номер Саске. Сначала просто слушал гудки, потом голосовую почту. Иногда что-то говорил. Иногда молчал, прижимая телефон к уху, и слушал тишину на том конце — тишину, которая была громче любого крика. Сегодня он не стал ждать утра. В шесть утра, когда коридоры были ещё пустынны, он набрал номер в седьмой раз за ночь. — Ты не скучаешь? — спросил он, и голос его был хриплым, с надрывом. — Ну и хуй с тобой. Понял? Хуй с тобой, Учиха. Не нужен ты мне. Никогда и не был нужен. Он нажал «отбой», но через минуту набрал снова. — Ты только и умеешь, что уходить. Всегда ты уходил при любой проблеме. Чуть что — сразу в кусты. В школе чуть не исключили — ушёл в параллельный класс. Я к тебе — а ты спиной. Всегда спиной. И сейчас. Я тут в психушке гнию, а тебе плевать. Плевать! Голос сорвался на крик. Наруто зажал рот рукой, чтобы не разбудить соседей. В соседней палате кто-то застонал, заворочался. Наруто замер, прислушиваясь. Тишина. Только его дыхание — частое, поверхностное, как у загнанного зверя. Он набрал снова. — Как ты мог оставить меня? — спросил он, и в голосе его дрожали слёзы, которых он не позволял себе. — Так делают только уроды. Ты — урод, Саске. Ты слышишь? Самый настоящий урод. Я ненавижу тебя. Ненавижу за то, что ты сделал со мной. За то, что я теперь здесь. За то, что не могу дышать без тебя. За то, что ты… что ты… Он не договорил. Слова кончились. Осталась только ярость — горячая, липкая, как смола, которая заливает всё внутри и не даёт пошевелиться. Он швырнул телефон в стену. Пластик глухо стукнулся о кафель и упал на пол. Экран погас. Наруто смотрел на тёмный прямоугольник и чувствовал, как внутри поднимается что-то огромное, неконтролируемое. Он засмеялся. Смех был громким, неестественным, похожим на лай. Он смеялся и не мог остановиться — от того, что телефон не разбился. От того, что Саске не ответит. От того, что он сам, Наруто Узумаки, двадцать один год, сидит в психушке в синей пижаме и умоляет голосовую почту ответить ему. Смех перешёл в кашель, кашель — в хрип. Наруто согнулся пополам, обхватив голову руками, и замер. В груди кололо. Сердце билось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Через десять минут он поднял телефон с пола. Экран треснул ещё сильнее — появилась новая паутинка, пересекающая старую. Но телефон работал. Наруто посмотрел на список сообщений и написал ещё одно: «Ты ничтожество. Надеюсь, тебе тоже плохо. Надеюсь, ты страдаешь так же, как я». Отправил. И через секунду: «Нет, не надеюсь. Прости. Я не это имел в виду. Я просто… злюсь. Очень злюсь. На тебя. На себя. На весь мир. Не обращай внимания». Отправил. Потом: «А лучше — обрати. Ответь хоть что-нибудь. Скажи, что я идиот. Скажи, что ты меня ненавидишь. Только не молчи. Пожалуйста. Я не выношу этого молчания». Он смотрел на экран, ожидая, что вот-вот загорится уведомление. Секунда. Две. Три. Десять. Минута. Ничего. Наруто отключил телефон, сунул его под подушку и лёг на спину. В голове шумело. Мысли скакали, как бешеные лошади, — от ярости к отчаянию, от отчаяния к пустоте, от пустоты снова к ярости. Он не мог уснуть. Не мог успокоиться. Не мог даже просто лежать неподвижно — ноги дёргались, пальцы барабанили по простыне, голова поворачивалась то влево, то вправо, будто он искал что-то, чего не мог найти. В семь утра пришла медсестра. — Подъём, Узумаки, — сказала она, заглядывая в палату. — Завтрак через полчаса. — Отвалите, — буркнул Наруто, не поворачиваясь. — Вы встаёте. По расписанию. — Я сказал — отвалите! Он сел на кровати, и медсестра увидела его лицо — бледное, с красными глазами, со следами пальцев на щеках, где он сам себя царапал во сне. Она не испугалась — она привыкла к такому. Но нахмурилась. — Вам нужно принять утренние таблетки, — сказала она. — Я принесу. — Не надо мне ваших таблеток! — заорал Наруто, вскакивая с кровати. — Они меня превращают в овощ! Я не буду их пить! Поняли? Не буду! Медсестра сделала шаг назад — чисто инстинктивно, потому что он был выше и громче, и в его глазах горело что-то опасное. Но она не убежала. Она нажала кнопку на поясе — вызов санитаров. Через минуту в палату вошли двое. Те же самые, что приходили в первый раз — крепкие, молчаливые, с лицами людей, которые не удивляются ничему. — Узумаки, успокойтесь, — сказал один из них — лысый, тот, который вытирал ему кровь. — Никто вас не обижает. Просто примите таблетки. — Я сказал — нет! — Наруто отступил к окну, вжавшись спиной в холодное стекло. Руки его тряслись. Он сжимал и разжимал кулаки, и на костяшках снова выступила кровь — он не заметил, когда поцарапал их. — Вы не имеете права! Я на добровольной! Я могу отказаться! — Можете, — спокойно сказал санитар. — Но тогда врач будет вынужден перевести вас в закрытое отделение. Вы этого хотите? Наруто замер. Закрытое отделение. Он знал, что это такое — двери, которые запираются снаружи, решётки на окнах, уколы по расписанию, никаких телефонов, никаких свиданий. Там не было «положительной динамики». Там было только ожидание — бесконечное, беспросветное, как тёмный тоннель без выхода. — Не хочу, — выдавил он. — Тогда примите таблетки. Санитар протянул руку. На ладони лежали две маленькие таблетки — белая и розовая. Наруто смотрел на них, и внутри него боролись два зверя: один хотел вырвать эти таблетки и растоптать, второй понимал, что если он это сделает — он проиграет. Окончательно и бесповоротно. Он взял таблетки, бросил в рот, проглотил без воды. Горло сжалось, и на секунду показалось, что они застряли где-то в пищеводе, но он протолкнул их усилием воли. — Довольны? — спросил он, глядя на санитара с ненавистью. — Я буду доволен, когда вы перестанете кричать по ночам и бить стены, — ответил санитар. — А пока — пейте таблетки, ходите на терапию и не создавайте проблем. Они ушли. Наруто остался стоять у окна, глядя на своё отражение в матовом стекле. Размытое, бледное, с провалившимися глазами. Он не узнавал себя. Этот человек, стоящий перед ним, был чужим — злым, разбитым, потерянным. Он снова достал телефон. Написал Саске: «Меня заставляют пить таблетки. Я ненавижу это. Я ненавижу всех. И тебя тоже ненавижу. За то, что ты сделал. За то, что ты не отвечаешь. За то, что ты бросил меня, когда был нужен». Отправил. Через минуту — ещё одно: «А может, ты мне и не нужен. Может, я сам придумал всю эту дружбу, свои чувства. Может, тебя никогда и не существовало. Только в моей голове. Как эти трещины на потолке. Я смотрю на них и вижу карту. А на самом деле — просто трещины». Потом: «Нет, ты существуешь. Я помню твоё лицо. Помню, как ты ешь рамен — медленно, аккуратно, как будто боишься обжечься. Помню, как ты злишься, когда я трогаю твои вещи. Ты существуешь, Саске. Ты просто не хочешь, чтобы я существовал рядом с тобой». Он отправил сообщение и выключил телефон. Положил его на тумбочку, отвернулся к стене и закрыл глаза. Завтракать он не пошёл. Днём к нему пришёл новый психиатр. Не Цунаде — та вела только групповую терапию, а лечащим врачом Наруто был назначен молодой мужчина по имени Кабуто. Острый нос, круглые очки в тонкой оправе, вежливая улыбка, которая никогда не касалась глаз. Он появился в палате после обеда — без стука, просто вошёл, сел на стул и положил на колени планшет. — Узумаки-сан, — сказал он, — я хотел бы поговорить с вами о вашем состоянии. — А я не хочу, — буркнул Наруто, не поворачиваясь. — Понимаю. Но это необходимо. Ваши анализы показали, что вы не принимали таблетки в течение нескольких дней. Уровень лития в крови критически низкий. — И что? — Наруто повернулся. В его глазах горела злость — не та, глухая и тяжёлая, а новая, острая, как бритва. — Я чувствую себя отлично без вашей химии. Сильным. Живым. А с вашими таблетками я — растение. Огурец на грядке. Вы этого хотите? — Я хочу, чтобы вы были стабильны, — спокойно ответил Кабуто. — Без лекарств ваше состояние будет колебаться — от гипомании к глубокой депрессии. Вы уже чувствуете перепады? — Ничего я не чувствую! — рявкнул Наруто. — Я в порядке! Я просто злюсь! Имею право! — На что вы злитесь? Вопрос повис в воздухе. Наруто замер. Он смотрел на Кабуто, на его круглые очки, на его вежливую улыбку, и внутри него поднималось что-то горячее, липкое, опасное. — На всё, — выплюнул он. — На вас. На эту больницу. На себя. На него. — На него? — Кабуто приподнял бровь. — Кого вы имеете в виду? — А вас не касается! — заорал Наруто, вскакивая с кровати. — Вы лезете в мою личную жизнь! Это не ваше дело! Ничьё не дело! Оставьте меня в покое! Он заметался по палате — от стены к стене, от стены к стене, как зверь в клетке. Кабуто не двигался. Он сидел на стуле, сложив руки на коленях, и смотрел на Наруто с тем профессиональным спокойствием, которое бесило больше всего. — Саске, да? — спросил он тихо. — Медсёстры слышали, как вы звоните ему. Оставляете сообщения. Это тот самый друг, который… — Замолчи! — Наруто рванул к врачу, но споткнулся о край кровати и упал на колени. Боль прострелила ногу, но он не обратил на неё внимания. Он смотрел на Кабуто снизу вверх, и глаза его были полны слёз и ярости. — Не смей произносить его имя! Ты не имеешь права! Никто не имеет права! Оно моё! Только моё! Кабуто медленно встал, подошёл к Наруто и протянул руку, чтобы помочь подняться. Наруто отшатнулся. — Не трогай меня. — Хорошо, не трогаю. — Кабуто отошёл на шаг. — Но вы должны понимать, Узумаки-сан, что ваше состояние ухудшается. Гипомания с элементами агрессии — это серьёзно. Если вы не начнёте принимать лекарства, мы будем вынуждены перевести вас в закрытое отделение или сделать внутримышечные инъекции. — Делайте что хотите, — прошептал Наруто, поднимаясь на ноги. — Мне всё равно. — Вам не всё равно. Вы хотите выйти отсюда и найти его. Без лекарств вы не выйдете. Или выйдете, но сорвётесь. И вернётесь. Снова. И снова. Вы этого хотите? Наруто молчал. Он стоял посреди палаты, шатаясь, и смотрел в пол. Кабуто ждал. Тишина тянулась минуту, две, три. — Я принесу таблетки, — сказал наконец Кабуто. — Вы их примете. При мне. И так будет каждый день, пока я не увижу, что уровень препаратов в крови стабилен. — Вы не имеете права, — прошептал Наруто, но в голосе его уже не было прежней силы. — Имею. Вы подписали согласие на лечение. И до тех пор, пока вы представляете опасность для себя или окружающих, я могу назначать принудительную терапию. Он вышел. Наруто остался один. Он подошёл к окну, прижался лбом к холодному матовому стеклу и закрыл глаза. — Саске, — прошептал он. — Что они со мной делают? Почему ты не придёшь? Почему ты не спасёшь меня? Ты же всегда был рядом. Всегда. А теперь тебя нет. И меня скоро не будет. Превратят в овощ, и меня не будет. Слёзы текли по щекам, но он не вытирал их. Пусть текут. Пусть видят. Ему уже было всё равно. *** После обеда — групповая терапия. Наруто пришёл, потому что за ним прислали санитара. Он сидел на своём обычном месте, сжав кулаки под столом, и смотрел в одну точку. Цунаде сегодня не было — вместо неё занятие вела молодая женщина с длинными тёмными волосами и тихим, неуверенным голосом. Её звали Харуно Сакура, она была интерном, и Наруто её почти не знал. — Сегодня мы поговорим о гневе, — сказала Сакура, обводя взглядом пациентов. — О том, как мы справляемся с чувством злости. Кто хочет начать? Молчание. Все уставились в стол. Кто-то крутил в пальцах салфетку, кто-то раскачивался на стуле, кто-то просто спал с открытыми глазами. — Узумаки-сан? — Сакура посмотрела на Наруто. — Вы выглядите рассерженным. Хотите поделиться? Наруто поднял голову. Его глаза были красными, опухшими, но взгляд — острым, как лезвие. — Да, я злюсь, — сказал он. Голос его был низким, с хрипотцой. — Я злюсь на всех. На вас, на эту чёртову терапию, на таблетки, которые меня пичкают, на медсестёр, которые смотрят на меня как на клоуна. На себя. На него. — На него? — переспросила Сакура. — Кто это? — Неважно. — Наруто отвернулся. — Может быть, важно. Если вы злитесь на конкретного человека, это может быть ключом к вашим… — Я сказал — неважно! — заорал Наруто, ударив кулаком по столу. Пластик глухо загудел. Пациенты вздрогнули. Кто-то испуганно вскрикнул. Сакура побледнела, но не отступила. — Узумаки-сан, пожалуйста, сядьте спокойно. Мы здесь, чтобы помочь вам. — Помочь? — Наруто рассмеялся — громко, неестественно, как в ту ночь, когда он швырнул телефон в стену. — Чем вы можете мне помочь? Вы даже не знаете, что у меня в голове! Вы не знаете, каково это — просыпаться каждую ночь и видеть одну и ту же спину! Спину человека, который ушёл и не вернулся! Который не отвечает на звонки, не читает сообщения, плевать хотел на меня! А я здесь сижу и страдаю! Я! Он вскочил, опрокинув стул. Санитар, дежуривший в коридоре, заглянул в комнату, но Сакура покачала головой — пока не надо. — Вы злитесь на него за то, что он ушёл? — спросила она тихо. — А должен радоваться?! — заорал Наруто, и в его голосе была такая боль, что даже самые отстранённые пациенты подняли головы. — Он бросил меня! Понимаете? Бросил! Как собаку, которая надоела! Я был ему другом! Самым лучшим! Я всё для него делал! Мы были одним целым! А он… он просто ушёл. Не объяснив. Не попрощавшись. Даже записки не оставил! А когда я пытался его вернуть — он не возвращался! Слёзы снова потекли по его щекам — злые, горячие, неконтролируемые. Он вытер их рукавом, но они всё текли и текли. — Я ненавижу его, — прошептал он. — Ненавижу за то, что он сделал со мной. За то, что я теперь здесь. За то, что не могу дышать без него. За то, что думаю о нём каждую секунду. Каждую. Грёбаную. Секунду. Он замолчал. В комнате было тихо — так тихо, что слышно было, как тикают часы на стене. Сакура посмотрела на него долгим, печальным взглядом. — Это называется зависимость, Узумаки-сан, — сказала она мягко. — Не любовь. Не дружба. Зависимость. Вы привязали своё счастье к человеку, который не хочет быть вашим счастьем. И теперь вы страдаете. И он не причина вашего диагноза. Он лишь вызывает у вас сильные чувства, которые развивают ваше биполярное расстройство.  Наруто хотел возразить, но слова застряли в горле. Потому что она была права. Он знал, что она права. Но знание не облегчало боль. Оно делало её только острее. — Какая разница, как это называется? — сказал он, садясь на пол. Стул он не стал поднимать. — Больно — вот что важно. Мне больно, Сакура-сан. Так больно, что иногда хочется вырвать себе сердце, чтобы оно перестало болеть. Она не ответила. Только записала что-то в блокноте. Групповая терапия закончилась через полчаса. Наруто не произнёс больше ни слова. Он сидел на полу, обхватив колени руками, и смотрел в одну точку — туда, где стена встречалась с полом, и в этом углу скапливалась серая пыль, которую никто не вытирал. *** Вечером он снова звонил Саске. Много раз. — Ты только и умеешь, что уходить, — сказал он в голосовую почту. Голос его был уставшим, почти спокойным — та спокойствие, которое бывает перед бурей. — Всегда ты уходил. Когда я впервые сказал, что ты мой лучший друг — ты отстранился. Когда я пытался обнять тебя — ты уворачивался. Когда я был на грани — ты исчез. Когда мы…когда я… Ай, неважно! Сам знаешь! Ты трус, Саске. Самый настоящий трус. Ты боишься чувств. Боишься близости. Боишься, что кто-то увидит тебя настоящего. А я видел. Я всегда видел. И мне было всё равно. Я любил тебя таким, хоть и поздно понял, что это именно любовь. Но тебе было не всё равно. Тебе было стыдно. Или страшно. Или что-то ещё. Я не знаю. Ты никогда не говорил. Ты вообще никогда ничего не говорил. Почему ты такой? Он сбросил вызов. Набрал снова. — Знаешь, что мне сейчас снится? — спросил он. — Море. То самое, где мы были после девятого класса…и в наши восемнадцать. Помнишь? Ты тогда улыбался. По-настоящему. А теперь во сне ты стоишь ко мне спиной. Стоишь на берегу, смотришь на волны. Я зову тебя, а ты не оборачиваешься. Волны бьют тебя по ногам, джинсы намокают, а ты не двигаешься. А потом ты идёшь в воду. Идёшь медленно, не оглядываясь. Вода поднимается выше колен, выше пояса, выше груди. А я стою на берегу и не могу сдвинуться с места. Ноги приросли к песку. Я кричу, я плачу, я рвусь к тебе — но не могу. И ты уходишь под воду. А я остаюсь. Один. На пустом берегу. Голос его дрогнул. Он замолчал, сглатывая слёзы. — Это ты мне это делаешь, Саске. Ты уходишь под воду. А я не могу тебя спасти. Потому что ты не даёшь. Он сбросил вызов, отключил телефон и спрятал его под подушку. Лёг на спину, уставился в потолок. Трещины сегодня казались ему не картой, а шрамами. Шрамами на теле здания, которое медленно умирало. Ночью сон пришёл снова — тот же самый, но другой. Море было серым, неспокойным. Вода вскипала пеной, ветер разгонял по небу тяжёлые тучи. Наруто стоял на берегу, босиком, чувствуя, как холодный песок впивается в ступни. Прямо перед ним, шагах в двадцати, стоял Саске. Спиной. Чёрные волосы развевались на ветру, рубашка — белая, тонкая — прилипла к спине, обрисовывая лопатки. Джинсы были светлыми, почти белыми, и волны уже намочили их до колен. Саске стоял неподвижно, как статуя, и смотрел на горизонт — туда, где серое небо встречалось с серой водой. — Саске! — крикнул Наруто. Ветер унёс его голос, превратив в слабый, жалкий звук. Саске не обернулся. Наруто попытался сделать шаг вперёд, но ноги не слушались. Песок под ними превратился в бетон — твёрдый, неподатливый, не пускающий. — Саске, пожалуйста! — закричал он снова. — Обернись! Но Саске стоял спиной. И вдруг — медленно, плавно, как во сне — он сделал шаг в воду. Волна накрыла его ступни, поднялась до щиколоток. — Нет! — закричал Наруто, дёргаясь всем телом. — Не ходи! Вернись! Саске не слушал. Он сделал ещё шаг. Вода поднялась до колен. Потом до бёдер. Джинсы промокли насквозь, прилипли к ногам, стали тёмными, почти чёрными. Наруто рванулся вперёд с такой силой, что почувствовал, как что-то хрустнуло в груди — ребро? Нет, просто спазм. Ноги оторвались от песка, он побежал. Но расстояние не сокращалось. Чем быстрее он бежал, тем дальше уходил Саске. Как будто между ними была невидимая резинка, которая растягивалась, но не рвалась. — Саске! Вода уже доходила Саске до пояса. Он шёл всё дальше, не оглядываясь, не ускоряясь и не замедляясь. Мерно, как робот. Волны били его в спину, но он не шатался. Только чёрные волосы мокли, тяжелели, падали на плечи сосульками. Наруто бежал, спотыкался, падал, вставал, бежал снова. Песок царапал колени, соль жгла глаза, но он не чувствовал боли — только отчаяние, такое огромное, что оно не помещалось в груди. — Не уходи! — кричал он, захлёбываясь слезами. — Я не могу без тебя! Ты слышишь? Не могу! Саске вошёл в воду по грудь. Белая рубашка промокла насквозь, стала прозрачной. Наруто видел его спину — прямую, напряжённую, с выпирающими позвонками. Он знал эту спину лучше, чем свою собственную. — Почему ты уходишь? — прошептал Наруто, уже не бежал — шёл, почти полз, потому что силы кончились. — Что я сделал не так? Ответь! Хотя бы во сне! Ответь мне! Саске остановился. На секунду — на одно короткое, бесконечно долгое мгновение — Наруто показалось, что он сейчас обернётся. Вот-вот. Плечи напряглись, голова чуть повернулась. Но нет. Саске сделал последний шаг — и вода сомкнулась над его головой. Наруто рванул со всей силы и…проснулся.  В палате было темно. Ночник горел тусклым оранжевым светом, отбрасывая тени на потолок с трещинами. Наруто лежал на кровати, мокрый от пота, с колотящимся сердцем. Простыня сбилась в комок, подушка упала на пол. Он сел. Провёл рукой по лицу — щёки были мокрыми. Не от пота. — Саске, — прошептал он в темноту. — Зачем ты это делаешь? Ответа не было. Только пиканье кардиомонитора. Только колыбельная за стеной. Только его собственное дыхание — частое, прерывистое, как у человека, который только что тонул. Он взял телефон. Экран засветился, показывая время — 3:47 утра. Он набрал номер Саске. Голосовая почта. — Ты ушёл под воду, — сказал он. Голос его был спокойным — той тихой, страшной спокойностью, которая бывает после сильной бури. — Я смотрел на это и ничего не мог сделать. Я бежал, но не мог догнать. Ты не хотел, чтобы тебя догоняли. Ты всегда не хотел. Я был дураком, что пытался. Но я не умею по-другому. Я не умею смотреть, как ты уходишь, и не бежать за тобой. Это единственное, что я умею. Бежать за тобой. Всегда. Он помолчал. — Прости, что я злой. Прости, что говорю гадости. Я не хочу. Я просто… мне больно, Саске. Так больно, что иногда кажется — умру. И тогда уже не будет больно. Но я не умираю. Я живу. И каждый день звоню тебе. И каждый день ты молчишь. Я не знаю, слышишь ли ты меня. Читаешь ли мои сообщения. Может быть, ты давно сменил номер. Может быть, меня заблокировал. Я ничего не знаю. И это сводит с ума. Он сбросил вызов. Не стал писать сообщение. Просто положил телефон на грудь, лёг на спину и закрыл глаза. — Я найду тебя, — сказал он пустоте. — Даже если ты утонул. Даже если тебя нет. Я буду искать, пока не найду. Или пока не умру. За стеной кто-то заплакал — глухо, безнадёжно, как плачут только в психиатрических больницах, где никто не придёт утешить. Наруто слушал этот плач и не мог понять, плачет ли кто-то там, за стеной, или это он сам плачет, и стена просто кажется толще, чем на самом деле. Он не знал. Он уже ничего не знал. Только одно: завтра он снова возьмёт телефон. Завтра он снова наберёт номер. Завтра он снова оставит сообщение — гневное, грустное, отчаянное, какое получится. Потому что это единственное, что у него осталось. Надежда. Или её иллюзия.