Не дотронуться до тебя

Прошло две недели с того момента, как Наруто очнулся в палате с трещинами на потолке. Четырнадцать дней. Триста тридцать шесть часов. Двадцать тысяч сто шестьдесят минут. Он считал. Он всегда считал время здесь, потому что время было единственным, что он мог контролировать. Не сны — они приходили сами, влажные и липкие, как туман. Не мысли — они бродили по голове табуном диких лошадей, которых нельзя объездить. Не чувства — они накатывали волнами, то смывая всё на своём пути, то отступая, оставляя после себя пустой, выскобленный берег. Только время. Секунды, минуты, часы. Их можно было пересчитать, разложить по полочкам, спрятать в карман пижамы вместе с засохшим печеньем, которое он стащил с полдника. Время было послушным. Время не спрашивало, почему он здесь. Время не смотрело на него с жалостью или страхом. Время просто текло — серое, тягучее, как та самая каша, которой кормили по утрам. В первую неделю Наруто пытался бороться. Он просыпался затемно — за матовым окном всё равно нельзя было отличить утро от вечера — и сразу открывал глаза. Не давал себе провалиться обратно в сон, где на него снова смотрела смерть чёрными глазами из темноты. Не давал себе додумать ту фразу, что он произнёс во сне в первую ночь, когда медсестра услышала сквозь дверь и потом косилась на него с каким-то новым, более острым интересом.  Он делал зарядку прямо в палате — отжимания от кафельного пола, холодного и скользкого, приседания, пока не начинали дрожать ноги. Боль в мышцах была честной. Она не обманывала. Она говорила: «Ты жив, ты двигаешься, ты ещё не распался на атомы». Это было лучше, чем пустота. Но пустота всё равно настигала. На третий день случился первый приступ. Наруто не помнил, что его спровоцировало. Может быть, слишком громкий разговор за стеной. Может быть, запах варёной капусты из столовой, смешанный с хлоркой и чем-то сладковатым — лекарством, дешёвым освежителем воздуха, чьей-то аурой умирающей надежды. Может быть, просто переполнилась какая-то внутренняя плотина, которую он строил годами, кирпичик за кирпичиком, втирая глину из силы воли, самоконтроля и тысяч «всё нормально», сказанных в пустоту. Он сидел на кровати, сжимая в руке пластиковую кружку с тёплой водой. Вода была безвкусной — они не давали чай после обеда, только кипячёную воду из огромного бака в коридоре. Наруто смотрел на кружку и вдруг понял, что не помнит, как оказался здесь. Не в больнице — здесь, в этой жизни. Как он дошёл до того момента, когда его везут в психушку во второй, третий раз? Где была та точка, в которой всё пошло не так? Может быть, десять лет назад, когда он впервые увидел чёрные волосы и глаза, которые смотрели так, будто видели всех людей насквозь. Может быть, ещё раньше — в детстве, когда он научился улыбаться так, чтобы никто не догадался, что внутри всё сжато в кулак. Кружка выпала из рук. Пластик глухо стукнулся об пол, вода разлилась лужей, и этот звук — стук и плеск — вдруг показался ему оглушительным, как взрыв. Наруто уставился на лужу, которая растекалась по серым квадратам кафеля, и в голове у него что-то щёлкнуло. Не мысль. Не воспоминание. Просто щелчок — как переключатель, брошенный из положения «Держись» в положение «Сдайся». — Нет, — прошептал он, но сам не понял, чему говорит «нет». Лужа росла, растекалась в сторону стены, и в её отражении он увидел потолок — белый, с трещинами, похожими на молнии, застывшие в бетоне. Трещины шевелились. Или ему только казалось. Наруто зажмурился, а когда открыл глаза — трещины снова стали неподвижными. Но вода всё ещё текла. — Уберите это, — сказал он вслух, обращаясь к пустоте. — Уберите. Никто не пришёл. Никто не мог услышать его сквозь стены, и даже если бы услышали — подумали бы, что он разговаривает сам с собой. А разговор с собой здесь был настолько обыденным, что на него перестали обращать внимание. Наруто встал. Ноги дрожали. Он наступил в лужу босой ступнёй — вода была холодной, и это холодное прикосновение вдруг вызвало в нём ярость. Такую огромную, такую древнюю, такую личную, что у него перехватило дыхание. — Нет! — закричал он, и крик вырвался из горла с кровью — показалось, что он порвал связки. — Нет, нет, нет! Он ударил ногой по луже — вода разлетелась брызгами. Он ударил кулаком по стене — глухой, мокрый звук, боль, пронзившая костяшки до локтя. Стена была кафельной, твёрдой, как череп старого врага. Она не поддалась. Тогда он ударил ещё раз. И ещё. Красное на белом. Его кровь на больничной плитке, яркая, живая, такая неправильная в этом стерильном мире, где всё должно быть чистым и бледным, как простыни. Кто-то схватил его за руки сзади. Наруто дёрнулся, попытался вырваться, но хватка была железной — не жестокой, а профессиональной, как смирительная рубашка, которую не видно, но чувствуешь каждым позвонком. — Успокойтесь, Узумаки, — голос был мужским, низким, лишённым эмоций. — Всё хорошо. Вы в безопасности. — Пустите! — заорал Наруто, брыкаясь. — Мне нужно… я должен… — Вы ничего не должны. Дышите. Медленно. Вдох-выдох. Санитар — дюжий, лысый, с лицом человека, который видел и не такое — держал его крепко, но не больно. Второй уже стоял наготове с шприцем. Наруто узнал этот шприц — короткая игла, прозрачная жидкость внутри. Он ненавидел этот шприц. Но тело уже знало: сейчас придёт облегчение. Тяжёлое, ватное, унизительное — но облегчение. Укол в плечо. Жидкость разлилась по вене — нет, не в вену, в мышцу, горячей волной. Наруто перестал вырываться. Руки обмякли. Он позволил санитарам усадить себя на кровать и сам удивился тому, как быстро лекарство погасило огонь внутри. Один из санитаров — тот, что без шприца — достал из кармана марлевую салфетку и молча вытер кровь с костяшек Наруто. — Постарайтесь не драться со стенами, — сказал он. — Стены всегда побеждают. Они ушли. Наруто остался сидеть на краю кровати, глядя на свои разбитые руки. Кровь уже не текла — только выступила мелкими каплями, которые быстро засохли, превратившись в тёмные, почти чёрные корочки. Через пять минут в дверь просунулась рыжая голова. — Наруто? — тихо спросил Гаара. — Я слышал шум. — Ничего страшного, — ответил Наруто, даже не поворачиваясь. — Поцарапался. — Ты в крови. — Это не моя. — Он помолчал. — Ладно, моя. Но могла быть и не моя. Гаара вошёл в палату — осторожно, как входят в клетку к раненому зверю. Сел на край кровати на безопасном расстоянии, сложил руки на коленях. Его красные волосы в тусклом свете казались почти коричневыми, только у корней — где отрастали новые, ещё не тронутые больничной серостью — пробивался настоящий, огненный цвет. Шрам в виде иероглифа над левой бровью был чётким, как татуировка, сделанная вчера. — Второй раз за неделю, — сказал Гаара. — Они будут увеличивать дозу. — Мне всё равно, — буркнул Наруто. — Тебе не всё равно. Ты хочешь отсюда выйти. Наруто промолчал. Гаара был прав — как всегда. Он хотел выйти. Не потому, что снаружи его ждала какая-то прекрасная жизнь — он знал, что его ждало там: пустая квартира, немой телефон, стопка неоплаченных счетов и тишина, которая оглушала сильнее любого крика. Но снаружи была свобода. А свобода означала, что он может искать. Он может бродить по городу, заглядывать в переулки, проверять старые адреса. Он может набрать тот номер — тот самый, который знает наизусть, но который никогда не отвечает. Или когда-нибудь ответит. — Слушай меня, — Гаара повернулся к нему всем телом. Зелёные глаза с желтоватым отливом смотрели в упор, без страха, без жалости. — Ты хочешь выйти — ты должен научиться выглядеть стабильным. Не быть — выглядеть. Это разные вещи. Ты можешь гореть внутри, можешь видеть его каждую ночь, можешь просыпаться с мыслью, что сердце вырвется из груди, — но снаружи ты должен быть спокойным. Камнем. — Я не камень, — сказал Наруто. — Я никогда не был камнем. — Тогда притворяйся. — Гаара помолчал. — Я притворяюсь уже два года. Иногда я забываю, что внутри я не камень. Но снаружи — работаю. Наруто посмотрел на свои разбитые костяшки. Кровь запеклась, и ссадины уже начинали затягиваться тонкой розовой плёнкой. — А что у тебя внутри? — спросил он. Гаара отвернулся к окну. Матовое стекло пропускало только серый, бесцветный свет, и в этом свете его лицо казалось вырезанным из старой кости. — Внутри, — сказал он тихо, — у меня дыра. Не такая, как у тебя, наверное. Моя дыра не имеет формы. Она просто есть. И она растёт с каждым днём. Но я не даю ей вылезти наружу. Я замазываю её камнем. — И не больно? — Всё время. Они помолчали. Где-то в коридоре женщина пела колыбельную на незнакомом языке — ту самую, что Наруто слышал каждую ночь. Её голос был высоким, чистым, почти детским, и в нём не было ни безумия, ни печали — только бесконечная, механическая нежность, как у заведённой музыкальной шкатулки. — Гаара, — сказал Наруто через минуту. — Ты когда-нибудь любил кого-то так, что не мог дышать? Гаара медленно повернул голову. На его лице не отразилось ничего — камень и есть камень. Но в глазах что-то дрогнуло. Что-то живое, похороненное заживо. — Нет, — сказал он. — Но я видел таких людей. Они кончают здесь. Или в морге. Наруто ничего не ответил. Он лёг на кровать, уставился в потолок с трещинами и подумал: я не кончу здесь. Я не кончу в морге. Я выйду отсюда и найду его. Даже если это убьёт меня. *** На пятый день к нему пришла Цунаде. Она появилась в палате после утреннего осмотра — без предупреждения, в своём белом халате, с золотой брошью в виде улитки на вороте. Пепельно-русые волосы были собраны в низкий хвост, и несколько седых прядей выбились из причёски, обрамляя лицо, на котором время и горе оставили глубокие, но не жестокие следы. Цунаде была из тех врачей, которые не спрашивают «как вы себя чувствуете» — они знают ответ раньше, чем пациент успевает его придумать. Она села на единственный стул в палате — металлический, с пластиковым сиденьем, прикрученный к полу — и положила на колени толстую папку с именем Наруто на обложке. — Узумаки, — сказала она, не глядя на него. Она открыла папку и начала перелистывать страницы — аккуратно, не торопясь. — У тебя было два приступа за эту неделю. Один — с разрушением кафельной плитки. Второй — с криком, после которого две соседние палаты не спали до утра. — Я извинился, — буркнул Наруто. — Извинения не лечат. — Цунаде подняла глаза. В её взгляде не было осуждения, только тяжёлая, усталая констатация. — Ты знаешь, что я должна увеличить дозу стабилизаторов? — Знаю. — Ты знаешь, что от этого ты будешь чувствовать себя… как зомби? — Тоже знаю. Цунаде захлопнула папку и отложила её в сторону. Она откинулась на спинку стула, скрестила руки на груди и посмотрела на Наруто долгим, изучающим взглядом. — Что с тобой происходит? — спросила она. — Не по протоколу. Не как врач с пациентом. Как человек с человеком. Наруто замялся. Он не привык, чтобы к нему обращались так — прямо, без защитных слоёв профессиональной дистанции. Он потёр переносицу, задел шрам — старый, белый, от драки в четырнадцать лет, — и сказал: — Я не могу забыть одного человека. — Друга? — спросила Цунаде. — Я не знаю. — Наруто помолчал, подбирая слова. — Мы не были друзьями…или были. Я всё время думал, что мы друзья, пока не понял… — блондин прервал себя. — Мы не были друзьями в обычном смысле. Мы не были… никем. Просто он был. И я был. И когда он ушёл, я понял, что без него не умею дышать. — Он умер? — Нет. Просто ушёл. Не объяснив, не попрощавшись. Исчез. Цунаде кивнула. Её лицо оставалось непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то — узнавание. Как будто она знала это чувство. Как будто она сама когда-то стояла на краю этой же пропасти. — Его зовут Саске, да? — спросила она. Наруто вздрогнул. Имя, произнесённое вслух, ударило по ушам, как пощёчина. Он никогда не называл его здесь. Никому. Ни медсёстрам, ни Гааре, ни санитарам. Он прятал это имя в самой глубокой складке сознания, заворачивал в вату, обматывал колючей проволокой — лишь бы никто не дотронулся, не испортил, не отнял. — Откуда вы знаете? — спросил он хрипло. — Ты говоришь во сне, — сказала Цунаде без тени улыбки. — Дежурные медсёстры слышали. «Саске, не уходи» — примерно так. И ещё много чего. Тебе стоит просить отдельную палату, если ты не хочешь, чтобы твои тайны стали общим достоянием. Наруто почувствовал, как кровь прилила к лицу — и тут же отхлынула, оставив кожу холодной и липкой. Он говорит во сне. Конечно, он говорит во сне. Он всегда говорил во сне, когда Саске снился ему особенно ярко. И теперь какая-то медсестра с блокнотом записывает его полуночные молитвы, а потом они перекочёвывают в карточку, и Цунаде читает их как расписание поездов. — Это не ваше дело, — выдавил он. — Всё, что происходит в моей больнице, — моё дело, — спокойно ответила Цунаде. — Но я спрашиваю не из любопытства. Я спрашиваю, потому что твоя одержимость этим человеком — не симптом твоего расстройства. Твой биполярный синдром — да, это диагноз. А эта… фиксация — это отдельная история. И чтобы тебе помочь, я должна знать, с чем имею дело. — Биполярный синдром? — переспросил Наруто. Он слышал это словосочетание раньше — от прошлых врачей, из бумаг, которые он не хотел читать. Оно всегда казалось ему чужим, приклеенным ярлыком, который не имел отношения к тому, что происходило у него внутри. — Второго типа, — уточнила Цунаде. — Гипомании сменяются глубокими депрессиями. Ты, вероятно, замечал: иногда у тебя бывают периоды, когда ты не спишь по двое суток, полон идей, энергии, начинаешь сотню дел, чувствуешь себя всемогущим. А потом — падение. Ты не можешь встать с кровати, мир теряет цвет, ты думаешь о смерти как об избавлении. Наруто хотел возразить, но слова застряли в горле. Она была права. Она описывала его жизнь последних лет так точно, будто сама в ней жила. — Лекарства сглаживают эти перепады, — продолжала Цунаде. — Но они не убирают причину. Причина — в тебе. В том, как ты устроен. И в том, что ты застрял на человеке, который ушёл. — Я не застрял, — огрызнулся Наруто. — Я просто… я не могу его отпустить. Это разные вещи. — Для психиатра — это одно и то же, — вздохнула Цунаде. Она встала, взяла папку, поправила халат. — Я не буду увеличивать дозу. Пока. Но если приступы повторятся — буду. И тогда ты действительно превратишься в овощ. Поэтому возьми себя в руки, Узумаки. Научись дышать. Научиться не бить стены. И, ради всего святого, перестань шептать его имя по ночам. Пациенты жалуются. Она вышла, оставив дверь приоткрытой. Наруто остался сидеть на кровати, сжимая край простыни так сильно, что побелели костяшки. Саске. Он не мог перестать шептать его имя. Он не мог перестать думать о нём. Он не мог перестать видеть его лицо — чёткое, как фотография, выжженное на внутренней стороне век. Чёрные волосы, падающие на лоб. Тонкие, почти женские ресницы, которые делали его взгляд и острым, и мягким одновременно. Шрам на левом плече — старый, от драки, которую Наруто видел своими глазами. И голос — низкий, с хрипотцой, произносящий его имя: «Наруто». Он помнил всё. Каждую минуту, проведённую рядом. Каждый взгляд, брошенный украдкой. Каждый случай, когда их плечи почти соприкасались, а потом Саске отодвигался — всегда первым, всегда на миллиметр, но этого миллиметра хватало, чтобы между ними снова образовалась пропасть. Каждый…не сейчас.  Они были друзьями. Но они не были друзьями. Они не были врагами. Они были чем-то третьим — не имеющим названия, не поддающимся классификации. Наруто не умел объяснить это даже самому себе. Он просто знал, что когда Саске рядом — мир становится ярче. Воздух становится слаще. Даже боль перестаёт быть болью, превращаясь во что-то острое и желанное, как первый глоток воды после долгой жажды. Наруто не осознавал этого, пока он был рядом. Он был рядом всегда, дал привыкнуть к себе.  А когда Саске ушёл — мир рассыпался. *** Вторая неделя была легче. Наруто научился контролировать дыхание, как советовал Гаара. Глубокий вдох на четыре счёта, задержка на семь, выдох на восемь. Он делал это каждый раз, когда внутри начинало закипать. Когда чей-то голос в коридоре напоминал о том, что Саске больше нет. Когда в столовой кто-то нечаянно ронял ложку, и звук ударял по нервам, как молот по наковальне. Он перестал бить стены. Перестал кричать. Перестал шептать имя по ночам — или научился делать это так тихо, что медсёстры не слышали. Он выходил в холл в личное время, садился на диван рядом с Гаарой и смотрел телевизор с выключенным звуком. Шли старые фильмы, новости, какие-то ток-шоу, в которых люди спорили о том, что совершенно не имело значения. Наруто не всматривался в картинку. Он просто сидел и чувствовал рядом тепло чужого плеча — худого, костлявого, но живого. Гаара читал «Маленького принца». Он так и не продвинулся дальше первой главы — всё перечитывал её снова и снова, как мантру. — Ты когда-нибудь дочитаешь? — спросил его однажды Наруто. — Нет, — ответил Гаара, не поднимая головы. — Если я дочитаю, у меня больше не будет причин открывать эту книгу. Наруто хотел сказать что-то вроде «ты можешь взять другую», но промолчал. Он понял. У Гаары не было причин делать что-либо. Каждая причина, каждая привычка, каждый ритуал — были тонкими нитями, которые удерживали его от падения в ту самую дыру, о которой он говорил. Перечитывание первой главы «Маленького принца» было одной из таких нитей. У Наруто были свои нити — образ Саске, воспоминания о его голосе, надежда, что когда-нибудь они снова встретятся. Хрупкие нити. Но пока они держали. На пятнадцатый день, после обеда, Наруто позвали в комнату для свиданий. Он шёл по коридору в сопровождении санитара — лысого, того самого, который вытирал его кровь после приступа. Санитар шёл в двух шагах позади, не мешая, но и не отвлекаясь. Наруто чувствовал его взгляд на своей спине — профессиональный взгляд человека, который готов к любому рывку. Комната для свиданий была такой же безрадостной, как и всё остальное. Пластиковые столы, прикрученные к полу. Пластиковые стулья. Большое окно с толстым стеклом, за которым виднелся серый, зарешёченный мир. Металлический барьер для медсестры, которая следила за порядком. За одним из столов сидели двое. Наруто узнал их сразу, и сердце сделало кульбит — не от страха, а от странного, почти забытого чувства, похожего на радость. Шикамару Нара — тощий, с вечно взлохмаченными тёмными волосами, собранными в маленький пучок на затылке. Он жевал фильтр незажжённой сигареты и смотрел в окно с видом человека, которого вытащили из тёплой постели в четыре утра. И Суйгецу Ходзуки — высокий, с длинными белыми волосами, зачёсанными назад, одетый в ярко-лиловую футболку с черепом, кто вообще носит яркое в психушку?Он сидел, закинув ногу на ногу, и улыбался своей обычной зубастой улыбкой, которая могла означать что угодно — от «как я рад тебя видеть» до «я сейчас лопну от любопытства». — О, пришёл! — воскликнул Суйгецу, когда Наруто переступил порог. — А мы уж думали, тебя не выпустят. Как ты, брат? Он сделал движение, чтобы встать и обнять, но медсестра за барьером кашлянула, и Суйгецу замер, вспомнив правила. Никаких прикосновений. Руки на столе. Дистанция. — Садись, — сказал Шикамару, не поворачивая головы. Голос у него был сонным, но настороженность сквозила в каждом слоге. Наруто сел напротив. Табуретка была неудобной — слишком низкой, как везде. Он положил руки на пластиковую столешницу. Ссадины на костяшках почти зажили, остались только тонкие розовые полоски — и несколько новых, свежих, от того, что он сжимал кулаки во сне. — Выглядишь хреново, — сказал Шикамару, наконец поворачиваясь. Его тёмные глаза скользнули по лицу Наруто — по синякам под глазами, по впалым щекам, по шрамам на щеках, которые стали заметнее из-за того, что кожа вокруг них посерела и потеряла всякий румянец.  — Спасибо, — буркнул Наруто. — Ты тоже хорош. — Я не в психушке, — парировал Шикамару. — У меня есть оправдание. — Шика, не начинай, — вмешался Суйгецу. Он наклонился вперёд, уперев подбородок в сложенные руки, и уставился на Наруто с маниакальным блеском в глазах. — Слушай, Наруто, мы волновались. Ты пропал на две недели. На звонки не отвечал, на сообщения — тоже. Я думал, ты уехал в Тибет или типа того. — Я в Тибет не уезжал, — сказал Наруто. — Меня привезли сюда. — Добровольно? — спросил Шикамару. — Я не помню. Это была правда. Наруто не помнил момента госпитализации. Последнее, что застряло в памяти — это его собственная квартира, запах кофе, который давно выдохся, и телефон в руке. Он набирал номер — тот самый, который знал наизусть. Набирал и сбрасывал. Набирал и сбрасывал. Набирал… а дальше — провал. Чёрная дыра, в которой не было ни звуков, ни образов, только пустота и далёкий, едва слышный голос, произносящий его имя. — Ты не помнишь? — переспросил Суйгецу, и его улыбка стала меньше, напряжённее. — Вообще ничего? — Ничего, — сказал Наруто. — Помню только квартиру. И телефон. А потом — больница. — Может, ты сам вызвал скорую, — предположил Шикамару. — Или соседи. Не важно. Главное, что ты здесь, и тебя не выписали через три дня, как в прошлый раз. Значит, серьёзно. — Ага, серьёзно, — усмехнулся Наруто без радости. — Мне опять биполярку диагностировали. Официально. Снова я не просто псих, а псих с красивым медицинским термином.  Суйгецу присвистнул. Шикамару только поморщился — то ли от слова «биполярка», то ли от того, как Наруто это сказал. — Ладно, — сказал Шикамару после паузы. — Мы пришли не диагнозы обсуждать. Мы пришли спросить, как ты. И сказать, что если нужно что-то — мы принесем.  — Передайте мне телефон, — сказал Наруто, и в его голосе прозвучала такая тоска, что даже медсестра за барьером подняла голову. — Телефон? — переспросил Суйгецу. — Они забрали его в камеру хранения. Говорят, выдадут, когда я стану стабильным. Но я не знаю, когда это будет. Может, через неделю, может, через месяц. — Ты хочешь ему позвонить? — тихо спросил Шикамару. Имя не было произнесено, но оно повисло в воздухе, тяжёлое и тёплое, как пар над чашкой чая. Наруто почувствовал, как пальцы начинают холодеть — первый признак надвигающегося приступа. Он сделал глубокий вдох. Четыре счёта. Задержал дыхание. Семь. Выдохнул. Восемь. — Да, — сказал он. — Хочу. Суйгецу и Шикамару переглянулись. В этом взгляде было что-то, чего Наруто не мог прочитать — вина? страх? сожаление? — Наруто, — начал Суйгецу осторожно, подбирая слова, что было на него совершенно не похоже. — Ты же знаешь, что он… — Суйгецу, — резко оборвал его Шикамару. Голос его стал жёстким, как стальная проволока. — Что? — Наруто переводил взгляд с одного на другого. Внутри всё сжалось. — Что с ним? Вы знаете, где он? Шикамару бросил на Суйгецу предупреждающий взгляд, затем снова повернулся к Наруто. Его лицо было спокойным — слишком спокойным, чтобы быть искренним. — Ничего мы не знаем, — сказал он. — Мы так же, как и ты, не видели его уже… давно. Суйгецу просто хотел сказать, что звонить бесполезно. Он не берёт трубку. Никому. Наруто сжал кулаки под столом. Ногти впились в заживающие ссадины, и боль была почти приятной — она отрезвляла, не давала сорваться. — Я знаю, что он не берёт, — сказал он тихо. — Но я всё равно хочу попробовать. Может быть, в этот раз… — В этот раз тоже не возьмёт, — отрезал Шикамару. — Сколько можно, Наруто? Ты звонишь ему каждый день уже год. Ты оставляешь сообщения, которые он не слушает. Ты приходишь к нему домой — он не открывает. Ты преследуешь его, по сути. И это не любовь. Это болезнь.  Слова упали на стол, как камни. Наруто смотрел на Шикамару и чувствовал, как внутри поднимается что-то горячее, липкое, опасное — то самое, что заставляло его бить стены. — Не называй это болезнью, — прошипел он. — А как это назвать? — Шикамару не отводил взгляда. — Ты здесь, Наруто. В психушке. В четвёртый раз. И каждый раз причина одна и та же — ты не можешь принять, что он ушёл. Ты сходишь с ума от того, что не можешь его контролировать. — Я не хочу его контролировать! — голос Наруто сорвался на крик. Медсестра за барьером встрепенулась, но не встала. — Я просто хочу знать, почему! Почему он ушёл? Что я сделал не так? Почему он даже не объяснил? — А если он не обязан тебе ничего объяснять? — тихо спросил Шикамару. — Ты забыл, какие у вас были взаимоотношения? Вы были просто друзьями, которые ссорились и даже не сообщали другим — почему.  «…просто друзьями.» Наруто замолчал. В горле застрял ком, который он не мог проглотить. Он смотрел на Шикамару, и в глазах друга не было жестокости — только усталость. Такая же усталость, как у Гаары. Как у Цунаде. Как у всех, кто слишком долго смотрел, как он разрушает себя из-за одного-единственного человека. — Он не обязан, — наконец сказал Наруто, и голос его дрожал. — Я знаю. Он не обязан мне ничего. Но я обязан ему. Я обязан знать, потому что… потому что без этого я не могу жить. Ты понимаешь? Я буквально не могу. Суйгецу, который всё это время молчал и крутил на пальце резинку для волос, вдруг заговорил — тихо, почти шёпотом: — Наруто, я видел его месяц назад. В городе. Он выглядел… нормально. — Суйгецу запнулся. — Он не выглядел как человек, который страдает. Он выглядел как человек, который ушёл и не жалеет. Эти слова ударили больнее, чем любой кулак. Наруто почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он смотрел на Суйгецу, и перед глазами всё плыло — не от лекарств, а от того, что в груди вдруг стало слишком тесно для сердца. — Ты врешь, — сказал он. — Не вру. — Ты врешь! — Наруто стукнул кулаком по столу. Пластик глухо загудел. Медсестра встала, но санитар — тот самый, лысый — уже вошёл в комнату и встал за спиной Наруто, готовый вмешаться. — Наруто, успокойся, — сказал Шикамару. Он не отодвинулся, не испугался. Он смотрел прямо в глаза другу и говорил ровным, спокойным голосом, как с ребёнком. — Дыши. Четыре счёта. Наруто задышал. Вдох. Задержка. Выдох. Вдох. Задержка. Выдох. С каждым циклом ярость отступала, оставляя после себя пустоту — ту самую, которую он знал так хорошо. — Извините, — сказал он, обращаясь ко всем сразу — к Шикамару, к Суйгецу, к медсестре, к санитару. — Я не хотел кричать. — Бывает, — сказал санитар и отошёл на шаг, но не вышел из комнаты. Суйгецу сидел, вжав голову в плечи. Его обычная самоуверенность исчезла, оставив только бледного, напуганного парня, который не знал, что сказать. — Прости, — пробормотал он. — Не надо было. Я не подумал. — Всё нормально, — ответил Наруто, хотя нормально не было ничего. В голове крутилась одна-единственная картинка: Саске, с кем-то другим. Живой. Счастливый. Без него. Он знал, что это возможно. Он знал, что Саске не обязан страдать так же, как страдает он. Но знание и принятие — разные вещи. Знание живёт в голове. Принятие — в сердце. А сердце Наруто было глухим и слепым. Оно не хотело знать. Оно хотело только одного: чтобы Саске вернулся. Оставшееся время свидания прошло в молчании. Шикамару пытался говорить о нейтральных вещах — о погоде, за окном всё так же серо, о работе, у Шикамару новая, скучная, но платят неплохо, о том, что у Суйгецу сломалась машина и он теперь ходит пешком. Наруто кивал, не слушая. Он думал о Саске. Он думал о том дне, когда они встретились впервые. Общий двор, качели, на которых он раскачивался так сильно, что цепь готова была лопнуть. Саске сидел на скамейке с книгой в руках — тонкой, в тёмной обложке, и читал, не поднимая головы. Наруто тогда показалось, что это самый красивый человек, которого он когда-либо видел. Не потому что у Саске были правильные черты лица или чёрные волосы, которые падали на глаза так, что хотелось их убрать. А потому что он читал. Потому что мир вокруг него не существовал. Потому что он был один — и ему было хорошо. Наруто хотел стать его другом, чтобы они были одни — и им вдвоем было хорошо.  Наруто, который никогда не умел быть один, подошёл и сказал: «Что читаешь?» Саске поднял глаза — чёрные, глубокие, как колодцы без дна — и ответил: «Не твоё дело». И улыбнулся. Чуть-чуть, одним уголком губ. Этой улыбки хватило, чтобы Наруто захотел с ним дружить.  Теперь он сидел в психушке, напротив двух друзей, и думал о том, как изменилась его жизнь с того дня. Как он стал одержим, не осознавая этого. Как научился различать настроение Саске по движению бровей. Как запомнил все его привычки — перебирать пальцами край стола, когда волнуется, и прятать руки в карманы, когда врёт. Как однажды, в пьяном угаре, между ними случилось непоправимое. А на следующий день они вели себя так, будто ничего не случилось. И как потом — спустя годы, спустя сотни разговоров, тысяч совместно проведённых часов, — Саске собрал все прошлое, начал отстраняться, а после вовсе исчез. Не оставив записки, не объяснив причин. Просто перестал выходить на связь. Сменил номер. Переехал. Вычеркнул Наруто из своей жизни, как стирают карандашную надпись. Хоть они и виделись, Саске максимально пытался делать вид, что они незнакомы.  «За что?» — спрашивал Наруто у пустоты каждую ночь. Пустота не отвечала. Она только расширялась, заполняя собой всё пространство внутри. — Нам пора, — сказал Шикамару, прерывая его мысли. Наруто поднял голову. Час пролетел незаметно — или, наоборот, растянулся на вечность. Он не знал. — Мы придём ещё, — добавил Суйгецу, уже стоя у двери. — Ты держись там, ладно? Не дай этой… биполярке себя сожрать. — Постараюсь, — сказал Наруто. Они ушли. Дверь закрылась с мягким шипением. Наруто остался сидеть за столом один, глядя на пустые стулья напротив. — Узумаки, вам нужно вернуться в палату, — сказала медсестра из-за барьера. — Сейчас, — ответил он. Он подождал, пока в глазах перестанет щипать, встал и пошёл к выходу. Санитар — лысый, молчаливый — двинулся следом. В палате его ждал потолок с трещинами. Наруто лёг на кровать, уставился в эти трещины и подумал: Без меня. Он живёт. Без меня. И это было хуже, чем любой приступ. Хуже, чем уколы. Хуже, чем стены, в которые он бился головой. Потому что это была правда. И от правды не было лекарства. — Саске, — прошептал он в потолок, зная, что никто не услышит. — Где бы ты ни был… я найду тебя. Я верну тебя. Я знаю, что ты…  За стеной женщина запела колыбельную. Тук-тук-тук — закачалась чья-то кровать. Кардиомонитор пикал мерно, как метроном, отсчитывающий секунды до конца смены. Наруто закрыл глаза и снова увидел его. Чёрные волосы, чёрные глаза, прямой нос, тонкие губы. Саске. Живой. Реальный. Недосягаемый. Он помнил его лицо. Он помнил каждую чёрточку. И это была самая мучительная пытка — помнить того, кто не хочет, чтобы его помнили.