A tree grows on Erid

      Снаружи растут деревья.       Именно так Саймон понимает, что он мёртв и оказался в раю. Он уже несколько минут не отрывается от окна, чувствуя, как глаза щиплет от слёз, но не смеет отвернуться — боится, что видение исчезнет, что оно ненастоящее. Целых пять долбаных деревьев, растущих прямо из земли и травы.       Он рассеянно задаётся вопросом, как это он попал в рай, а не в ад, но решает, что его молитвы и последние мгновения в подлодке (в «Угре») сделали своё дело. Противоположность греху — страдание, и всё такое. Что бы это ни было — он благодарен. Ему бы злиться, и он чувствует, что надо бы, но сил нет. Адреналин борется с дурнотой и желанием просто отрубиться.       Он очнулся около пяти минут назад от сна без сновидений (ещё одно доказательство, что он умер, — ему всегда снятся сны, всегда). Это было ужасно — когда все воспоминания вернулись, а следом пришло осознание, что он находится где угодно, но не там. Его передёргивает при одной мысли о том, чтобы снова проснуться в том тесном, леденящем душу пространстве.       Но здесь всё пахло слишком приятно и было слишком натуральным, чтобы это оказалась подлодка. Поначалу он подумал, что это его нашли и вытащили люди из COI, и напрягся, готовясь к схватке, но потом огляделся и обнаружил, что находится в комнате, которая была, без всякого сомнения, была полна невероятных вещей. Никакого COI.      Ничто здесь не могло быть реальным.        Во-первых, за окнами простирались настоящие пейзажи — каменистые и песчаные, с облаками, небом и настоящим садом, растения прижимались к стеклу. Они были зеленее всего, что он когда-либо видел, а на некоторых даже красовались плоды. Это была самая что ни на есть настоящая планета — но будь это жизнью, подобное было бы немыслимо. Это был такой контраст с привычным ему красным-красным-чёрным-красным, что он не знал, как на это реагировать, — разве что заплакать.       Взору открывался океан — самый настоящий, из воды, — но он поспешно отвёл взгляд. Куда больше его интересовала буйная растительность, к тому же он не желал пробуждать в себе воспоминания о последних мгновениях своей жизни.         А ещё, как ни странно, здесь обнаружилась роботизированная рука, которая задавала ему вопросы и выдёргивала из него трубки. (Боли он почти не ощущал — а где ещё её не чувствуешь, как не в раю?)        Он отвечал — полусонный, потерявший ориентацию в пространстве, — по крайней мере до тех пор, пока ему не протянули стакан самой что ни на есть чистой воды, которая оказалась лучшей из всех, что он когда-либо пробовал. Робот затем убрался на место, но Саймон всё равно поблагодарил его за гостеприимство.      Вместе с отсутствием боли пришло изнурённое оцепенение — почти приятное. Отчасти. Он был уставшим, глаза слипались, но с каждой минутой он всё больше и больше приходил в себя — особенно после того, как из его руки вытащили трубку. Эмоции просеивались сквозь его мозг, словно песок, и это было не тем, что ему ненавистно в этой загробной жизни.         Ещё кое-что: его руки не было. Там, где предплечье должно было соединяться с плечом, — только бинты, никакой конечности. Казалось, он всё ещё едва чувствовал её, но стоило посмотреть или попробовать пошевелить — и ничего. Этого следовало ожидать: он помнил, как оторвал её в свои последние минуты, — она, очевидно, не собиралась переходить с ним «на ту сторону». Но к этому ещё предстояло привыкнуть.        Но ему не стоит волноваться, ведь в загробной жизни всё будет хорошо.         Ещё одна вещь, к которой нужно было привыкнуть, — чистота. На Эдене такое могли позволить себе только богатые. А здесь, в раю, в этой комнате, казалось, что за всем ухаживали. Даже одежда на нём была поношенной, но с любовью — словно к ней прикасалась мать. На нём были серые штаны — мягкие, словно одеяло, без заплаток, дырок и пятен. И рубашка, на которой было что-то нарисовано. Он не совсем понимал, что именно, но она всё равно лучше его старой, замызганной одежды.       Саймон рассеянно трёт ткань между большим и указательным пальцами, глядя в окно, изучая каждую деталь каждого древесного ствола и запечатлевая её в памяти, когда... — Ты очнулся.        Саймон вздрагивает, резко оборачиваясь — с выражением, которое он надеется не слишком испуганным, — и его взору предстаёт ангел. Отец был прав.      Это именно то, как Саймон всегда представлял себе ангела, и в то же время совершенно иное.         Волосы его были светлыми, коротковатыми, с лёгкими завитками на концах. Глаза — серо-голубыми, усталыми за стёклами очков. Он был высоким, долговязым, одетым в толстый свитер и штаны, похожие на те, что носил сам Саймон; кисти его рук нервно переплетались перед собой. Он выглядел ровесником Саймона, может, чуть старше. На щеках его горели два румяных пятнышка, а на шее висела цепочка, соединённая с очками, — и Саймон не мог отвести взгляд.       Лицо ангела было открытым, но выражение его Саймон не мог разобрать. Облегчение? Радость? Тревога? Только через секунду до него доходит: это ожидание. И ещё через секунду — что ангел задал ему вопрос. Мысленно он перемотал плёнку назад, чтобы иметь возможность ответить. — Как ты себя чувствуешь?            Саймон открыл рот — и не смог произнести ни звука, но и закрыть его тоже не смог. Что он чувствовал? Он сам не уверен. Восторг? Вину? Вместо этого он опустил голову — прижимая подбородок к ключице — в жесте приветствия. Как бы ни был он скован и измождён, он хотел, чтобы этот ангел знал: он почтителен и благодарен. Когда он снова поднял взгляд, брови ангела были нахмурены. — Точно. Ты, наверное, меня не понимаешь. Конечно. Эм...   — Нет, нет, я понимаю, — слишком поспешно сказал Саймон. И тут же пожалел об этом. Его охватила лёгкая паника. Возможно, он не должен был понимать? Он вторгается в божественное знание? Слова казались ему тяжёлыми и вязкими во рту — вероятно, потому что он не разговаривал неизвестно сколько времени, — но он был уверен, что его расслышали. Он снова опустил голову под взглядом ангела, осознав, что перебил. — Простите. — Не извиняйся, это... это отличные новости! Ну, отличные — что ты меня понимаешь. Не отличные из-за твоей ситуации. Хорошо, э-э, меня зовут Райланд. Грейс. Райланд Грейс. Райландом меня в основном на Земле называли — обычно здесь меня зовут просто Грейс.       Ангел — Грейс, ну конечно, его фамилия Грейс — настоящая спасительная благодать — трёт затылок. Так вот как здесь работают ангелы? Они живут, умирают и получают новое имя? Саймон теперь тоже ангел?               Грейс заговорил снова, прерывая его мысли: — А твоё?   — Моё... что?       Паранойя возвращается. Как будто он забыл что-то, что нужно было взять с собой. Эдем недостаточно подготовил его к этому, отец недостаточно подготовил. Он мысленно перебирает всё, что может на себе ощупать, но ничего, что могло бы быть…       Ох.         Он медленно, одним большим пальцем стаскивает браслет с запястья, пока тот наконец не сдаётся. Ему следовало догадаться, что Последнее Древо будет важно и здесь. Наверное, поэтому его не отправили в ад — у него было доказательство против этого. У него был фрагмент единственной естественной вещи, оставшейся во вселенной.       Грейс недоумённо следил за его движением, пока Саймон протягивал ему браслет. На коже остался след от того места, где врезался лист, — словно клеймо на скоте. Ладонь коснулась его руки на мимолётное мгновение — Саймон постарался не вздрогнуть, ведь он никого не касался так долго, — а затем исчезла, и Грейс принялся разглядывать браслет. Саймон почувствовал жуткую пустоту без него.       Уголок губ ангела дёргается вверх, пока он разглядывает браслет со всех сторон — будто выискивает что-то, — и на долю секунды Саймону кажется, что он найдёт изъян, что-то, что низвергнет его в ад или обратно в океан крови, и он уже готов извиниться, но ангел просто смотрит на него, моргает и говорит: — Я имел ввиду... Э-э... Твоё имя?    — Ох, — в эту секунду он чувствует себя более чем глупо (разумеется, им нужно знать твоё имя — но откуда им его знать?) и одновременно слегка ошеломлён. Уже много лет никто не утруждал себя тем, чтобы узнать его имя. — Саймон.   — Саймон. Хм... Грейс делает шаг вперёд, и когда Саймон не реагирует (он не знает, что делать, что ему положено делать? Его всегда учили, как избежать попадания в ад, но никогда — что делать, когда ты уже в раю), он протягивает браслет в сторону Саймона. — Знаешь, ты ведёшь себя на удивление спокойно.   — А, — Саймон прочищает горло, отводит взгляд. Ему неловко разговаривать с кем-то лицом к лицу. Он решает сказать прямо: — Люди обычно пугаются, когда узнают, что они... Ну, знаете... умерли?        Звук иглы, соскочившей с пластинки.      Наступает очень долгая пауза — которая, вероятно, длилась всего секунд тридцать, — в течение которой Грейс просто пялится на Саймона. Затем ангельская рука запутывается в ангельских волосах, он делает вдох, выдох. — Прости, эм, что ты сказал? О чёрт. Он что, не должен говорить о смерти? — Я... Эм... Ну... просто.. — он делает неопределённый жест в сторону себя, затем в сторону Грейса. Не понимая, как донести свою мысль, он снова надевает браслет и сжимает руку в свободный кулак. — Загробная жизнь, возможно, отличается от того, что… некоторые люди… ожидают?          — Загробная жизнь? — Грейс снова делает шаг вперёд, затем назад. В его глазах будто загорается понимание. — Господи. Эм. Нет, это не… здесь не…           Разве это не так?        Саймон чувствует, как его руки начинают дрожать, — выражение лица Грейса было не тем, чего он хотел добиться. Его мозг лихорадочно перебирает возможные причины, а он продолжает смотреть на Грейса, ожидая ответа, любого ответа. Его нога начинает отбивать быстрый ритм по полу. Он не мог так рано нарушить покой загробной жизни. Он только что сюда попал, только увидел деревья…   — Саймон, ты не умер. — Слова Грейса звучат осторожно, будто он не хочет напугать Саймона, который резко вскидывает голову. — Это… я имею в виду, да, ты был, честно говоря, в ужасном состоянии, когда прибыл, я и сам не был уверен, выживешь ли ты, но… но… ты не умер. Ты появился на планете Эрид неделю назад.      Слова не доходят до сознания секунду. Или две. Пока наконец не доходят — и тогда это бьёт под дых. Он едва может осмыслить часть про «не умер», не говоря уже про планету. Ему нужно время. На самом деле проходит около полутора минут, прежде чем Саймон может слабо выдавить: — Что?       Это не может быть жизнью, потому что это означало бы, что он каким-то образом попал сюда из подлодки. Сюда — то есть куда-то, где он, блядь, понятия не имеет, потому что это точно не похоже ни на что, к чему он привык, потому что здесь, блядь, есть деревья и океаны, и роботизированные руки.       И это также означает, что он каким-то образом выбрался из подлодки, из океана крови, из хватки угря, из постоянной боли и чудовищной жизни с самим собой. И есть шанс, что это может случиться снова, что это обман, что его отправят обратно, что он снова почувствует ту же боль — и его передёргивает от одной мысли об этом.         Это не имеет никакого смысла, совершенно никакого. Может, они говорят на разных языках? Может, он лжёт. Может, он знает, что Саймон — монстр, Мясник, ужасный человек, и, возможно, он заварит Саймона в ещё более тесную жестянку и сбросит в тот синий океан снаружи.   Как он мог не умереть? Потому что…         Потому что нет, блядь, никакого шанса. Нет другого способа объяснить всё это. Ангел (ангел ли он вообще? Должен быть, иначе как? Он слишком красив) — должно быть, врёт. Должен. Он такой хреновый лжец. Потому что иначе как Саймон здесь оказался? Как он жив? На земле, на планете, с растениями и…         И...       Деревьями.       Как такое могло произойти… это просто, чёрт возьми, невозможно, думает он и резко встаёт. «Тихое вознесение» забрало всё: все планеты, звёзды. — Но деревья... чертовы деревья здесь, это не может быть планетой, это просто, черт возьми, невозможно... — Слушай, Саймон, — говорит Грейс, Райланд, а не ангел, — и его руки подняты так, будто он уже видел подобные истерики раньше (возможно, когда обманывал других людей). Его лицо выражает беспокойство, брови нахмурены, и он сглатывает. — Я не знаю, что, по-твоему, происходит, но, может быть, мы присядем и поговорим?