A tree grows on Erid

      Райланд Грейс всегда считал себя хорошим учителем. Даже отличным — если, конечно, спросить его в хорошем настроении. А потому можно сказать, что он владеет немалым объёмом сведений, неизвестных другим. Можно даже сказать, что именно поэтому его отправили в космос — спасать звёзды.       Даже на Эриде он способен научить кое-чему даже самых матёрых местных учёных — хотя и сам узнаёт от них не меньше, чем они от него. Он для них как живой тезаурус по всем инопланетным явлениям — и наоборот. (Вместе с астрофагами, куда ж без них.)       Он учил их — эридианцев, конечно, не астрофагов — человеческой культуре: религии, истории, всей этой дивной несуразице. Он учил их еде, которую они изредка, но небезуспешно готовили для него. Садоводству — чтобы он мог сам растить себе пищу и разводить деревья из остатков семян с «Аве Марии». Он учил их политике. Объяснял, что такое сексуальность, что такое гендер, даже попытался однажды разобраться в себе — но махнул рукой: это не то, чем ему нужно сейчас заниматься.       Всё, что приходило ему в голову, он объяснял как умел — лучшим из возможных способов, с помощью Рокки и компьютера, заменявших ему переводчиков. Эти упражнения помогли ему и самому овладеть эридианским языком едва ли не в совершенстве. Уже в первые месяцы он осознал: он знает о Земле куда больше, чем когда-либо предполагал. Он испытывал при этом своего рода гордость — потому старался включать в свои уроки, помимо науки, немало знаний о Земле. Однако есть вещи, которых он по-прежнему не знает, — и порой он готов признаться, что совершенно сбит с толку.       Как сейчас. Вода в его большом искусственном водоёме, подражающем земному, плещется багрянцем у самой поверхности, пузырьки вырываются мелкими порывами и с каждой минутой становятся всё больше и больше. Он уже полчаса не может оторвать взгляда — с того самого мгновения, как заметил неладное. На лбу залегла складка. Какого черта?       Вода так себя вести не должна… нет, вода так себя не ведёт. Эридианцы ничего такого не делали, да и не стали бы — Грейс же их не просил. Что-то не так, и ему страшно даже представить, что именно. Грейс стоит на таком расстоянии от воды, на какое ему позволяет любопытство, щурится и пытается разглядеть, что же, чёрт возьми, происходит.       Он видит, как из воды, посреди всего этого багрянца, поднимается чёрный сгусток. Он едва заметно покачивается — будто его волокут по песчаному дну. В этом есть нечто зловещее, осязаемое — и инстинкт самосохранения Грейса срабатывает почти в полную силу.           Он, разумеется, замирает на месте: то ли под влиянием мрачного любопытства, то ли собственной глупости. Странно. Он всегда был из тех, кто спасается бегством.       Волны — всё такие же сильные, как прежде — прибивают мутное красное пятно с чёрными щупальцами всё ближе и ближе к берегу, а пузырьки постепенно сходят на нет. Багряный след, который оно оставляет за собой, поистине ужасен, и он не может не думать о крови.     Он перебирает варианты, пытаясь понять, что именно — или хотя бы в общих чертах — могло это вызвать. Трещины в ксеноните быть не могло: он бы учуял аммиак. Значит, без утечки в воду ничего не могло просочиться. Никаких посторонних химических веществ. Может, эриданская живность пробралась через две дезинфекционные камеры? Маловероятно. Тот сектор купола под строжайшим наблюдением. И на сбой системы тоже не похоже, потому что...      — О боже, о боже...       ...Потому что там тело. Да нет, не тело — волосы. Чёрный, спутанный клубок волос. Волосы, прикреплённые к телу, которое всё-таки тело. Человеческое тело. Мёртвое человеческое тело. О, это плохо. Очень плохо.       Или хорошо. Это хорошо? Ещё один человек? Человек ли это? Его рассудок требует вопроса: каким образом. Каким образом кто-то сюда пробрался. Как человек добрался с Земли до Эрид, как он оказался внутри купола, как он оказался в воде?       Но всё остальное существо в нём впилось взглядом в кровь. Металлический запах жжёт ноздри. Это ведь кровь, верно? Потому что — особенно если перед ним человек — иным оно быть просто не может. Вот только её слишком много.      Крови так много, она растекается лужами и пропитывает песок под телом. Под телом, которое здесь. Под человеческим телом, которое каким-то образом здесь оказалось. Если его всё это время омывало водой, откуда столько крови?           Его тошнит. Мог бы и вырвать, если бы захотел по-настоящему — но не может. Потому что перед ним тело. И он не знает, как оно здесь оказалось.      Это галлюцинация? Вот оно что. Без общения с людьми он пробыл так долго, что спятил. Или, может, кислорода в его отсеке слишком мало, или слишком много, или ещё что — и он выдумал этого… человека. Правда, смутно припоминается статья: человеческий мозг не способен выдумать лицо, которого никогда не видел. Чтобы галлюцинировать кого-то, надо его знать.      …Знает ли он этого человека?       Перед ним взрослый человек: темные волосы, пропитанные кровью (как, впрочем, и всё остальное тело), лицом в песок, тело скорчено в позе, напоминающей мёртвого жука. Грейс видит одну руку — вторая либо вывернута под неестественным углом, либо её просто нет. Тело целиком, полностью залито кровью, и от её запаха Грейса мутит. Даже если бы он знал этого человека, под слоем крови всё равно ничего не разглядеть.   Всё это похоже на какую-то больную шутку. Человеческая фигура из ксенонита, покрытая жидкостью, которая, как они надеялись, будет похожа на океан. Но эридианцы ни за что бы так не поступили. Никогда. Они знают, что так нельзя. Ведь правда?       А затем тело пошевелилось — дёргается, будто рефлекторно, — и Грейс чуть не выпрыгнул из собственной шкуры. Адреналин обрушился на него, точно рояль или, быть может, наковальня, и руки задрожали от переизбытка противоречивых чувств.      Значит, оно живое. Это меняет абсолютно всю ситуацию. Перед ним было не мёртвое тело, каким-то неведомым образом оказавшееся в искусственных волнах его вольера, а живой, дышащий человек. Он взглянул на кровь снова — уже в ином свете, в свете того, что она принадлежала тому, кто пока ещё жив и потерял это поистине чудовищное количество крови, — и с трудом подавил подкатившую к горлу желчь. Что нужно пережить, чтобы получить такие раны? Что с этим человеком стряслось?       Грейс не способен пошевелиться. Он замер, объятый ужасом, растерянностью и страхом — таким сильным страхом, — и стоит абсолютно неподвижно, выпрямив спину, словно тело в любую секунду может на него наброситься, пока не слышит знакомый скрежет ксенонита по песку и музыкальные аккорды. Рокки. Слава небесам. — Грейс, всё в порядке, вопрос? Опасности нет? Рокки слышал шум...           Грейс понимает, что последние несколько минут он кричал. Очень громко. Что, в общем-то, логично, но он был почти уверен, что запомнил бы подобное. Судя по всему, прямо сейчас он вообще многого не может запомнить — например, каким образом человеческое существо способно внезапно оказаться в герметичном пространстве, посреди искусственного океана, в одиннадцати световых годах от Земли. Он собирается показать тело Рокки, но эридианец уже сам его заметил — судя по тому, как он замер на месте и вытянул одну из передних конечностей. — Что это? Вопрос. — в дрожащем голосе Рокки слышатся нотки ужаса и, возможно, паники. Грейс всецело с ним согласен. Он отдал бы всё на свете за возможность объяснить происходящее. Но раз Рокки тоже это видит…            Грейс осторожно делает шаг вперёд — будто пробуя метафорическую воду на предмет «не нападёт ли эта штука на меня», — и снова делает шаг. По его коже бегут мурашки, когда он оказывается в десяти футах от тела, скорчившегося на берегу, а затем и в девяти. Чем ближе он подходит, тем отчётливее слышится дыхание — грудная клетка вздымается и опускается неровно, словно во сне. — Это... э-э... человек? Кажется? — он пропускает мимо ушей бесчисленные панические вопросы Рокки и вместо этого сосредотачивается на том, чтобы удержаться на ногах и не потерять сознание, пока подходит ближе.       Он останавливается в футе от тела на траве и приседает, чтобы оказаться с ним на одном уровне. Господи. Вблизи всё выглядит ещё кошмарнее. Мало того, что тело залито немыслимым количеством крови — этот человек, похоже, всё ещё активно истекает ею. Обильно. Настолько обильно, что…     С такой кровопотерей, плюс время, проведённое в воде… он может не выжить. Чёрт возьми, Грейс уже удивлён, что тот ещё дышит.                 Он может не выжить.      Рокки, должно быть, пришёл к тому же выводу, потому что его шар катается по песку взад-вперёд — словно он мерит шагами пространство, — а его трели становятся всё выше и выше: — Доставить человека к роботу. Доставить человека к роботу.       Грейс понимает — где-то на грани сознания, — что речь об Армандо. А ещё в промежутках между паническими распоряжениями голос Рокки звучит так, будто он зовёт Адриан — на подмогу.      Грейс просто берёт человека на руки — первый человеческий контакт за десять лет, он не может сдержать дрожи, — а этот парень истекает кровью, без руки и почти наверняка умирает. И Грейс просто напрягает свою бедную старую спину, чтобы поднять его.       Он осознаёт, что плачет, только когда его слеза падает на лицо этого человека. Он не удивлён. Не только потому, что вся эта ситуация сама по себе травматична, но и потому, что он не прикасался к живому существу с тех пор, как Рокки спас ему жизнь несколько лет назад. Его пальцы сжимаются там, где они упираются в колено человека, — он снова пытается осознать реальность происходящего. Вся тяжесть ситуации, вероятно, ещё не обрушилась на него, но то, как гулко стучит его пульс, определённо говорит о том, что часть этого он уже ощущает.       Пока он внезапно не понимает, что поднимать тело было плохой идеей — а может, и самой лучшей, — потому что оно содрогается, а рука дёргается.            Он, по глупости, роняет тело с той высоты, где его руки зависли в футе от земли. Из человека под ним вырывается низкий стон. Рот открывается — и его выворачивает наизнанку: кашель, хрипы, спазмы, — пока он не сворачивается набок и из его рта не извергается содержимое желудка, смешанное с кровью. Это отвратительно, но это доказывает, что он жив. А любой признак жизни — хороший признак. — Э-э... Эм... — выдаёт он в отчаянной попытке заговорить, и тут пара тёмных глаз вскидывается и встречается с его взглядом. Они налиты кровью — чего и следовало ожидать, — едва приоткрыты, но когда они фокусируются на Грейсе, они чуть заметно расширяются.       И он готов поклясться, что видит слёзы — такие же, как у него.       Рот открывается — в уголках всё ещё запеклась кровь, — но всё, что вырывается наружу, — это хриплый, полный боли звук. Грейса накрывает волна облегчения. Облегчения от того, что этот человек жив и достаточно здоров, чтобы очнуться; что его рвотный рефлекс — или хотя бы пищеварительная система — работает достаточно, чтобы его вырвало; что он, похоже, действительно, несомненно, человек.    Он собирается снова попытаться заговорить — на этот раз, возможно, чем-то иным, кроме «э-э», — как тело снова содрогается и оседает на песок, на его ноги. Рокки давит своим ксенитовым шаром ему в спину, издавая нетерпеливое стрекотание и браня Грейса за то, что он не доставляет человека к роботу. Всё, что ему остаётся, — это поднять человека, перепачкаться в его крови, размазывая её повсюду, и доставить его к Армандо так быстро, как только позволят ноги.