«Две стороны одного реверса»

Холод, признающий холод бил отовсюду, казалось что он пробивает вместе с плотью и мысли, те самые мысли которые проносились вечным хороводом вокруг. Следом за холодом пришел страх, ужасающий до каждой клеточки естества, пробивающий разум выводя его на панику и боль. Боль... вечный спутник человека, нет числа и предела разновидности боли, которую может перенести и нанести человек, но ничто и никогда не выбьет из человека крика пронзительней и страшнее ,чем крик первого рождения, первого прибытия в этот мир полный боли и...любви. Такой крик впервые прошёлся по стенам дома одного семейства с очень известной фамилией, Грейрат. Именно их дом озарила радость и крик рождения...с благословения судьбы двоих сыновей. Первые минуты рождения были неясными, глаза бегали вокруг происходящего, от лица молодой но уставшей блондинки до строящего рожи русого мужика. От балок деревянной крыши до давно свитой тонкой линией паучьей сеточки. Буквально за доли секунды до наступления осознания и боли, поворот глаз на несколько сантиметров открыл ещё одну неожиданность. Ещё один красный комочек с граммом волос на голове и выпученными зелёными глазами смотрели на другой такой же пучок но с голубыми глазами, буквально доли секунды, после чего глаза смотрящего закрылись...погружая разум в объятия теплого сна . Дальше была только тьма, переменчивая, редкая, которая с каждым открытием век становилась всё реже и реже. И вот в очередное открытие век, приветственный свет вернул уснувшие воспоминания, сознание и голос. В голове маленького Модэуса Грейрата раздался голос, который он не слышал очень давно, так давно что он казался ему уже чужим, таким далёким и непонятным , что от такой мозговой активности, мозги затрещали внутри маленькой черепушки, пробивая глубину сознания и вспоминая свой, голос. Стоя на крыльце дома и смотря в заснеженную даль, в голове маленького Модэуса пронеслась эхом мысль: -Как же красиво... Нежно и расслаблено произнёс он про себя, но не заметив ничего странного Модэус продолжил стоять на крыльце наблюдая за зимой. На Модэусе была плотная зимняя курточка из рыжей лисьей шкуры. Старая, пахнущая пылью, мехом и чердаком. Пол а так звали отца семейства , нашёл её среди какого-то хлама, когда в очередной раз полез наверх «навести порядок» и в итоге только начихался, поругался с паутиной и вытащил вниз половину забытых вещей. Курточка была Модэусу велика. Рукава закрывали пальцы почти до самых ногтей, воротник колол подбородок, а капюшон всё время съезжал на глаза. Но ему нравилось. Очень. В ней он чувствовал себя не просто ребёнком, которого вывели на улицу, а кем-то вроде маленького охотника или странника. Перед ним был двор. И снег. Свежий, ещё не истоптанный. Он лежал на земле ровно и мягко, будто кто-то за ночь укрыл весь двор огромным белым одеялом. На заборе выросли круглые снежные шапки. Ветки деревьев прогнулись под плотной насыпи снега и тихо дрожали от ветра. Где-то за домом фыркнула лошадь, потом заскрипела доска, а из трубы поднимался дым — густой, серый, тёплый на вид. Пахло дровами, золой и чем-то домашним. Модэус вдохнул поглубже. Холод тут же обжёг нос. — Кх… — он втянул голову в плечи и сморщился. За спиной послышался смешок. — Замёрз, герой? Пол стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку. Рубаха на нём была расстёгнута у шеи, поверх — старая меховая безрукавка. Волосы растрёпаны, лицо довольное, будто это он лично победил зиму и теперь позволил ей немного полежать во дворе. Модэус повернулся к нему и хотел ответить. «Я не замёрз». Фраза сразу появилась в голове. "Я не замёрз" Но пробежала она в голове на чистом русском. Модэус моргнул. Слово на местном языке тоже где-то было. Он знал его. Говорил уже много раз. Но сейчас оно будто зацепилось за что-то внутри и не хотело выходить. Пол приподнял бровь. — Эй? Ты чего завис? Язык к снегу примёрз? Модэус нахмурился. Ему вдруг стало не по себе. Не страшно, нет. Просто тревожно. Будто он шёл по знакомой комнате и внезапно понял, что пол под ногами чуть-чуть не там, где должен быть. В памяти всплыл Каракол. Снег у обочин. Серый вечер. Провода над улицей. Синева огромного озера среди гор. Голоса на русском и кыргызском. Холодный воздух с ледяных гор и свежий бриз с ароматом лесов. Магазины, мокрые следы ботинок, машины, Знойная летняя жара. И его собственный голос. Взрослый, Уставший, Настоящий. «Как же красиво…» Мысль прозвучала так ясно, что Модэус испугался. Не самой мысли — себя. Того, что прошлое оказалось не где-то далеко, не за закрытой дверью, а прямо здесь. Пол что-то сказал ещё, но Модэус не сразу понял смысл. Звуки дошли, а слова будто рассыпались. Он сжал пальцами широкие рукава куртки. — Я… — тихо начал он. И замолчал. Пол уже не улыбался так уверенно. — Модэус? Из дома пахнуло теплом. Дверь открылась шире, и на пороге появилась Зенит. В руках у неё было полотенце, а волосы собраны кое-как в пучок, несколько светлых прядей выбились у висков. Вид у неё был усталый, домашний, немного встревоженный. — Что случилось? — она сразу посмотрела на сына. — Он опять без шапки? — В шапке он был похож на гриб, — сказал Пол, поднимая руки. — Я не смог смотреть на это спокойно. — Пол. Он тут же сделал невинное лицо. — Всё, понял. Шапка — святое. Зенит подошла к Модэусу, присела перед ним прямо на холодные доски крыльца и взяла его лицо в ладони. Пальцы у неё были тёплые. Пахли тестом, мылом и травяным отваром. — Моди, милый, ты замёрз? Моди. Она всегда так звала его, когда говорила мягче обычного. Когда не хотела пугать. Когда он болел. Когда ночью просыпался и долго не мог успокоиться. Он посмотрел ей в глаза. И заставил себя слушать не русский голос в голове, не далёкие улицы Каракола, не старую память, а её. Моди, Милый, Замёрз? Он медленно выдохнул. — Н-нет… — выдавил он наконец на языке этого мира. Слово вышло неровно, но всё же вышло. — Просто… красиво. Зенит улыбнулась. — Красиво, да? Модэус кивнул. Пол довольно хмыкнул за её спиной. — Видишь? У парня вкус. Весь в меня. — В тебя он только куртку утащил, — сухо сказала Зенит. — Это называется наследование! Ха-ха! — Это называется «Пол опять не убрал вещи на место» Из дома донёсся звон посуды, а потом голос Лилии: — Госпожа Зенит, каша начинает пригорать. — Ох! — Зенит поднялась. — Моди, быстро в дом. Иначе нос отморозишь. Пол наклонился к сыну и заговорщицки прошептал: — Не переживай. Если нос отвалится, я научу тебя драться без носа. — Пол! — Молчу-молчу. Модэус тихо фыркнул. Смех получился коротким, неловким, но настоящим. И от него стало чуть легче. В доме было шумно по-семейному. Потрескивали поленья в печи, где-то поскрипывала половица, Лилия переставляла миски на стол, а Руди за стеной что-то бормотал над книгой. В воздухе стоял запах каши, молока, дыма и мокрой шерсти — кажется, Пол опять натаскал снег на сапогах. Зенит усадила Модэуса ближе к печи, стянула с него куртку и принялась растирать ему руки. — Ледяные! Ну кто так стоит на улице? — Герои, — важно сказал Пол, проходя мимо. — Ещё одно слово, и герой пойдёт чистить снег. Пол сразу сделал вид, что очень занят хлебом. Модэус сидел на скамейке и смотрел на свои руки в ладонях матери. Маленькие пальцы. Детская кожа. Короткие ногти. Чужие — и уже почти родные. Именно это иногда било сильнее всего. Не магия, не новый мир, не странные имена. А такие мелочи. Чашку приходилось держать двумя руками. Голос иногда срывался на детское пищание. Зенит могла легко поднять его, усадить к себе на колени, укрыть передником, и часть его не сопротивлялась. Хуже того — часть его этого хотела. Быть просто любимым, нужным и уязвимым. Не вспоминать каждый раз, что когда-то он был другим. Руди сидел у стола, поджав под себя ноги. Перед ним лежала книга магии, но читал он не очень старательно. Модэус поймал его взгляд. Брат смотрел внимательно. Слишком внимательно для обычного ребёнка. В зелёных глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. Модэус первым отвёл взгляд. Лилия поставила перед ним миску. — Осторожно. Горячее. Модэус машинально хотел сказать: «Спасибо». Русское слово уже было на языке. Он замер. Потом упрямо произнёс местное: — Благодарю. Лилия чуть удивилась такой серьёзности, но кивнула. — Кушайте, молодой господин. «Молодой господин». Модэус едва не поморщился. В Караколе за такое обращение его бы, наверное, засмеяли. Там не называли обычных парней господами. Там всё было проще. Грубее и Ближе. Он взял ложку. Каша была густая, сладковатая, с маслом. Пар поднимался от неё мягкими клубами. Первая ложка обожгла язык, и Модэус тихо зашипел. — Горячо? — тут же спросила Зенит. — Все хорошо... — пробормотал он. И опять споткнулся внутри. Слово прозвучало почти правильно, но русский голос тут же повторил за ним: «все хорошо...». Модэус нахмурился. Так дело не пойдёт. Весь день он слушал. Слушал, как Пол у двери ругается на снег, который сам же занёс в дом. Как Зенит напевает что-то под нос, замешивая тесто. Песня была простая, без красивых завитков, но от неё в комнате становилось спокойнее. Как Лилия говорит коротко и по делу: — Дрова у стены. — Вода остыла. — Руди, не трогайте мокрыми руками. — Модэус, рукав в каше. Как Руди бормочет над книгой, иногда так серьёзно, будто не читает, а ведёт переговоры с древним врагом. Модэус повторял слова про себя. Дверь, Окно, Снег, Тепло, Мама, Отец, Брат, Дом. Иногда рядом сразу всплывало русское слово. Иногда оно даже казалось правильнее, сильнее и ближе. Но Модэус не злился. Просто повторял снова. На местном. Медленно и Упрямо. К вечеру стало легче. Не так, что всё прошло и стало хорошо. Скорее как с холодной водой: сначала режет кожу, потом тело привыкает, и уже можно дышать ровнее. За окнами рано стемнело. Снег больше не падал, но двор всё равно светился бледным холодным светом. Печь гудела тихо, словно большое сонное животное. Пол сидел на полу и чинил ремень от ножен с таким видом, будто занимался великим ремеслом. Зенит штопала детскую одежду. Лилия раскладывала сухие травы по мешочкам. Руди листал книгу и делал вид, что семейная суета его совсем не касается. Модэус устроился у окна. На стекле наросли морозные узоры — тонкие белые линии, похожие на траву, ветки и дороги сразу. Он коснулся их пальцем. Холод тут же укусил кожу. — Моди, не лижи окно, — не поднимая глаз, сказал Пол. — Я не собирался! Слова вылетели быстро. Правильно. На языке этого мира. Модэус сам удивился. Пол поднял голову и ухмыльнулся. — Ага. Все так говорят. А потом язык примерзает, и приходится спасать героя. Зенит тихо рассмеялась. Руди фыркнул в книгу. Лилия позволила себе едва заметную улыбку. А Модэус застыл. Он сказал это просто, Без поиска слова. Без внутренней задержки. Глупая мелочь и Одна фраза. Но почему-то от неё защипало в глазах. Он отвернулся к окну, будто снова рассматривает узоры. — Моди? — мягко позвала Зенит. Конечно, она заметила. — Всё нормально, — быстро сказал он. И опять правильно. Только голос дрогнул. Зенит отложила шитьё, подошла и села рядом. Скамья под ней тихо скрипнула. Она ничего не стала выспрашивать. Просто обняла его одной рукой и притянула к себе. Модэус уткнулся щекой в её платье у груди. От ткани пахло молоком, мукой и домом. — Бывают дни, когда внутри слишком тесно от мыслей, — сказала она негромко. Модэус замер. Руди перестал листать книгу. Пол тоже притих, хотя обычно тишина давалась ему хуже, чем тренировка с мечом. — Это пройдёт? — спросил Модэус. Он и сам не понял, о чём именно спрашивает. О языке? О памяти? О Караколе? О том, что он до сих пор не знал, кем ему быть? Зенит погладила его по волосам. — Не знаю, — честно сказала она. — Но легче точно станет. Особенно если не держать всё одному. Модэус закрыл глаза. В голове снова прозвучало по-русски: «Не держать всё одному». А потом рядом легли слова этого мира. Уже не такие чужие, как утром. Вопрос о себе, не давал мыслям покоя, "кто я?" Тот парень из Каракола, который умер и очнулся в другом мире. Или Модэус Грейрат, маленький мальчик в лисьей куртке, который боялся забыть прошлую жизнь и одновременно всё сильнее цеплялся за новую. Может, и то и другое. За окном ветер провёл по стене дома, и с крыши мягко съехал пласт снега. Печь щёлкнула угольком. Пол кашлянул, явно не зная, куда девать неловкость. — Ну… раз уж вечер такой серьёзный, — пробормотал он, — кто завтра хочет лепить снежную крепость? Руди медленно поднял глаза. — Зачем? Пол посмотрел на него с искренним ужасом. — Что значит «зачем»? Чтобы потом героически её разрушить! — Это нерационально, — серьёзно сказал Руди. Пол повернулся к Зенит. — Он точно мой сын? — Когда ломает мебель — твой, — ответила она. Модэус не выдержал и рассмеялся. Сначала тихо, потом громче. Смех вышел неровным, немного детским, но тёплым. Руди посмотрел на него, помолчал пару секунд и тоже усмехнулся. Пол победно поднял палец, будто выиграл спор со всем миром. Зенит улыбнулась, и в комнате от этой улыбки стало будто светлее. В ту ночь Модэус уснул спокойно. За стенами дома была холодная зима, а внутри потрескивала печь , пахло хлебом и дымом, Зенит поправляла одеяло, Пол ворчал где-то внизу, Лилия закрывала ставни, а рядом, в той же комнате, ровно дышал Руди. И язык этого мира уже не звучал чужим шумом. Он становился голосом дома. Жизнь маленького Модэуса Грейрата, только началась, а впереди его ждёт первое пятилетие. До первого пятилетия братьев : 3 года и 4 месяца.