Контракт на похищение

Сынмин лежал на диване и смотрел в потолок. Живот его был круглым и твёрдым, как маленький мяч. Он съел слишком много — сначала обед, потом добавку, потом полтарелки Чонина, а следом ещё и десерт, который врач строго запретил. Теперь он расплачивался за свою жадность полным отсутствием желания шевелиться. — Я умру, — простонал он. — Прямо здесь, на этом диване. — Не умрёшь, — ответил Чонин из кухни, где мыл посуду. — Но урок усвоишь. — Я съел целого слона, — продолжал стонать Сынмин. — Слона в сметане. Мне нужно три дня, чтобы переварить. — Тебе нужно просто пошевелиться. Встань, пройдись. — Не могу. Ноги отказали. Руки тоже. Я превратился в овощ. Чонин вытер руки, вышел из кухни, сел в кресло напротив. Смотрел на распластанное тело, которое занимало полдивана, и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое и щемящее. Такой простой, такой человеческий момент — объевшийся парень, который не может встать, и комната, залитая вечерним солнцем. Ни выстрелов, ни криков, ни крови. — Ты похож на тюленя, — заметил Чонин. — Спасибо за комплимент. — Это не комплимент. Тюлени жирные. — Вы меня обижаете, — Сынмин притворно нахмурился, но в глазах плясали смешинки. — Я обиженный и сытый тюлень. Не разговаривайте со мной. Чонин усмехнулся и замолчал. Но молчание было недолгим — он смотрел на Сынмина, на его светлые волосы, разметавшиеся по подушке, на прикрытые глаза, на руку, которая безвольно свесилась с дивана, и думал о своём. «Расписаться». Мысль пришла не сегодня и не вчера. Она зрела в нём все эти дни — с тех пор, как они переехали в дом у моря, с тех пор, как Сынмин впервые назвал его просто по имени без «сси», с тех пор, как они начали спать в обнимку. Чонин не был романтиком. Он никогда не думал о браке — ни с женщинами, ни с мужчинами. Это казалось ему лишней формальностью, бумажкой, которая ничего не меняет. Но сейчас он хотел эту бумажку. Хотел, чтобы Сынмин носил его фамилию. Хотел смотреть на кольцо на его пальце и знать, что этот человек — его. Навсегда. Официально. Так, чтобы никто не мог отнять. «Но как ему сказать? — размышлял Чонин. — Что я, киллер, предлагаю жениться парню, которого похитил? Это звучит как бред сумасшедшего. Он подумает, что я издеваюсь. Или испугается. Или...» Он не знал, как подойти к этому разговору. Не умел говорить красиво — только рублеными фразами и приказами. А здесь нужно было нечто другое. Нежность, которой в нём почти не осталось после всех лет насилия. «Момент, — подумал он. — Нужно поймать момент. Когда он улыбается. Когда не болит. Когда я посмотрю на него и пойму: сейчас». Но момент всё не приходил. Сынмин то болел, то грустил, то слишком уставал. А сейчас он лежал на диване, распухший от еды, и Чонин понимал: вот он, момент. Самый обычный, непарадный, некиношный. Просто два человека — один с пулевым ранением, второй с разошедшимися швами — сидят в маленьком доме у моря, и один из них хочет сделать другому предложение. — Сынмин, — позвал он. — М-м-м? — Сынмин приоткрыл один глаз. Чонин сглотнул. Слова застряли в горле. — Ничего. Завтра меньше ешь. Сынмин вздохнул и снова закрыл глаза. А Чонин смотрел на него и думал: «Подожду ещё немного. Он ещё не полностью здоров. Пусть наберётся сил». Но в кармане его куртки уже лежало маленькое кольцо — простое, серебряное, без камней. Он купил его в ювелирной лавке, когда ездил в город за продуктами. Продавщица спросила, для кого. Чонин ответил: «Для того, кого люблю». И покраснел впервые за двадцать лет. Сынмин на диване засопел — он начал засыпать, объевшийся и счастливый. Чонин встал, накрыл его пледом, убрал прядь волос со лба. Наклонился и поцеловал в лоб — осторожно, чтобы не разбудить. — Скоро, — прошептал он. — Я всё сделаю. Только наберись сил. За окном шумело море. На диване спал человек, который когда-то был его пленником, а теперь стал всем. И Чонин знал: он скажет эти слова. Может быть, не сегодня. Может быть, не завтра. Но обязательно. Потому что жить без этого он больше не мог.