Контракт на похищение

Сознание возвращалось кусками. Сначала — звуки: монотонный писк кардиомонитора, приглушённые голоса, шарканье тапочек по линолеуму. Потом — запахи: антисептик, перекись водорода, что-то лекарственное, тошнотворно-сладкое. И наконец — боль. Огромная, пульсирующая, расползающаяся от живота по всему телу. Чонин открыл глаза. Белый потолок. Белые стены. Белая простыня на груди. Капельница в правой руке, бинты на левой — там, где Хёнджун раздавил пальцы. Живот перетянут тугими повязками, под которыми чувствовались швы. Больница. Он в больнице. Чонин попытался сесть — и чуть не закричал. Внутри что-то рвануло, заныло, закололо. Он упал обратно на подушку, тяжело дыша. На лбу выступил холодный пот. — Не двигайтесь, — раздался спокойный голос. — Швы разойдутся. Чонин повернул голову. В кресле у окна сидел пожилой мужчина в белом халате — тот самый врач, который приезжал к нему в дом, когда у Сынмина болел живот. Старый, усталый, с неизменным медицинским чемоданчиком. — Вы? — прохрипел Чонин. Голос сел, горло пересохло. — Я, — кивнул врач. — И вы везучий, как чёрт. Пуля прошла навылет, но задела кишечник. Было обильное внутреннее кровотечение. Я делал операцию шесть часов. Думал, не вытяну. — Как я здесь оказался? — Какой-то лесник нашёл вас утром возле пепелища. Вы были без сознания, в крови, обгоревший. Он вызвал скорую, но в местной больнице вам не смогли помочь — слишком сложный случай. Вас хотели везти в Сеул, но я случайно услышал по рации описание. Понял, кто это. И попросил перевезти ко мне в частную клинику. За свои деньги, кстати. Я не благотворительность. Чонин закрыл глаза. Память возвращалась урывками: выстрел, боль, Сынмин кричит, огонь. — Где Сынмин? — спросил он, снова пытаясь приподняться. Врач жестом остановил его. — Парня не было рядом. Когда вас привезли, вы были один. И бредили. Всё звали какое-то имя. Сынмин. — Его забрали, — Чонин сжал кулак здоровой руки. Костяшки побелели. — Джунхан. Заказчик. Он хотел отобрать его обратно. Врач помолчал, потом спросил: — И что вы собираетесь делать? Вы едва живы. Лежать вам минимум две недели, а лучше месяц. О каком возвращении парня может идти речь? Чонин не ответил. Он смотрел в потолок и считал секунды. Сынмин сейчас там, в квартире Джунхана. Один. Напуганный. Может быть, его уже бьют. Или хуже. — Телефон, — сказал Чонин. — Где мой телефон? — Сгорел. Вместе с домом и всеми вашими вещами. У вас ничего нет. Только больничная пижама. Чонин выругался сквозь зубы. Восемь миллионов вон, документы, оружие, связи — всё превратилось в пепел. Остался только он сам — подбитый, беспомощный, в чужой клинике. — Мне нужен телефон, — повторил он. — Хотя бы позвонить. Врач вздохнул, достал из кармана старый кнопочный аппарат, положил на тумбочку. — Один звонок. И потом вы отдыхаете. Иначе выпишу счёт и уйду. Чонин взял трубку дрожащими пальцами. Набрал единственный номер, который помнил наизусть — не свой, не Джунхана. Старый кореш, который работал в разведке, а теперь сидел на пенсии и помогал за деньги тем, кто умел платить. — Ёнсук? — сказал Чонин в трубку, когда на том конце ответили. — Это Чонин. Я в беде. — Что случилось? — спросил низкий голос. — Меня подстрелили, дом сожгли, украли человека. Мне нужно найти его и вытащить. Поможешь? — Оплата? — Тройная. Как только встану на ноги. Ёнсук помолчал. Потом сказал: — Скинь координаты больницы. Я приеду через два дня. К тому времени соберу информацию. А ты пока лечись. Живым ты мне нужнее. Чонин сбросил звонок, отдал телефон врачу. Откинулся на подушки, чувствуя, как силы покидают его. — Вы правда думаете, что сможете ему помочь? — спросил врач, пряча аппарат. — Вы сами чуть не умерли. — Я не умру, — ответил Чонин. — Пока он там, я не имею права умирать. Врач покачал головой, проверил капельницу, поправил повязки. — Через час медсестра принесёт обезболивающее. Постарайтесь спать. — Не могу. — Придётся. Организм сам возьмёт своё. Доктор вышел. Чонин остался один в белой комнате, пахнущей лекарствами и стерилизацией. Он смотрел в окно на серое небо и думал о Сынмине. «Держись, — мысленно шептал он. — Я приду. Даже если придётся ползти. Даже если буду истекать кровью. Я приду и вытащу тебя. Обещаю». За окном пошёл дождь. Капли стучали по стеклу, как чей-то отчаянный пульс. Чонин закрыл глаза и провалился в тяжёлый сон без сновидений, полный боли и темноты. А в городе, в чужой квартире, Сынмин сидел на полу в углу комнаты, обхватив колени, и слушал, как за стеной смеётся Джунхан — холодно, жестоко, предвкушая. Тем временем в квартире Джунхана. Сынмин очнулся на холодном полу. Голова гудела — кто-то сильно ударил его по затылку, когда тащили к машине. Он попытался приподняться, но руки были связаны за спиной пластиковыми стяжками. Ноги свободны, но толку от этого — дверь заперта, окна забраны решётками. Комната была знакома до тошноты. Спальня, в которой он провёл три года ада. Бежевые обои, которые он сам клеил. Шкаф, куда его иногда запирали. Кровать, на которой Джунхан делал с ним что хотел. Запах одеколона — тяжёлый, приторный, душащий. — Очнулся, голубок? — раздался голос из полутьмы. Джунхан сидел в кресле у окна, поигрывая зажигалкой. Он был трезв, но глаза — мутные, бешеные, с красными прожилками. Не спал несколько дней. Дёрганый, как наркоман, который давно не получил дозу. Сынмин сжался в комок, инстинктивно прижимаясь к стене. — Не надо... — прошептал он. — Не надо? — Джунхан рассмеялся — сухо, отрывисто. — Ты сбежал от меня, жил с каким-то киллером, трахался с ним, наверное, а теперь говоришь «не надо»? Ты моя вещь, Сынмин. Моя. И вещи не сбегают. Он встал, медленно подошёл. Сынмин попытался отползти, но упёрся спиной в стену. Негде было укрыться. — Я не сбегал, — сказал он дрожащим голосом. — Меня похитили. Ты сам заказал похищение. — Врёшь. — Твой киллер — Чонин. Он сам мне всё рассказал. Ты заплатил ему миллион вон, чтобы он меня украл и напугал. А потом хотел, чтобы я вернулся к тебе, сломленный. Джунхан замер на секунду. В его глазах промелькнуло что-то — страх? Злость? Но он быстро взял себя в руки. — Допустим, — сказал он холодно. — Но ты не должен был об этом узнать. И ты не должен был ему нравиться. Он мой человек — или был. Я плачу, а он делает. А он... он украл моё. И теперь я забрал своё обратно. Джунхан наклонился, схватил Сынмина за волосы, рванул вверх. Тот вскрикнул от боли. — Ты плакал по нему? — прошипел Джунхан. — Любил его? Скажи мне, шлюха! — Нет... — Сынмин пытался ослабить хватку, но руки были связаны. — Врёшь! Я видел, как ты смотрел на него! Как прижимался! Ты для него стал ласковым котёнком, а мне всегда показывал спину! Джунхан ударил его — наотмашь, по лицу. Сынмин упал на бок, почувствовав вкус крови на губе. Второй удар пришёлся в плечо, третий — в рёбра. — Не надо, пожалуйста... — Сынмин плакал уже не от боли, а от отчаяния. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с кровью. Джунхан остановился. Тяжело дышал. Потом вдруг схватил Сынмина за лицо, притянул к себе и впился в его губы — грубо, жадно, почти с ненавистью. Сынмин не мог отстраниться — только жмурился и чувствовал, как язык Джунхана лезет ему в рот, как жесткие пальцы сжимают челюсть. Поцелуй длился несколько секунд, показавшихся вечностью. Когда Джунхан отстранился, его губы были влажными от чужой слюны и крови. — Я скучал по тебе, — прошептал он, почти нежно. — По твоим губам. По твоему телу. Зачем ты меня бесишь, а? Зачем заставляешь злиться? И снова ударил. На этот раз в живот. Сынмин согнулся пополам, закашлялся, едва не задохнувшись. — Потому что ты... больной... — прохрипел он. Джунхан взбесился. Он начал бить — без остановки, по лицу, по корпусу, по ногам. Сынмин закрывал голову руками, но пластиковые стяжки не давали защититься. Он катался по полу, впитывая удары, и только молился, чтобы это прекратилось. — Замолчи! Замолчи! — орал Джунхан, уже не разбирая, что делает. Он остановился только тогда, когда сам выдохся. Сел на пол рядом с Сынмином, тяжело дыша. Потом посмотрел на него — на кровавое месиво, в которое превратилось лицо парня, и вдруг что-то переключилось в его голове. — Ты такой красивый, когда плачешь, — прошептал он. — И когда боишься. Знаешь, что я с тобой сделаю? Он начал расстёгивать ремень. Медленно, со вкусом. Сынмин увидел это и похолодел. Он попытался отползти, но ноги не слушались, а Джунхан навалился сверху, придавив его к полу всем телом. — Не надо... — снова сказал Сынмин, уже почти без голоса. — Пожалуйста... не надо... я всё сделаю, только не... — Слишком поздно, — прошептал Джунхан и разорвал на нём остатки одежды. Сынмин закричал. Громко, отчаянно, как кричат, когда ломают последнюю надежду. Но Джунхан зажал ему рот рукой, вдавил лицом в холодный пол и сделал то, что хотел. Грубо, больно, с хриплым дыханием и тихим смехом. Сынмин не мог сопротивляться. Силы кончились, воля кончилась, остался только животный ужас и боль — острая, раздирающая, бесконечная. Он лежал, уткнувшись щекой в линолеум, и слёзы текли из закрытых глаз. Джунхан тяжело дышал сверху, что-то бормотал — то ли ругательства, то ли ласковые слова, уже не важно. Когда всё кончилось, Джунхан встал, застегнул ремень. Посмотрел на Сынмина — тот не двигался, только мелко дрожал и всхлипывал, глядя в одну точку. — Вот так, — сказал Джунхан, вытирая руки о штаны. — Теперь ты снова мой. Запомни это. Он вышел, запер дверь. Сынмин остался один в темноте, на холодном полу, со связанными руками и разбитым телом. Он не мог пошевелиться — каждая часть тела болела. Он не мог кричать — голос пропал. Он мог только лежать и плакать. Тихо, беззвучно, как привык плакать эти три года. «Чонин, — шептал он одними губами. — Вы живы? Вы придёте? Пожалуйста... я не хочу... я не могу больше...» Никто не отвечал. Только часы на стене тикали, отсчитывая секунды его нового ада. А на другом конце города, в белой больничной палате, Чонин метался в бреду — и видел во сне Сынмина, который протягивал к нему окровавленные руки и звал на помощь.