Контракт на похищение

Ночь выдалась тёмной — безлунной, с низкими облаками, которые закрыли даже звёзды. Чонин спал чутко, как всегда, но в этот раз что-то было иначе. Слишком тихо. Даже сверчки за окном притихли. Он открыл глаза за секунду до того, как услышал скрип. Не половицы в доме — он знал каждый звук своего жилья. Этот скрип был чужим. Снаружи. Со стороны задней двери, которую он, чёрт возьми, забыл сегодня запереть на засов. Чонин мгновенно скинул одеяло, вытащил пистолет из-под подушки и босиком, бесшумно, двинулся к коридору. Сердце колотилось, но дыхание оставалось ровным — привычка, вбитая годами. Он не включил свет. Шёл на звук. В гостиной никого. На кухне — тоже. Но дверь на веранду была приоткрыта, и на полу лежала грязь с ботинок. Кто-то заходил сюда. Прошёл. И тут до Чонина дошло: Сынмин спал в маленькой комнате на первом этаже — рядом с кухней, потому что подниматься по лестнице после болезни было тяжело. Чонин специально положил его туда, ближе к теплу. Он рванул к той комнате, не скрывая шагов. Дверь была открыта. Внутри — темнота, сбитое дыхание, возня. Чонин видел смутный силуэт — крупный мужчина, навалившийся на кровать. И второй — маленький, тёмный, под ним, пытающийся вырваться. — Стоять! — рявкнул Чонин, включая свет. Мужчина обернулся. Минсок. Тот самый, бывший коллега — здоровенный, с бычьей шеей и мутными от алкоголя глазами. Он сидел верхом на Сынмине, одной рукой зажимая ему рот, другой — разрывая футболку. Сынмин извивался под ним, его лицо было мокрым от слёз, из горла рвались приглушённые звуки. — Чонин, ты... — начал Минсок пьяно, но договорить не успел. Чонин выстрелил. Не в голову — в плечо, чтобы отбросить. Минсок взвыл, свалился с кровати, зажимая рану. Кровь хлынула на пол, но здоровяк всё ещё пытался встать. — Ты чё, из-за шлюхи? — прохрипел он. — Мы ж кореша... Чонин подошёл и выстрелил второй раз — в колено. Минсок заорал, повалился набок, скрючившись. — Ты не кореш, — сказал Чонин ледяным голосом. — Ты труп, который ещё не знает об этом. Он перевёл взгляд на Сынмина. Парень сидел на кровати, трясясь всем телом. Футболка была разорвана до пояса, на шее виднелись красные следы от пальцев. Он смотрел на Чонина остекленевшими глазами, губы дрожали, но он не произносил ни звука. — Сынмин, — тихо сказал Чонин, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты цел? Он... успел? Сынмин мотнул головой. Отрицательно. Но его руки тряслись так сильно, что он не мог удержать край одеяла, чтобы прикрыться. Чонин рванул к шкафу, вытащил свой свитер, накинул на плечи парню. Обнял — на секунду, крепко, чтобы тот почувствовал тепло и понял: всё, он здесь, никто больше не тронет. — Я сейчас, — прошептал Чонин ему в макушку. — Посиди тут. Закрой глаза и не смотри. Он развернулся к Минсоку. Тот валялся в луже собственной крови, пытался отползти к двери. — Пожалуйста... — прохрипел он. — Я пьяный был. Не соображал. Думал, она... он... сам хотел... — Он не хотел, — сказал Чонин, наступая на раненую ногу Минсока. Тот заорал. — Ты влез в мой дом. Тронул то, что принадлежит мне. Я тебя предупреждал. Помнишь? «Убью медленно, по кусочкам». — Чонин, не надо... я заплачу... — Чем? Кровью? Чонин посмотрел на Сынмина. Тот сидел на кровати, закрыв лицо руками, и мелко дрожал. Свитер сполз с плеча, открывая старые синяки — от Джунхана. И новые — от Минсока. «Я мог не успеть, — подумал Чонин. — Ещё минута, и он бы...» — Убирайся, — сказал он неожиданно. Минсок не поверил своим ушам. — Что? — Убирайся из моего дома. Ползком. На руках. И если я когда-нибудь увижу тебя ближе, чем за сто километров — я убью тебя не за два выстрела, а за две недели. Понял? Минсок закивал, подхватился на одной ноге, хромая, вывалился в коридор, оставляя кровавый след. Чонин не смотрел, как он уползает. Закрыл дверь, запер на засов. Вернулся в комнату. Сынмин не поднял головы. — Ушёл, — сказал Чонин, садясь рядом на кровать. — Не вернётся. — Вы... вы не убили его? — голос Сынмина был чужим, сломанным. — Нет. Ради тебя. Не хотел, чтобы ты видел это. Сынмин поднял глаза. Красные, опухшие, полные слёз. Он вдруг бросился на Чонина, вцепился в его футболку, зарыдал — громко, не стесняясь, всем телом. — Я звал вас, — прошептал он между всхлипами. — Я кричал, но у меня не получалось... Он зажимал рот... Я думал, вы не придёте... — Я всегда приду, — Чонин гладил его по спине, чувствуя, как дрожит тело под свитером. — Ты мой. Я не дам тебя в обиду. Никому. Слышишь? Сынмин кивнул, уткнувшись лицом ему в плечо. Чонин сидел, прижимая его к себе, и смотрел в тёмное окно. В голове билась одна мысль: «Я должен был убить его. Но убийство не вернуло бы Сынмину покой». Он взял телефон, набрал сообщение «друзьям» — тем немногим, кто ещё оставался в его чёрном списке контактов: «Минсок — персона нон грата. Кто его укрывает или защищает — тот мой враг. Передайте». Ответы не заставили себя ждать. Минсока больше никто не видел в этих краях. Через месяц до Чонина дошёл слух, что тот умер от заражения крови — зашивать раны не пошёл, боялся. Чонин не почувствовал ничего. Ни радости, ни облегчения. В ту ночь он уложил Сынмина в своей спальне, сам лёг на пороге, поперёк двери, с пистолетом в руке. Сынмин сначала плакал, потом заснул — наверное, от истощения. Чонин не спал до утра. Смотрел на спящего парня, на царапины на его шее, на синяки от чужих пальцев, и клялся себе: больше никто. Никогда. Даже если придётся сжечь этот мир. Утром Сынмин проснулся, посмотрел на Чонина, сидящего на полу, и тихо сказал: — Вы не ушли. — Я же сказал — не уйду. — Можно я... можно я буду спать с вами в одной комнате? Я не хочу один. Чонин кивнул: — Будешь. Он не добавил «пока не найдём другое место» или «пока всё не устаканится». Потому что знал: это «пока» уже не наступит. Сынмин останется здесь. С ним.