Контракт на похищение

Всё началось среди ночи. Чонин не спал — он почти не спал с того дня, как привёз Сынмина в дом. Сидел в кресле у окна, смотрел на тёмные силуэты деревьев и прислушивался к дыханию парня на своей кровати. Тишина. Только редкий скрип половиц и где-то далеко — крик ночной птицы. Потом дыхание изменилось. Сынмин заворочался, выдохнул прерывисто, почти застонал. Чонин напрягся, но не сразу подошёл — не хотел пугать. Но когда услышал тихий, сдавленный звук боли, вскочил с кресла. — Сынмин? Парень лежал на боку, свернувшись калачиком, и прижимал руки к животу. Лицо в темноте казалось белым, как простыня. Глаза закрыты, но лоб влажный от пота. — Что? — Чонин опустился на колени у кровати, коснулся плеча. — Что случилось? Сынмин открыл глаза — мутные, испуганные. — Живот... болит, — прошептал он. — Очень. — Сильно? Где именно? Чонин включил настольную лампу. Жёлтый свет упал на искажённое лицо Сынмина — губы побелели, на лбу выступила испарина, пальцы впились в футболку на уровне пупка. — Всё... ноет, — выдавил Сынмин, дыша часто и мелко. — Как схватка. Потом отпускает... и снова. Чонин выругался про себя. Он видел много смертей, но к болезням привыкнуть не успел. Своё тело он знал идеально — переломы, пулевые, ножевые. А это? Сынмин корчился на его кровати, и Чонин не понимал, что делать. — Тошнит? — спросил он. — Немного... Не знаю. Чонин быстрым движением ощупал живот — осторожно, через ткань футболки. Сынмин вздрогнул, но не отстранился. Живот был твёрдым, напряжённым. Ничего явного — ни опухоли, ни раны. Но боль явно была внутренней. — Что ты ел сегодня? — спросил Чонин, стараясь говорить спокойно. — Рис. Суп. Ты же сам принёс. И яблоко... вчерашнее. Чонин вспомнил. Яблоко лежало в миске на кухне уже три дня — он не обратил внимания. Могло испортиться. Или не в яблоке дело. Организм Сынмина был истощён месяцами побоев и недоедания. Резкая смена режима, горячая еда, стресс от похищения, потом сцена в подвале с коллегами — и вот результат. — Ты бледный, — сказал Чонин, проводя ладонью по лбу парня. — Жара нет. Может, гастрит. Или поджелудочная. Я не врач. — Не вызывай никого, — испуганно прошептал Сынмин. — Пожалуйста. Увидят... донесут. — Я знаю. Чонин замер, перебирая варианты. Вести в больницу — рискованно. Джунхан мог иметь знакомых среди врачей или полиции. Вызывать частного доктора — тоже опасно, но меньшее зло. У него был контакт — старый врач, который лечил его самого в обход законов. Человек, умеющий молчать. — Лежи, — приказал Чонин. — Я сейчас. Он вышел в гостиную, нашёл телефон, набрал номер. Длинные гудки. Наконец сонный голос ответил: — Чонин? Который час? — Знаю. Мне нужна помощь. Не для меня. Человек... живот, острая боль, тошнота. Может, отравление или обострение. — Ты кого-то ранил? — Нет. Он просто заболел. Приезжай. — Дорого. — Вдвойне. — Буду через час. Чонин бросил трубку, вернулся в спальню. Сынмин лежал на боку, подтянув колени к груди, и тихо постанывал. Через каждые несколько минут его передёргивало — видимо, накатывала новая волна боли. Чонин сел на край кровати, взял его за руку. Ладонь у Сынмина была холодной и влажной. — Сейчас приедет врач, — сказал он. — Свой человек. Никому не расскажет. — Боюсь, — прошептал Сынмин, не открывая глаз. — Чего? Врача? — Тебя. Вы уйдёте. Чонин сжал его пальцы. — Никуда я не уйду. Дурак. Он убрал влажные волосы со лба парня. Движение вышло неловким, почти грубым, но Сынмин не дёрнулся. Наоборот, чуть приоткрыл глаза и посмотрел на Чонина — благодарно, но с болью. — Чонин-сси... можно воды? — Сейчас. Чонин принёс тёплой воды из чайника. Сынмин сделал несколько глотков, скривился — видимо, вода не пошла. Лег обратно, прижимая руку к животу. — Потерпи, — сказал Чонин, сам не зная, кого успокаивает — его или себя. Врач приехал через сорок минут. Пожилой мужчина с усталыми глазами и медицинским чемоданчиком. Чонин встретил его на пороге, коротко объяснил ситуацию: парень, незнакомый, в доме временно, болит живот, нельзя никому ни слова. Врач кивнул — он привык к странностям своего клиента. Осмотр занял минут пятнадцать. Доктор пощупал живот, заставил вытянуть ноги, проверил пульс и температуру. Задал несколько вопросов — что ел, когда в последний раз был стул, были ли травмы живота. — Синяки, — заметил врач, отодвигая футболку. — Старые. И свежие. Его били? — Не я, — коротко ответил Чонин. — Я и не говорю, что вы. Похоже на панкреатит на фоне стресса и недоедания. Поджелудочная. Плюс гастрит. Ничего смертельного, но терпеть не надо. Врач достал ампулы, сделал укол — что-то спазмолитическое и обезболивающее. Сынмин вздрогнул от укола, но через несколько минут его лицо стало спокойнее, дыхание выровнялось. — Лекарства оставлю, — сказал врач, выписывая рецепт. — Диета строгая: никакого жирного, острого, кислого. Каши на воде, супы-пюре, кисель. Пить тёплое. И покой. — Сколько дней? — Неделю минимум. А лучше две. И — Чонин? — врач поднял глаза. — Парню нужен нормальный сон и меньше страха. Вы для него... кто? Чонин промолчал. — Понятно, — вздохнул врач, закрывая чемодан. — Оплата, как договорились. Чонин проводил его до двери, отсчитал деньги. Вернулся в спальню. Сынмин лежал с закрытыми глазами, но не спал. Укол сделал своё дело — боль ушла, осталась только бледность и тени под глазами. — Легче? — спросил Чонин. — Да, — Сынмин слабо улыбнулся. — Извините... я не хотел доставлять хлопоты. — Молчи. Ты не виноват. Чонин сел в кресло, устало откинул голову на спинку. Смотреть на Сынмина, который мучился от боли, было хуже, чем принимать пулю. Он вдруг понял, что готов на всё — только бы этот парень больше никогда не корчился на кровати, не бледнел, не шептал «боюсь». — Вы останетесь? — спросил Сынмин сонно. — Останусь. — Спасибо. Сынмин провалился в сон. Чонин сидел в кресле, смотрел на него, и внутри клокотало что-то тяжёлое, почти физическое. «У него болит живот, — думал он. — От стресса. А стресс — из-за меня. Из-за того, что я его украл. Из-за того, что я его не отпускаю. Я делаю ему больно, даже когда не бью». Он закрыл лицо ладонями. «Ничего не могу с собой поделать», — повторил он про себя, как мантру. Под утро он всё-таки задремал в кресле, сжимая в пальцах край одеяла Сынмина. Просто чтобы чувствовать, что парень рядом. Живой. Тёплый. Даже если он сам — причина этой боли.