История одного призрака

      Мы сидим перед зеркалом в одинаковой позе — обхватив колени руками. Молчим.       Пять минут. Десять. Двадцать.       Аксель меня не торопит.       Я вижу, что он и сам до конца в это не верит, но даёт мне время переварить это.       Я думал, меня уже ничего не удивит…       Аксель не выдерживает первым. Подаётся вперёд и опирается о зеркало, стоя на коленях.       — Ты хочешь выйти? — Глаза лихорадочно блестят.       Конечно, да! Если это возможно. Но чего мне это будет стоить? А вдруг я смогу выйти, но резко состарюсь в реальности? Мне же по факту под семьдесят… Или тело и душа поменяются местами снова? И к Акселю выпадет только моё хладное тело. А если память снова сотрётся?       Голова лопается от вопросов. Раздражённо тру виски.       — Ленни, — Аксель поднимается на ноги. — Меня тоже мучают эти сомнения. Я не знаю, что будет. Просто… Я не верю, что наша история может закончиться вот так просто.       Наша история…       А если он разочаруется во мне как в человеке?         Я провожу рукой по лицу.       — Ты ничего не узнаешь, Ленни, если не попробуешь. — Убеждает он, видя мои сомнения.       Нехотя встаю. Дышу на стекло.         ".еинащебо орп инмоП"       Несколько секунд он напряженно всматривается в буквы и затем ухмыляется.       — Ты от меня не отделаешься. Найду везде и заставлю слушать все ноктюрны Шопена.         Я едва заметно улыбаюсь.         "?ешьлад отч И"       — Желание. — Аксель говорит с таким видом, будто решает уравнение. — Правила те же. Главное, чётко сформулировать.         Он слегка прищуривается.       — Чего ты хочешь, Ленни? По-настоящему. Скажи это.       Язык во рту будто окаменел. Думать об этом — одно. И совсем другое — говорить это, глядя в глаза любимому человеку.       — Ты нужен мне. — Неожиданно выпаливает Аксель. — Здесь. Я жду тебя, Ленни.       Ноги сами несут меня к зеркалу. Вплотную. Привычно ладони на стекло — пусть это будет в последний раз!       Больше никаких сообщений, никаких зеркал. Всё или ничего. Сейчас.       — Я хочу быть с тобой, — голос срывается, но я продолжаю. — Быть тем, кто помнит. Хочу выйти. Жить.       По серебряной поверхности проходит рябь. Отражение тускнеет, размывается.       Чувствую под пальцами жгучий холод, но не убираю рук. Что-то меняется.       Картинка в зеркале снова проясняется. Но вместо моего отражения напротив Аксель.       — Ленни? — Он поднимает руки.       Я смотрю на свои пальцы. Они лежат на стекле. Под ними — ладонь Акселя. Но не отражение. Настоящая. С другой стороны. Тепло.       Стекло рассеивается, как туман.       Аксель сжимает руку, переплетаясь с моими пальцами.       — Иди ко мне, — шепчет он.       Я делаю шаг. Прямо к нему. Чувствую лёгкое натяжение — грань между нашими мирами прогибается под моим весом.       — Ещё немного, — выдыхает Аксель. — Давай.       Я чувствую, как он тянет меня на себя. Пытаюсь прорвать эту стеклянную паутину.       И в следующую секунду зеркало отдает.       Рука Акселя, которая была по ту сторону, дёргает с такой силой, что он теряет равновесие. Его тянет вниз, он падает на спину, инстинктивно прижимая меня к себе.       Я чувствую его — живой, тёплый, осязаемый. Чувствую, как сбилось его дыхание, вжимаясь в пыльный пол.       — Ох! — вырывается у него.       На секунду на чердаке тишина. Только наше дыхание — одно сбитое, второе...       Я лежу на нём. Весь. Целиком.       Не двигаюсь.       Аксель замирает, боясь шелохнуться.       — Ленни?       Это всё на самом деле?       — Ленни?!       Я делаю вдох.       Рвано. Ртом. Полной грудью.       Воздух врывается в лёгкие, как ледяная вода, как удар, как жизнь. Я чувствую всё сразу: пыль на полу, въевшиеся капли прогорклого масла, старую древесину, запах Акселя — книги, мыло, чернила и что-то сладкое…       Вдох. Выдох. Ещё.       Ещё.       Аксель хватает меня за плечи, чуть приподнимает. Наши лица оказываются в паре дюймов друг от друга. Пальцы впиваются в ткань моего пиджака.       — Я... — мой голос не слушается. Хрипит, ломается, как старый механизм, который пытаются завести. — Я...       — Ты здесь, — шепчет Аксель. Обнимает меня за спину, прижимает к себе. Крепко. По-настоящему.       Я чувствую всё — каждое движение, каждый стук сердца.       — Оно меня отпустило, — шепчу ему в ухо. — Ты меня вытащил.       Аксель смеётся. Или плачет. Или и то, и другое.         Перекатываюсь, слезаю с него, и мы поднимаемся.         Он смотрит на меня — на мое лицо, на волосы, на руки. Проводит пальцами по щеке, словно проверяя, не исчезну ли я от прикосновения.       — Ты... — Аксель мнется, и на его щеках проступает румянец. — Ты в порядке?       Я смеюсь. Точнее, пытаюсь. Я не смеялся вслух пятьдесят лет, и смех выходит хриплым, непривычным.       — Не знаю. — Смотрю на свои руки. — Я... я чувствую всё. Пол. Воздух. Тебя. Это... — Замолкаю, подбирая слово. — Это слишком.       — Слишком много?       — Слишком хорошо.       Аксель улыбается.         — Знаешь, — в выражении лица мелькнуло что-то лукавое, — я всегда думал, что ты выше.         — Я и так выше тебя.         — Ну, я могу ещё вырасти.       — Тянешься к прекрасному? — хмыкаю я.       — Теперь тянуться недалеко.         Аксель берёт мою руку, переплетает пальцы.       Я чувствую, как в уголках глаз начинает щипать.       Так, Ленни, не смей реветь!       Спешно опускаю взгляд на наши руки. Сжимаю пальцы. Осязаю каждую его мозоль от постоянного письма. Поглаживаю шероховатую кожу большим пальцем.       — Нам нужно спуститься, — говорит Аксель. В голосе — сожаление. Ему тоже не хочется отпускать. — Нужно тебя накормить, напоить чаем и найти, во что переодеть. Ты в своём костюме выглядишь... весьма консервативно.       Я смотрю на свою одежду. Всё мятое, пыльное, чужое.       — Ты прав, — кривлю губы. — Я выгляжу как ископаемое.       — Я этого не говорил.       — Но подумал.       — Не подумал. — Аксель сжимает мои пальцы. — Но если что, ты самое милое ископаемое.       — У тебя совсем нет чувства самосохранения!       — А что мне делать? Бояться?       — Хотя бы немного.       — Не умею. — Аксель пожимает плечами.       Мы идём к двери, не расцепляя рук. На лестнице меня чуть покачивает, и я хватаюсь за его плечо.         Пятьдесят лет я скользил, парил, проходил сквозь стены. Твёрдая поверхность кажется непривычной.       — Тяжело? — спрашивает Аксель.       — Нет, — перевожу дух. — Просто... странно. Я забыл, что такое вес. Что значит, когда тело тянет вниз.       — Гравитация, — говорит он профессорским тоном. — Тоже вещь полезная. Без неё бы мы все улетели.       — Может, и хорошо, — бормочу я.       — Не хорошо. Я бы тебя не догнал.       Поднимаю глаза. Аксель смотрит с такой серьёзностью, что становится не до шуток.       Мы сворачиваем в спальню, и он достаёт откуда-то припрятанную плитку шоколада.       — Я держу это для особых случаев, — поясняет он, ломая шоколад пополам.       — Каких, например?       — Например, ты. — Он протягивает мне половину.       Я подношу кусочек ко рту. Вдыхаю терпкий аромат какао, переплетённый с нотками ванили и сливок.       Осторожно откусываю. Вкус. Нежный. Тягучий. Маслянистый.       — Ну как? — спрашивает Аксель, в голосе волнение.       — Я забыл, как это вкусно. А может и не знал никогда.       Аксель садится рядом, наши плечи соприкасаются.       — Тогда ешь. Я припас ещё.       Мы сидим на кровати. Молчим. Делим шоколад. И это лучшее, что случалось со мной за всю жизнь.       — Аксель, — зову его, когда шоколад кончается.       — М?       — Спасибо.       — За что?       — За то, что поверил, — поворачиваюсь к нему. — Что я есть. Что я могу быть.       Аксель смотрит на меня долго. Потом протягивает руку и убирает прядь волос с лица.       — Ленни, — в голосе нежность, смешанная с чем-то ещё, — ты не можешь быть.         Я льну щекой к его ладони.         — Чего ты хочешь, Ленни? — Он чуть подаётся ко мне.         — Я больше не хочу ждать.       Слова срываются слишком быстро, слишком откровенно. Я чувствую, как щёки заливает жаром.       — Тогда не жди.       Я наклоняюсь вперёд. Медленно. Неуверенно. Он не отстраняется.         Наши губы соприкасаются.         Сначала — легко. Как проверка.       Я замираю. Осязаю всё. Тепло. Мягкость. Чужое дыхание.       Я выдыхаю — прямо ему в губы — и в этот раз не останавливаюсь.       Целую сам.       Неловко. Жадно. Слишком сильно.       Аксель отвечает сразу. Он притягивает к себе за талию, пальцы сжимаются у меня на спине.       Чувствую, как всё внутри разжимается, отпускает, тает.       Время перестаёт быть вечностью.       И кажется, по моим щекам текут слёзы — впервые за полвека.       Аксель вытирает их большими пальцами, не отрываясь от губ.       — Я думал, призраки не плачут, — шепчет он.       — Я больше не призрак.       И это правда.