История одного призрака

       — Это оно. Оно сделало, Аксель, — мой голос охрип. — Потому что я сказал это вслух.       Он кивает — не знаю, понял или просто… принял. С этой стороны я снова для него — немая картинка.       Делаю шаг назад. Крепче сжимаю пальцы на плечах, но это не спасает. Я знаю, что Аксель видел. Я знаю, что он слышал. Каждое слово. Каждый всхлип.         Что, если он больше не захочет меня видеть?       Он молчит.       Это хуже всего.       Я не смотрю на него. Не могу.         — Ленни. — Голос тихий, но твёрдый.       Я мотаю головой, отступаю ещё на шаг, потом на второй. Ноги сами ищут выход. Прочь. Скрыться. Раствориться. Сделать вид, что ничего не было.       — Не смей уходить. — Аксель говорит слишком резко, и я замираю. — Пожалуйста. Не уходи.       Он прижимается лбом к стеклу. Щёки бледные, глаза блестят — никогда не видел его таким. Не отстраняется, не ищет логическое объяснение. Просто стоит и смотрит на меня так, будто я — единственное, что имеет значение.       Потом проводит рукой по зеркалу — моему отражению, словно хочет дотянуться до меня сквозь стекло и утешить.       Я не выдерживаю. Подхожу. Кладу ладонь на стекло. Ближе к его руке. Через эту проклятую грань, которая разделяет нас, но сейчас кажется тоньше, чем когда-либо.       — Ленни, послушай меня. Ты был ребенком, — он не спрашивает. Утверждает.         Я качаю головой — нет. Нет.       Когда я просил избавить меня от неё — я уже всё понимал.       — Ты был один. — Тихо, но убеждённо. — Она запирала тебя здесь.       Отвожу взгляд.       — Никто бы не выдержал, Ленни! А ты терпел слишком долго. — Аксель говорит громче, быстрее, почти зло. — Конечно, ты хотел избавиться от этого! А кто бы не желал такого на твоём месте?       Я наклоняюсь к стеклу и пишу:       "Она умерла. Из-за меня."       Слова повисают в воздухе. Грязные. Неотменяемые.       Аксель молчит. Секунду. Другую. Потом тихо выдыхает.       — Умерла. Но ты же не хотел этого. Ты не хотел ненавидеть её, Ленни.       "Это не меняет фактов."       — Нет, — Аксель смягчается. — Не меняет. Но факты — это не вся правда. Я не верю, что ты чудовище, Ленни. Вот правда.         Я поднимаю глаза. В его взгляде нет осуждения. Только боль — за меня.       — Чудовища не жалеют о том, что сделали. А ты… — Голос чуть ломается на последнем слове. — Ты просто мальчик, запертый в своих страхах.       Я смотрю на его пальцы. Такие близкие. Такие живые. Перевожу взгляд на свои. Только что в воспоминаниях они были такими плотными, и вот — словно сотканы лишь из ветра и безвременья. Снова.       Аксель словно слышит мои мысли. Он чуть сдвигает ладонь, почти накрывая мою.         — Останься, — шепчет он. — Пожалуйста. Не исчезай. Не сейчас.       Мы возвращаемся в библиотеку. Пустую, тёмную, пропахшую пылью и воском. Аксель садится на пол у окна, прислоняется спиной к стеллажу и похлопывает по месту рядом.       Я опускаюсь на пол.       Мы сидим так долго. Луна перемещается по небу, тени ползут по стенам. Аксель не говорит ничего важного — просто рассказывает о каком-то споре с учителем, о книге, которую начал читать, о том, что осенью снова будут дожди.       Я слушаю.       И постепенно — очень медленно — мир перестаёт сжиматься.

***

      Следующие три дня я почти не отхожу от Акселя.       Он не спрашивает, почему. Не пытается поговорить по душам. Просто позволяет мне быть рядом. На уроках я сижу на подоконнике, пока он слушает лекции. На переменах стою за его спиной, когда он перебрасывается парой слов с одноклассниками. Ночью лежу на краю его кровати, глядя в потолок, и прислушиваюсь к его дыханию.       Он больше не предлагает идти на чердак. И я благодарен ему за это.       Но на третью ночь я не выдерживаю.       Он уже почти спит, когда я тянусь к закопчённому стеклу — мы теперь носим его с собой постоянно, как талисман.       "Аксель."       Он открывает глаза. Смотрит на надпись, сонно щурясь.       "Я должен знать всё. До конца."       Тишина. Он медленно садится на кровати, трёт лицо ладонями.       — Ты уверен?       Я не отвечаю. Потому что нет, не уверен. Но это ничего не меняет.       Аксель долго смотрит на стекло. Потом протягивает руку и стирает надпись.       — Хорошо. — Голос хриплый со сна. — Но завтра. Сейчас ты… — он запнулся, подбирая слово, — или ты хочешь один?       "Нет."       — Тогда утро. — Он снова ложится, но руку кладет рядом, туда, где обычно сижу я. — А теперь дай мне выспаться. Некоторые из нас, знаешь ли, до сих пор зависят от этой нелепой необходимости.       Я фыркаю. Он не видит, но, кажется, чувствует — потому что уголок его губ чуть поднимается.       На чердак мы поднимаемся после завтрака. Дом пуст — все уехали на выходные.       Я иду впереди. Странно: сегодня зеркало не давит так, как раньше. Или я просто устал бояться.       Аксель встаёт рядом. Сегодня он не коптит стекло — просто ждёт.       — Я буду здесь, — говорит он. — Что бы ни случилось.       Я киваю. Подхожу к зеркалу. Кладу ладони на холодную гладь. Она привычно отталкивает, но я не убираю рук. Колеблюсь несколько секунд.       — Покажи нам… — Сглатываю ком в горле. — Покажи, как я умер.       Тишина.       Ничего не происходит.       Аксель напряжённо смотрит на меня через отражение. Я чувствую, как он хочет что-то сказать, но сдерживается.       — Покажи, — повторяю я. — Пожалуйста.       Зеркало молчит. В его глубине — только мы. Я и Аксель.       Оно словно смеётся над нами.       Недовольно сдвигаю брови.       Почему оно не показывает? Оно не может вот так отказать! Только не сейчас.       Ударяю по стеклу ладонями.       — Покажи.       Удар.       — Покажи!        Удар.       — Ленни, — голос Акселя доносится сквозь какой-то шум. Через секунду понимаю, что это мой голос. — Давай уйдём, — его губы все искусаны от волнения. — Хватит.       Я замечаю, что мои пальцы с силой вдавливают стекло. Опускаю руки.         Видимо, сегодня у зеркала тоже выходной.              Мы спускаемся с чердака. Аксель ведёт меня на нашу полянку.         — Ты как? — спрашивает он, когда мы развалились под солнцем.       "Разочарован и рад одновременно."       — Я тоже. — Теребит в пальцах пуговицу рубашки. — А вообще… Как ты?       Похоже, мы наконец-то собираемся обсудить увиденное в прошлый раз?       "Не знаю. Пусто."       — Это нормально. — Скользит взглядом по траве рядом со стеклом. — Ты тогда узнал... много.       "Слишком много."       — Знаешь, я думал, что когда мы всё узнаем, станет легче. А стало... не знаю. Тяжелее. Но правильнее. Ты понимаешь?       Понимаю, Аксель. Очень хорошо понимаю.       Это понимание уже через край переливается. К чёрту эти тайны прошлого.       "Расскажи что-нибудь."       — О чем?       "О чем хочешь. Просто... говори."       Аксель улыбается краешком губ. Задумывается на минуту.       — Помнишь, я говорил, что музыка — это математика?       Я киваю.       Чёрт... Забыл. Тянусь к стеклу, поставить плюсик, но Аксель продолжил и так.       — Я тут подумал... может, я был неправ.       Непроизвольно поднимаю брови.       "Продолжай."       — Я играл когда-то одну вещь. Шопена. Ноктюрн. И там есть момент — я его никогда не мог сыграть правильно, потому что он не подчиняется логике. Он... дышит. Останавливается там, где не должен. И всякий раз, когда я его играл, я думал: вот здесь математика отказывает. А теперь думаю: может, это не математика отказывает. Может, это просто... жизнь. Которая не обязана быть логичной.       Солнце заливает двор щедрым полуденным светом. Я смотрю на Акселя. Его абрис вырезан в воздухе с безупречной чёткостью. Он как завершённый рисунок летнего сна. Тот, что остаётся и в мыслях, и в сердце.       "Ты бы сыграл для меня?"       — Когда-нибудь. — Аксель улыбается. — Обещаю.       "Теперь ты точно от меня не избавишься."       Аксель рассмеялся, запрокинув голову, и солнечный свет скользнул по его шее, по ключицам — не могу отвести взгляд.       — Тогда и ты пообещай мне кое-что, Ленни, — он склоняется над стеклом, — одну вещь. Не исчезай. Что бы ни случилось. Дай мне шанс тебя найти.       Мы молчим. Но молчание не тяжелое. Оно наполнено надеждой. Хоть мы оба понимаем, что наши обещания неисполнимы.       В конце концов, на то, что тут введут уроки музыки с пианино, я уже и не рассчитываю.       Мы ещё долго сидим под солнцем, пока тени не начинают удлиняться. А потом колокол отбивает шесть, и всё возвращается на круги своя.       

***

      Снова потекли учебные будни. Я уже не таскаюсь за Акселем повсюду хвостиком. Чаще остаюсь в библиотеке или в спальне. Он мне оставляет что-нибудь почитать. Подкармливает мой эскапизм.       Хотя иногда мы возвращаемся к тому, что было на чердаке.         Он говорит, я не виноват. Я хочу в это верить. Очень. Но… Я же сам хотел, чтобы мои наказания кончились.       Все события в мире причинно обусловлены и взаимосвязаны. Это мне на днях рассказывал Аксель — они проходили теорию детерминизма. Я зацепился за эту идею, что любое действие или мысль вызываются конкретными факторами. Мне это даёт слабое, но утешение.       В этом Аксель со мной согласен, однако, что касается утверждения, что существует только одно, точно заданное возможное будущее… Здесь Аксель обычно гневно фыркает и говорит, что любая предопределенность — чушь собачья.       Знаете, даже когда ругается, он чертовски хорош!       Хотелось бы и мне также быть хоть в чём-то уверенным. А то надоело быть таким беспомощным.         Отрываю взгляд от книги и смотрю в окно. Солнце светит так ярко, словно лето на прощание решило истратить все запасы тепла.       Аксель оставил мне почитать одну из нашумевших новинок — «Человек-невидимка» Герберта Уэллса. Сплошные выдумки. Я, конечно, не учёный и совсем не похож на Гриффина. Но для нас обоих невидимость стала не даром, а трагедией.       Так, всё! Больше не могу в этом вариться.       Решительно встаю и иду искать Акселя по кабинетам. Просто побуду рядом.       Нахожу его в дальнем кабинете. Тенью проскальзываю в комнату. На доске крупными буквами написано ИНДЕТЕРМИНИЗМ.       Усмехаюсь. О, Акселю будет о чем поспорить с учителем!       Его светлая голова у окна, как всегда. Сажусь рядом на подоконник. Аксель едва заметно вздрагивает и бросает по сторонам рассеянный взгляд.       Провожу рукой ему по загривку. Он чуть приподнимает плечи и прячет в ладонях улыбку — почувствовал.       Так лучше. Все неприятные мысли сразу отступили. Куда-то в самую тёмную дубовую рощу.       Так проходит минут десять. Учитель монотонно вещает о том, что состояние системы не предопределено до конца, что каждое мгновение — точка выбора. Я слушаю вполуха, глядя, как солнечные блики скользят по светлым волосам Акселя.       Он сегодня какой-то напряжённый. Пальцы сжимают перо сильнее обычного, взгляд устремлён в доску, но я знаю: он не слушает. Он думает.       А потом я замечаю, как его рука замирает. Перо застывает над тетрадью. Он медленно поднимает голову, и в его глазах — я вижу это даже со своего места — что-то щёлкает. Словно пазл, который он складывал годами, вдруг сложился в одну секунду.       — Вы правы, — говорит он громко. Слишком громко.       Учитель замолкает. Класс оборачивается.       Аксель встаёт. Стул скрипит по полу, но он, кажется, не замечает.       — Жизнь — это не механизм. Ничего не решено заранее. Всё решается сейчас.       Он смотрит не на учителя. В пустоту. В мою сторону.       — Состояние системы. — Голос чуть дрожит. — Оно не предопределено. Оно… открыто.       Учитель что-то говорит — про неуместность таких дискуссий на уроке, про дисциплину, про то, что мистер Хансен, вероятно, переутомился. Аксель не слушает. Он уже собирает вещи — торопливо, не глядя, роняя что-то на пол.       — Извините, — бросает он в сторону учителя. — Мне нужно…       Он не договаривает. Выходит из класса под недоумённые взгляды одноклассников и возмущённое покачивание головы педагога.       Я — за ним.       В коридоре он идёт быстро, почти бежит. Я едва поспеваю. Он сворачивает к лестнице на чердак, и у меня внутри всё сжимается.       На последнем пролёте он останавливается. Опирается рукой о стену, тяжело дышит. Глаза горят, щёки пылают, волосы растрепались, словно в знак поддержки этого внезапного бунта.       — Ленни, — выдыхает он. — Ленни, ты здесь?       Я подхожу ближе. Кладу руку на его плечо. Он вздрагивает, но не отстраняется.       — Здесь, — шепчу я. Бесполезно, но я всё равно это говорю.       Он проводит ладонью по тому месту, где лежит моя рука, и улыбается — той своей сумасшедшей улыбкой, от которой сердце пустилось бы вскачь, будь оно у меня.       — Ленни! Состояние системы! Вот в чём всё дело.       Бросаю взгляд на его руки. Он так спешил, что не взял ни стекла, ни лампы.       — Помнишь, что говорил учитель? — Голос взбудораженный. — Мы сами творим историю — своей волей, своим выбором. Мы приняли твою смерть за аксиому, как единственное возможное следствие. Но это не определено.       Проводит руками по волосам в тщетной попытке пригладить их.       — Ленни, — его взгляд блуждает в пространстве, смотрит туда, где я, по глазам — не видит, но чувствует. — Я понял, почему зеркало не показывает твою смерть. Оно не может показать то, чего не было.       Я замираю.       — Ты не умирал. — В глазах какая-то дикая радость.       Нет — первая мысль. Я — лишь эхо живого тела.       Ты просто хочешь, чтобы я был жив, Аксель. Но это не делает меня живым.       Чувствую, как уголки губ чуть дрогнули, но не в улыбке — в гримасе, которая отвораживает, а не привлекает.         — Пойдём, — Аксель пытается схватить воздух рядом с собой, — пойдём наверх. Узнаем всё. Теперь до конца.       Я смотрю на него. На его растрёпанные волосы, на безумный блеск в глазах, на сжатые губы — он боится. Не меньше моего. Но идёт.       И я иду с ним.       На чердаке Аксель подходит к зеркалу первым. Оборачивается на меня.       — Идём.       Я заторможенно делаю шаг. Второй. Останавливаюсь посередине между ним и дверью.       Качаю головой. Я не могу быть жив.       — Послушай, — Аксель разворачивается к моему отражению. — Это единственное объяснение. Ты всё ещё здесь. Ты там.       Он стучит указательным пальцем по зеркалу.       Чушь. Бред. Бессмыслица.       Хочется верить. Боюсь верить.       Я стою на месте.       Потому что если подойти ближе — придётся согласиться.       — Мне кажется, ключ ко всему — твое, точнее, последнее воспоминание зеркала о тебе. — Его взгляд мечется по моему лицу, словно пытается найти опору. — Пожалуйста. Ленни, давай попробуем.       А у меня есть выбор?       С одной стороны, безумная идея, что я жив. И Аксель, в чьих глазах плещется столько надежды и нежности. С другой — простая, удобная мысль: остаться таким. Уверенная возможность побыть с ним ещё. Вечность с мыслью «А что, если?».       Нет, больше не хочу пасовать.       Даже вечность не стоит того, чтобы не попробовать стать настоящим.       Приближаюсь к нему.       Может быть, мы просто оба тронулись.       Ладонь к ладони.       Глаза в глаза.       Вместе.       — Покажи нам последнее воспоминание обо мне.       Свет привычно меркнет.               Я — такой же, как сейчас, уже семнадцатилетний, в тёмной одежде, с длинными волосами, стою перед зеркалом. Глаза красные, волосы спутаны. Взгляд безжизненный и пустой. Как после долгой болезни.       Стою перед зеркалом.       Долго.       — Что ты наделало. — Говорю наконец. Голос сухой, безжизненный. — Мама умерла.       Бью по нему кулаками.       — Это ты... — Дыхание сбивается. — Я не хотел этого. Не хотел!       Лоб прижимается к холодной поверхности.       — Она была права, — шепчу. — Я чудовище.       Тишина.       Из глубины что-то смотрит на меня.       Молчит, но слушает.       Понимает. Всегда понимало.       — Я не хочу быть таким. — Чуть отстраняюсь. — Не хочу помнить. Не хочу… жить с этим.       Пальцы сами ложатся на стекло.       На секунду кажется — ничего.       А потом — холод под ними чуть поддаётся.       Отражение становится тягучим. Будто чуть запаздывает. Или мне кажется.       — Я не хочу здесь быть. Лучше быть призраком, без прошлого и будущего, чем человеком, который ждёт и надеется.       Поверхность зеркала становится мягкой, как серебристый шёлк.       Я вздрагиваю.       Хочу убрать руки, но не могу.       Моё отражение сжимает мои пальцы — в замок — и тянет на себя.       — Нет… — выдыхаю.       Оно тянет.       Не резко. Спокойно.       Уверенно.       Как будто знает, что я не буду сопротивляться.       И я не сопротивляюсь.       Потому что это проще.       Проще — отпустить.       Закрываю глаза и поддаюсь ему.       Меня словно окатывает ледяной водой. На секунду. И тут же приходит боль. Словно от меня, со всего тела одновременно, отнимают часть. Как смолу, которая успела прирасти к коже. И теперь её — самую суть меня — вырывали. Безжалостно. Хлёстко.       Внутри меня сразу становится меньше.       Тише.       Пустее.       Меня скручивает пополам, рот открывается в беззвучном крике. Сажусь на корточки и хватаюсь рукой за раму, чтобы не упасть. На пол что-то капнуло. Тёмное. Кровь. Вытираю нос тыльной стороной ладони.       Поверхность зеркала снова превратилась в холодный металл. Заглядываю в него.       Там я, только… какой-то отрешенный.       Спокойный.       Даже безмятежный.       Такой, каким я хотел бы быть.       — Ленни. — Говорю я. Но голос звучит как-то неправильно.       Отражение кивает. Оно улыбается.       Легко.       Свободно.       И просто выходит из комнаты. Не оборачиваясь.       Оставляя меня здесь.       Оболочку без души.