История одного призрака

      — Меня вызывали к директору, — первое, что говорит мне Аксель, возвращаясь в библиотеку. Красный, как варёный лобстер, губы сжаты, ноздри раздуваются, словно еле сдерживает в себе все эмоции.       Он садится, кладёт руки на стол и утыкается в них головой, плечи начинают подрагивать.       Я в недоумении таращусь на него.       Ээ... Он плачет, что ли? А что делать-то, а?       Через секунду он чуть поворачивает лицо в мою сторону.       Аксель смеялся.       Беззвучно, но заразительно, что уголки моих губ сами потянулись вверх, хотя я так и не понял, чем его позабавил поход к директору.       Тянусь к закопчённому стеклу. Сейчас повеселимся!       "До директора дошли слухи, что ты спишь с призраком?"       Аксель поперхнулся — смех застрял в горле, столкнувшись с возмущением.       — Что? — говорит слишком громко, и с первых рядов читального зала раздаются возмущённые шиканья в нашу сторону.       Аксель поднимает грамматику латинского.       — Я тебе всего один раз предложил прилечь рядом!       "Ага. Один."       "Но ты же меня не видишь."       Аксель зависает с открытым ртом.       — Ты бессовестно пользуешься своим положением.       "Ты спишь, как ангелочек."       — Ленни! — шипит Аксель. Лицо снова заливает румянец, уже не от смеха.       Я довольно улыбаюсь.       "Шучу."       "Спишь, как младенец."       "Слюнки на подушке в комплекте."       Аксель выпускает из рук грамматику, и она с гулким стуком падает на стол. Все снова оборачиваются на наш угол, и дежурный учитель просит Акселя покинуть библиотеку, если он собирается и дальше мешать всем заниматься.       К моему удивлению, он собирает вещи, и мы выходим из зала.       Кажется, я всё-таки дурно на него влияю... Но мне нравится!       Мы устраиваемся в одном из пустующих после занятий классов.       — Так вот, я был у директора, — он предостерегающе смотрит на стекло.       "Из-за чего?"       — Из-за подозрительной корреспонденции, — он расплывается в заговорщической улыбке. — Директор решил, что я консультируюсь с тёмными силами.       Вывожу знак вопроса.       — Видишь ли, мои запросы в университетские архивы и переписка с некоторыми... эксцентричными коллекционерами привлекли внимание. Один особо бдительный библиотекарь решил, что я собираю материалы для сатанинского ритуала.       Я фыркаю.       "Ты серьезно?"       — Директор показал мне письмо. — Аксель встаёт, поправляет воображаемые очки и театрально зачитывает: — «Юный мистер Хансен проявляет нездоровый интерес к запретным знаниям, что может угрожать моральному облику учебного заведения».       Я давлюсь смехом. Ему бы в актёры.       "И ты, конечно, всё отрицал?"       — Разумеется. Я сказал, что пишу работу по фольклору. — Ухмыляется. — Викторианского периода. Директор посмотрел на меня очень странно и сказал, что фольклор — это... приемлемо. Но если я начну вызывать духов на экзаменах, он будет вынужден принять меры.       "Ты обещал не вызывать?"       — Я обещал подумать.       Рисую смеющуюся рожицу.       Он садится рядом, уже спокойнее. Смех постепенно сходит, уступая место сосредоточенности.       — Но знаешь, среди всей этой чепухи попалась одна занятная вещь. — Он достает из сумки конверт, явно старый, с выцветшими чернилами. — Ответ от некоего мистера Аттерсона из Йорка. Он коллекционирует всякие старинные вещи и странные истории о них.       Я с любопытством смотрю на письмо.       Аксель разворачивает бумагу.       — Там говорится, что вещи не оживают сами по себе. Что человек… — он ищет формулировку, — ага, вот, послушай: «Вещи не оживают сами по себе, молодой человек. Человек дает им жизнь — своей верой, своими эмоциями, своим смыслом. Вещь становится вместилищем, если в него достаточно долго и достаточно сильно лить».       Аксель многозначительно поднимает брови, мол, ничего не напоминает? — И дальше, — он чуть хмурится, — пишет, что если мы хотим говорить с вещью, то желания нужно формулировать чётко и осторожно. Говорит: «Потому что вещи глухи к полутонам, они не понимают намерения. Только форму».       Он замолкает и откладывает письмо, чтобы я тоже мог его прочитать.       Пробегаюсь по строчкам. Больше ничего конкретного. Рассеяно мну в пальцах мочку уха.       Всё становится слишком реальным.       — Ленни, — зовёт Аксель. — Если зеркало ожило благодаря твоим эмоциям, вероятно, оно знает твоё прошлое.       Вся неопределённость этой ситуации повисает в воздухе вязким маревом. Хочется выбраться, но с другой стороны, в нём можно ни о чём не думать...       Нервно закусываю губы. В конце концов, мне решать мою судьбу.        "Когда поднимаемся?"       Он постукивает пальцами по парте. Смешно морщит нос, как когда нужно сделать что-то неизбежное, но очень не хочется.       — Сначала нужно придумать, что и, главное, как спрашивать.       "Давай спросим у Него."       Аксель скривил губы. Похоже, идея ему не понравилась.       — Это выглядит как прыжок со скалы с разбега.       "Долгое планирование — лишь форма бездействия."       Настала очередь Акселя фыркать.       — Ты ещё Горацио вспомни, что благоразумие — это трусость.       "Горацио, кстати, тоже сначала не верил в призраков."       Аксель улыбнулся, сначала радостно, и тут же уголки губ изогнулись, делая его похожим на грустного Арлекина.       Он тихо вздыхает.       — Ты прав, Ленни.       Что? Я весь встрепенулся. Чтобы Аксель признал кого-то правым, кроме себя? Наверное, с ума сошёл от голода. Опять пропустил ужин из-за меня.       Я замираю, опасаясь спугнуть этот поток откровенности.        — Я не хочу туда идти, потому что боюсь тебя потерять. — Проводит рукой по волосам. — Моя логика мне окончательно отказала.       Господи, как я хочу сейчас с ним увидеться!       "Пойдём! Сейчас."       Аксель смотрит на стекло долгим взглядом. Потом кивает — один раз, коротко, как приговор.       — Идём.       Аксель медленно бредёт по коридорам, словно хочет, чтоб его заметили и остановили. Но в доме пусто — все в столовой. Мы свободно поднимаемся на чердак.       Там уже царит полумрак. Сегодня он воспринимается особенно фатально.       Мы подходим к зеркалу. Я счастливо улыбаюсь своему отражению в глазах Акселя. Он смотрит в ответ с печальной полуулыбкой.       — С чего начнём? — Коптит стекло. Ручное зеркало пришлось вернуть хозяину (оказывается, оно было на время изъято у одноклассника).       "С самого начала."       Аксель непонимающе вскидывает брови.       "Доверься мне."       Поднимаюсь и кладу обе ладони на зеркало. Он подходит ко мне. С тревогой заглядывает в лицо.       Как можно чётче проговариваю одними губами: «Всё будет хорошо».       — Будь осторожен, Ленни.       Я опираюсь на стекло и смотрю — сквозь него — на себя. Пальцы чуть напрягаются. Всё, дальше тянуть нельзя. Громко говорю:       — Я хочу увидеть твоё первое воспоминание обо мне.       Комната сжимается, и свет исчезает.               Темнота. Запах пыли. Скрип половиц.       Меня толкают в комнату.       Детские руки (это мои?) упираются в тяжелую дверь, которая закрывается снаружи.       Щёлк.       — Посидишь тут до утра, Леонард. Может, научишься вести себя прилично.       Голос женщины. Холодный. Чуждый.       Из моего рта вырывается жалобный всхлип. Поднимаю руки к лицу — оно мокрое от слёз.       Я оборачиваюсь. Из угла на меня смотрит огромное зеркало.       В его голодной пасти только чернота, засасывающая в себя всё вокруг.       Коленки дрожат так сильно, что я опираюсь на запертую дверь и медленно соскальзываю на пол. Через щель под дверью тянет холодом. Зубы начинают стучать. Я нахожу себя — маленький комочек жизни — в отражении, и в душе возникает наивная мысль, что я хотя бы здесь не один.               В глаза ударяет отблеск лампы, и я отшатываюсь от зеркала.       Дотрагиваюсь до лица — сухо. А всё было так по-настоящему.       — Ленни! — Аксель припал к поверхности зеркала.       Поднимаю ладони — всё в порядке.       Хотя ничего не в порядке...       — Что ты увидел? — Аксель нетерпеливо подталкивает ко мне стекло.       "Мама. Она запирала меня здесь. С Ним."       Его глаза потемнели. Во взгляде негодование боролось с сочувствием. Пальцы сжались в кулак с силой.       "Я должен узнать всё."       — Нет! — ударяет кулаками по зеркалу, глядя на меня. — Это может быть опасно, Ленни!       "Тогда давай вместе."       — Думаешь, оно позволит?       Я встаю и вновь опираюсь на холодное стекло. Глазами прошу Акселя сделать то же самое. Он с сомнением выполняет.       Мы переглядываемся и кратко киваем друг другу — готовы.       У нас всё получится. Прочищаю горло.       — Я хочу... покажи нам, почему умерла моя мама.       Перевожу взгляд на себя.        И проваливаюсь.       — Ленни? — Голос Акселя будто издалека. — Ленни, посмотри на меня.       Я не могу.               Маленький Ленни — я, лет восьми — сижу на полу чердака, обхватив колени. Передо мной зеркало. В зеркале — я сам, испуганный, заплаканный.       — Мама меня ненавидит, — шепчу своему отражению. — Говорит, я позор семьи. И что папа постоянно уезжает в город лишь бы не видеть меня.       Отражение молчит, но в темном серебре что-то мерцает. Будто слушает.               Комната кружится, как в калейдоскопе.               Пальцы ложатся на стекло.       Холодное.       Но под ним — едва заметная рябь.       Вижу, как Аксель замирает.       — Посмотри на себя.       Я вздрагиваю.               Дверь чердака резко распахивается, и высокая стройная женщина заволакивает в комнату мальчика десяти лет.       — Мама, я не хочу...       — Посмотри на себя. — Голос тихий, почти ласковый.       Я смотрю. Щека горит алым, как от пощёчины.       — Хорошо смотри, Ленни, — продолжает она вкрадчиво. — Ты должен видеть, что ты сделал.       — Я… ничего не сделал…       — Не лги мне! — Голос резко срывается до визга. — Я просила тебя просто быть нормальным и не бегать!       Я опускаю голову, чтобы она не видела моих слёз.       Она хватает меня за подбородок и поднимает лицо к отражению.       — Ты не слушаешь. Ты всегда был трудным ребёнком, Леонард.               Снова карусель из тьмы и света.               — Чудовище!       Я оборачиваюсь. Темнота.        Снова поворачиваюсь к зеркалу.       И на секунду… вижу не себя.       А его.       Акселя.       Снаружи.       — Ленни? — его губы двигаются.       Я не слышу.               Зимний вечер. Чердак промерз насквозь.       Она приводит меня на чердак. Я не сопротивляюсь. Просто иду впереди, опустив голову, и сажусь на свое место — у зеркала.       Она стоит в дверях, скрестив руки на груди. Сегодня она особенно бледна, под глазами круги, пальцы нервно теребят кружево манжеты.       — Ты видел, как она на тебя смотрит? Дочь священника. Думает, что сможет тебя исправить. Сделать из тебя человека.       — Она добрая, — тихо говорю я. — Она...       — Она смеется над тобой! Они все смеются, думают, что ты ненормальный!       Я поднимаю голову.       — Я не ненормальный.       — Ты! — Она делает шаг вперед, и в свете свечи ее лицо кажется безумным. — Ты позоришь семью. Твои рисунки. Твои книжки. Твоя… нежность. Ты как тряпка.       — Мама...       — Не называй меня так! — Она почти кричит. — Я родила чудовище.       Дверь захлопывается.       Я сижу неподвижно долгое время, смотрю в зеркало. В отражении — подросток лет четырнадцати с длинными волосами, которые я отказываюсь стричь, и глазами, которые стали пустыми.       — Я просто хочу, чтобы она так не думала, — шепчу, — но она не слушает меня. Только ты меня понимаешь.       Мое отражение слегка подрагивает.               Всё завертелось.               Где-то… что-то стучит.       Далеко.       — Ленни!       Голос.       Чужой?       Не из этого места.       Я моргаю.               Окно на чердаке открыто. Пахнет прелой осенней влагой. Октябрь. Завтра мне исполняется семнадцать. Чердак теперь моё убежище от её психозов.       На этот раз она не кричит.       Она стоит в дверях чердака, и в ее руке нет свечи — только письмо. Я узнаю конверт. Тот самый. От отца.       — Ты переписывался с ним, — говорит она. Голос тихий, ровный. Страшнее крика. — Все эти годы. Ты прятал от меня письма.       — Мама...       — Он пишет, что приедет. Забрать тебя. В Лондон. К нему. — Губы кривятся. — Думает, что спасет тебя. От меня.       Я молчу. Потому что это правда.       — Ты хочешь уехать.       Это не вопрос.       — Я... я хочу учиться. Рисовать. Он говорит, в Лондоне есть академии. Я могу...       — Ты не можешь предать свою семью. Меня.       — Я не предаю. Я просто... Я не могу здесь больше.       Она подходит ближе. Теперь мы почти вплотную. Она ниже меня. Но я все равно чувствую себя маленьким.       — Ты никуда не уедешь, — говорит она. — Ты останешься здесь. Ты всегда будешь здесь. Это твое место.       — Нет.       — Что?       — Я сказал: нет. — Голос дрожит, но я не отступаю. — Я уеду. Я уже взрослый. Ты не можешь меня держать.       Она смотрит на меня долго. Очень долго. Потом улыбается.       — Посмотрим.       Она уходит. Дверь закрывается. Замок щелкает.       Я падаю на колени перед зеркалом. Мне почти семнадцать. Я сильный. Я взрослый. Но я плачу. Как ребенок.       — Я не хочу её ненавидеть, — шепчу отражению. — Я не хочу.       В зеркале — юноша с опухшими глазами и всклокоченными волосами. Слабый. Ничтожный.       — Почему ты не можешь меня защитить? — спрашиваю я у него. — Почему ты просто сидишь и смотришь?       Отражение не отвечает.       — Ты же видишь, — я прижимаюсь ладонями к стеклу. — Ты всё видишь. Сделай что-нибудь. Я больше не могу.       Утыкаюсь лбом в холодную гладь.       — Я хочу, чтобы она так не поступала. Чтобы она больше никогда не могла сделать мне больно.               Пространство схлопывается.               Аксель резко подаётся вперёд.       — Ленни? — Его отражение в зеркале дрожит.       Он ударяет ладонью по стеклу.       Глухо.       — Очнись! — почти срывается. — Посмотри на меня!       Он прижимается лбом к зеркалу.       — Ленни!       Я замираю.       Глаза — прямо на него.       На секунду.       На долю секунды.       — Да, вот так… — Аксель шёпотом. — Давай…       Мои губы повторяют:       — Я хочу, чтобы она больше никогда не могла сделать мне больно.       Тишина.       И всё рушится.       Зеркало темнеет.       Глубже.       Сильнее.       Как будто проваливается внутрь себя.       — Ленни!       Аксель снова бьёт по стеклу.       Я исчезаю.       Остаётся только моё отражение.       Ленни. Тот, которого он знает.       Настоящий.       Я тру глаза, пытаясь стряхнуть остатки видения.       Чердак.       Зеркало.       Аксель.       Он стоит рядом.       Дыхание сбито.       Руки всё ещё на стекле.       Смотрит на меня так, будто… чуть не потерял.       Я отшатываюсь от зеркала. Я знаю, что Аксель видел.       Я знаю, что он слышал.       Обнимаю себя за плечи.       — Это оно. Оно сделало, Аксель, — мой голос охрип. — Потому что я сказал это вслух.