ECHO

Офис Dreamgate Entertainment. Кабинет директора. Май, понедельник, 10 утра. Солнце за огромным окном слепит глаза — Сеул уже вовсю жарится под майским небом. Где-то там, внизу, течёт река Ханган, спешат по делам люди, гудят машины. А здесь, в этом стерильно-белом кабинете с идеальным дизайном, время будто застыло. — Присядь, Хисын-щи. Голос директора звучит почти ласково. Почти. Хисын знает этот тон. Он слышал его раньше — от людей, которые хотели смягчить удар, но удар от этого не становился слабее. Так говорят перед тем, как ударить. Хисын садится на край стула. Самый краешек. Чтобы в любой момент можно было встать. Чтобы не расслабляться. Чтобы быть готовым. Пальцы сжимают ремень сумки — кожаную лямку, за которую он держится, как за якорь. В кабинете прохладно от кондиционера — даже слишком. Воздух сухой, стерильный, будто здесь никогда не дышали люди. Но ладони Хисына вспотели. Липко, противно, предательски. Директор молчит. Смотрит куда-то в стол. Будто собирается с мыслями. Будто ему действительно тяжело. Будто он не робот, который сейчас раздавит чужую жизнь ради цифр в отчёте. Перед ним стопка бумаг. Плотная. Внушительная. С официальными печатями, подписями, корейскими иероглифами, которые складываются в слова, способные перечеркнуть всё. Хисын почему-то смотрит на скрепку в углу верхнего листа. Маленькая, металлическая, блестящая. Она прижимает листы друг к другу, сжимает их так сильно, что на бумаге остаются вмятины. Ей же больно, наверное, — думает Хисын. — Так сильно сжимать бумагу. Странная мысль. Нелепая. Но она заполняет голову, потому что думать о том, что скажет директор, — слишком страшно. — У агентства проблемы, — наконец говорит директор. — Финансовые. Серьёзные. Хисын кивает. Механически. Как кукла. Он что-то слышал, конечно. Слухи всегда ползут по коридорам, просачиваются сквозь стены, шепчутся в курилках. Но он думал — не его уровень. Не его дело. Его дело — петь, танцевать, улыбаться на камеру. Быть удобным. Быть тем, кого любят фанаты. — Мы нашли выход, — директор пододвигает бумаги ближе к Хисыну. — Ты уходишь из ECHO. Тишина. Такая густая, что Хисын слышит, как гудит кондиционер. Как тикают часы на стене. Как его собственное сердце — глухо, тяжело, будто кто-то бьёт кувалдой по грудине изнутри. — В смысле? — голос срывается. Хрипло. Чуждо. Будто это не он говорит. — Я не понимаю. — Сольная карьера, — директор говорит ровно. Спокойно. Буднично. Как зачитывает прогноз погоды. — Громкая новость. Она перекроет негатив. Поднимем рейтинги, успокоим инвесторов. А ты — молодец, давно пора. У тебя голос шикарный, песни пишешь для группы, ты справишься. Голос шикарный. Ты справишься. Слова плывут, распадаются на звуки, теряют смысл. Хисын сглатывает. Горло пересохло так, что больно глотать. Будто туда насыпали песка. Будто он проглотил ту самую скрепку, и теперь она царапает его изнутри. — Но я не хочу сольную карьеру, — выдавливает он. Голос тихий. Почти неслышный. — Не сейчас. Не так. Директор вздыхает. Снимает очки, трет переносицу. Жест усталого человека, которому приходится делать неприятную работу. Когда он снова надевает очки, в его глазах появляется металл. — Хисын-щи. Голос теперь звучит иначе. Жёстче. Холоднее. — Ты понимаешь, что контракт? Неустойка за разрыв? Ты потянешь? Слова падают в тишину тяжёлыми камнями. Неустойка. Разрыв. Ты потянешь? Хисын знает цифры. Они снились ему в кошмарах первые два года после дебюта. Прокручивались перед глазами в бессонные ночи, когда он лежал в своей комнате в общаге и смотрел в потолок, думая: «А что, если всё пойдёт не так?» Сумма, которой у него нет. Которая есть у родителей. Но он никогда, никогда не попросит. Они и так влезли в долги, чтобы купить ему квартиру. Чтобы было где жить, если что. Или если просто захочется отдохнуть не в тесной общаге после концерта или на выходных. Они верили в него. Жертвовали последним. А он сейчас придёт и скажет: «Мам, пап, мне нужно сто миллионов вон, иначе меня засудят»? Нет. Только не это. — Я не хочу уходить, — шепчет Хисын. Голос ломается. Дрожит. Распадается на осколки. — Это моя группа. Мои ребята. Мы столько прошли вместе. Слёзы подступают к глазам — горячие, солёные, невыносимые. Он готов разрыдаться прямо здесь, в этом стерильном кабинете, перед человеком, которому плевать. Готов упасть на колени, если это поможет. Готов молить, унижаться, делать что угодно, лишь бы не забирали у него единственное, что у него есть. — Мы шесть лет... — голос срывается в хрип. — Шесть лет, понимаете? — Шесть лет, — перебивает директор. Голос ровный. Холодный. Как лезвие гильотины. — И за эти шесть лет ты заработал агентству кучу денег. Теперь помоги ещё раз. Ручка ложится перед ним. Обычная синяя ручка. Таких миллионы. В любой канцелярке, в любом магазине, на любой стойке регистрации. Пластиковая, дешёвая, ничего не значащая. Но пальцы Хисына не слушаются. Они отказываются брать её. Отказываются подчиняться. Потому что знают: это не просто ручка. Это приговор. — А они знают? — Хисын поднимает глаза. В них уже плещется влага, но он держится. Из последних сил. Из остатков гордости. — Ребята? Директор вздыхает. Смотрит на часы — жест, который говорит громче любых слов: «Ты тратишь моё время». — Им сообщат. Когда всё будет готово. Не хватало ещё, чтобы они устроили истерику раньше времени. Истерику. Он называет это истерикой. Горе. Боль. Предательство. Для него это просто «истерика». Хисын закрывает глаза. Перед внутренним взором — Сону. Его улыбка. Та самая, редкая, которой он улыбается только когда по-настоящему счастлив. Когда забывает быть «Ким Сону, участником популярной группы ECHO», и становится просто собой. Его глаза. Тёплые, тёмные, с золотыми искорками, когда на них падает свет. Глаза, которые смотрят на Хисына так, будто он — единственное, что имеет значение. Его голос. Низкий, чуть хрипловатый после записи песен: «Хён, ты сегодня круто спел». Простое слово — а внутри всё переворачивается. Его руки. Когда он обнимает — как обнимают тех, кто дорог. Руки, которые Хисын помнит на своей талии, на своей шее, в своих волосах. «Мы договорились держать дистанцию. Мы же взрослые люди. Мы справимся». Год назад. Они сами решили. Чтобы не рисковать. Чтобы не спалиться. Чтобы группа жила. Год молчания. Год прикосновений украдкой. Год взглядов, которые говорили больше любых слов. Год надежды, что однажды всё изменится. И вот группа будет жить. Без него. — Если я не подпишу? — спрашивает Хисын. Он уже знает ответ. Слышал его в голове тысячу раз, пока ехал сюда. Но нужно услышать вслух. Чтобы окончательно добить себя. Директор усмехается. — Неустойка. Суд. Ты проиграешь. И вылетишь из индустрии вообще. Он говорит это спокойно, буднично, будто обсуждает планы на выходные. — Никакой группы, никакой сольной карьеры, ничего. А твои родители? Они ведь гордятся сыном. Тебе не стыдно будет им в глаза смотреть? Из-за глупой прихоти? Глупая прихоть. Вот как это называется. Шесть лет работы. Шесть лет пота, слёз, бессонных ночей. Шесть лет надежд, мечтаний, боли. Шесть лет дружбы, которая была крепче любой семьи. Глупая прихоть. У Хисына слёзы наворачиваются на глаза. Они текут сами — горячие, солёные, бесконечные. Он не может их остановить. Не пытается даже. Что делать? Помогите кто-нибудь. Крик внутри такой громкий, что, кажется, стены должны рухнуть. Но никто не приходит. Никто не поможет. Потому что он сам выбрал этот путь. Это чёртово агентство из десяти, которые улыбались красиво, обещали горы всего, а итог? Он просто разменная монета. Не айдол. Не человек. Не личность. Просто цифра в отчёте. Просто способ закрыть дыру в бюджете. Хисын берёт ручку. Пальцы холодные, непослушные. Они сжимают пластик так, будто это единственное, что осталось в этом мире. Он смотрит на стопку бумаг. Строчки плывут перед глазами — от слёз, от боли, от всего сразу. Он не видит их. Не читает. Он видит лица. Чонвон. Который в шестнадцать лет стал лидером и до сих пор тащит эту ношу. Который никогда не жалуется, никогда не сдается, никогда не позволяет себе слабость. Который держит группу на своих плечах, даже когда сам готов упасть. Джей. Который всегда молчит. Но если надо — встанет стеной. Который первым придёт на помощь, если кто-то из них попал в беду. Который умеет слушать молча — и это лечит лучше любых слов. Джейк. Его лучший друг. С которым они делили еду, когда денег не было совсем. С которым спали на одной кровати в тесной комнате общежития. С которым мечтали о будущем и боялись его одновременно. С которым можно было молчать часами — и это было лучше любых разговоров. Ники. Малыш, который смотрит на него как на бога. Который приходит к нему за советом, за поддержкой, за теплом. Который называет его «хён» с таким уважением, что у Хисына сердце заходится. И Сону. Сону, ради которого он готов был на всё. Даже на «дистанцию». Даже на то, чтобы притворяться, что ничего не чувствует. Даже на то, чтобы смотреть на него издалека и умирать внутри от желания просто подойти, обнять, поцеловать, сказать: «Я здесь. Я всегда здесь. Я тебя люблю». Первая подпись. Ручка скользит по бумаге, оставляя чёрный след. Иероглифы, которые значат «Ли Хисын», складываются в строку. Вторая подпись. Инициалы на каждом листе. Страница за страницей. Лист за листом. Бумага шуршит под пальцами. Этот звук — как нож по стеклу. Тонкий. Пронзительный. Невыносимый. Хисын подписывает и подписывает, и каждая подпись отрезает кусочек его души. Каждая — прощание. С мечтой. С группой. С ним. Когда последний лист подписан, он откладывает ручку. Смотрит на бумаги. Чёрные строчки на белом фоне. Сухие. Официальные. Бездушные. В них нет ничего от него. Ни его голоса. Ни его слёз. Ни шести лет жизни, которые он им отдал. — Умница, — директор забирает документы. Голос довольный. Мурлыкающий. Он только что сломал человеку жизнь, а звучит так, будто выиграл в лотерею. — Собери вещи из общаги сегодня. Ребята ещё в отпуске, приедут завтра перед полетом в Токио, не столкнёшься. Не столкнёшься. Даже попрощаться не дадут. Даже в глаза посмотреть. — Три месяца сидишь тихо у родителей или в своей квартире, не важно. Нигде не светишься. Готовишь сольник. В сентябре объявим. Хисын смотрит на него пустыми глазами. Они уже не видят. Не воспринимают. Просто смотрят. — Три месяца? — голос чужой, далёкий. — Или дольше. Как пойдёт. Директор поправляет очки, улыбается. У него хорошее настроение. Проблема решена. Деньги спасены. — Сонхун будет привозить продукты, звонить. Если что-то срочное — через него. Никаких постов, никаких эфиров, никаких встреч. Ты исчез, чтобы потом вернуться звездой. Он смеётся. Эта тварь смеётся. — Завтра мы сами выложим прощание для фанатов от тебя. Твоя забота — писать песни и отдыхать. — усмешка. — Ты же хотел долгий отпуск, вот. Долгий отпуск. Вот как это называется. Отрезать от всего мира. Запереть в четырёх стенах. Лишить всего, ради чего он жил. Отпуск. Хисын кивает. Он уже ничего не понимает. Слова долетают до него будто сквозь толщу воды. Глухие. Расплывчатые. Неважные. Он выходит из кабинета. Дверь закрывается за спиной — щелчок, который звучит как захлопнувшаяся клетка. Коридор. Длинный. Пустой. Знакомый до каждого уголка. Он идёт. Ноги двигаются сами — механически, как у робота, у которого сломалась программа, но он всё ещё выполняет команды. Вот здесь они фоткались после дебюта. Шесть лохматых, счастливых идиотов, которые не знали, что их ждёт. Шесть человек, которые верили, что у них всё получится. Шесть сердец, бившихся в унисон. Они улыбались на том фото. По-настоящему. Не для камеры — для жизни. Вот тут Джейк уронил кофе. Целая история — полгода потом отмывали пятно. Все ругались, шутили, придумывали способы вывести кофе с линолеума. А Джейк стоял виноватый и предлагал купить новый, лишь бы простили. Его простили. Конечно, простили. Он же Джейк. Вот тут... Хисын останавливается. Вот тут Сону впервые поцеловал его в щёку. Это место. Прямо здесь, у стены с графиком репетиций. Быстро. Испуганно. И тут же отпрыгнул, будто обжёгся. Глаза огромные, щёки красные, дыхание сбитое. «Прости, хён, я не хотел, я просто...» «Тише. Всё нормально». «Нормально?» «Нормально. Иди сюда». Хисын зажмуривается. Так сильно, что перед глазами вспыхивают оранжевые круги. Трясёт головой. Нельзя. Не сейчас. Потом. Когда-нибудь. Никогда. Слёзы текут. Он идёт по коридору и плачет. Как ребёнок. Как маленький мальчик, у которого отобрали любимую игрушку. Как человек, у которого только что вырвали сердце. Он мужчина. Ему двадцать четыре. Он не должен. Но слёзы текут бесконтрольно. По щекам, по подбородку, на футболку. Он не вытирает их. Не может. Руки висят плетьми. Сегодня его жизнь разделили на две части. До и после. До того, как он был Ли Хисыном — лицом группы, главным вокалистом ECHO, человеком, за которым следили тысячи глаз. После того, как он стал никем. Просто человеком. Тем самым мальчишкой, который пришёл сюда в восемнадцать лет. Дрожащий, испуганный, но такой счастливый. Который верил, что здесь его дом. Что здесь его семья. Что здесь его будущее. Мальчишкой, которого только что выкинули на помойку. Хисын выходит на улицу. Сеул шумит, живёт, дышит. Солнце слепит глаза. Люди спешат по делам. Им нет дела до парня, который стоит у выхода из офиса и плачет, не скрываясь. Ему просто очень больно. Так больно, что, кажется, лучше бы он вообще не рождался. Так больно, что хочется лечь прямо здесь, на асфальт, и не вставать никогда. Так больно, что даже дышать тяжело. Он поднимает голову к небу. Синее. Чистое. Равнодушное. — За что? — шепчет он. Небо молчит. Оно всегда молчит. Хисын идёт к автомобилю с водителем. Надо собрать вещи. Надо уйти до того, как они вернутся. Надо исчезнуть. Как будто его никогда не было.

💔

Общага. Та самая, которую они делили последние три года. Три года смеха, слёз, бессонных ночей, ссор и примирений. Три года жизни. Тихо. Пусто. Так тихо, что слышно, как гудит холодильник на кухне. Как тикают часы в гостиной. Как его собственное сердце — глухо, тяжело, будто вот-вот остановится. На кровати валяется худи Сону. То самое, старое, серое, с вытянутыми рукавами. Которое Хисын забыл постирать месяц назад. Оно лежит смятое, брошенное, будто Сону только что встал и сейчас вернётся. На тумбочке — зарядка от его телефона. Провод скручен в аккуратный кружок — Сону всегда так делал. Аккуратист. Перфекционист. Самый красивый человек на свете. На стене — Polaroid. Хисын смотрит на него и забывает, как дышать. Они вдвоём. Сону смеётся, зажмурился, запрокинул голову — такая редкая, такая настоящая улыбка. А Хисын смотрит на него. Не в камеру. На него. На этого мальчика с ямочками на щеках и глазами-лисицами. Кто делал это фото? Джейк? Чонвон? Неважно. Важно только то, что застыло на этом кусочке бумаги. Он смотрел на него так всегда. Просто никто не замечал. Хисын подходит к кровати. Берёт худи. Медленно. Осторожно. Будто это не вещь, а что-то бесконечно хрупкое. Прижимает к лицу. Вдыхает. Пахнет Сону. Тем самым, родным. Чем-то неуловимым, что невозможно описать словами. Чем-то, от чего внутри всегда становилось тепло. Даже в самые холодные дни. Даже когда всё было плохо. Даже когда мир рушился. Он стоит так минуту. Две. Не двигаясь. Не дыша. Просто стоит, уткнувшись лицом в ткань, и пытается запомнить этот запах. Навсегда. Потому что больше никогда не почувствует. Потом аккуратно складывает худи в чемодан. Сверху — самое дорогое. Чтобы не помялось. Чтобы было рядом. Ещё все футболки, толстовки, джинсы, личные вещи. Наушники, которые они слушали вдвоём, деля один провод на двоих. Блокнот с текстами — теми, что он писал ночами, думая о нём. Всё собирает. Методично. Аккуратно. Чтобы ничего не осталось. Ничего не напоминало им о нём. Чтобы не было больно. Он не берёт Polaroid. Не может смотреть. Не может видеть эту улыбку, зная, что больше никогда её не увидит. Не может видеть себя, смотрящего на него с такой любовью, которая теперь никому не нужна. Оставляет. Пусть висит. Пусть напоминает. Им. Не ему. Хисын выходит в коридор. Оглядывается. Кухня. Маленькая, тесная, вечно заставленная посудой. Где они жрали рамён в четыре утра после репетиций. Сидели на полу, потому что стульев не хватало, и смеялись над глупостями. Где Сону однажды уснул лицом в тарелке, и они потом неделю дразнили его. Гостиная. Где они валялись на полу и смотрели фильмы, пока кто-нибудь не засыпал. Где Чонвон всегда забирал себе лучшее место, а Джейк воровал чужие пледы. Где они праздновали дни рождения, победы, просто хорошие дни. Балкон. Маленький, тесный, с ржавой решёткой. Где они с Сону прятались, когда хотели побыть вдвоём. Где курили втайне ото всех. Где разговаривали о всякой ерунде и о самом важном. Воспоминание приходит само. Голос Сону. Тихий, мечтательный. Таким он бывал только здесь, только с ним, только когда никто не видел. «Смотри, хён, звёзды. Вон та — моя. А вон та — твоя. Они рядом, да?» Хисын тогда посмотрел на него. На этого мальчика, который верил в звёзды. Который хотел, чтобы они были рядом. Который смотрел на небо с такой надеждой, что у Хисына сердце заходилось. Он ответил: «Рядом». Они были рядом. Тогда. А теперь? Хисын смотрит на балкон. На дверь, которую они сотни раз открывали и закрывали. На место, где стояли вдвоём и мечтали. Звёзды всё так же рядом. А их больше нет. Он разворачивается. Берёт чемодан. Выходит в коридор. Закрывает дверь. Слышит щелчок замка — последний звук, который связывает его с этим местом. Лифт. Первый этаж. Выход. Сеул встречает его шумом, светом, равнодушием. Хисын стоит на улице с чемоданом в руке и смотрит на окна общежития. Там, на шестом этаже. Там осталась его жизнь. Там остался он сам. Он поворачивается и уходит. В никуда. В тишину. В три месяца одиночества, которые обещают стать вечностью. В кармане — телефон, который больше не зазвонит его голосом. В чемодане — худи, которое пахнет им. В сердце — дыра размером с человека.

💔

Квартира встречает тишиной. Такой густой, что закладывает уши. Такой тяжёлой, что давит на плечи. Такой чужой, что хочется развернуться и уйти обратно — туда, где шумно, где пахнет рамёном и потом после репетиций, где есть жизнь. Родители купили год назад. Хорошая квартира, удобный район, всё как он хотел. Но он здесь почти не жил. Всё время в общаге, на выездах, в турах. Возвращался только переночевать между графиками — и снова бежал к ним. К своим ребятам, к семье.... Все обставлено, как он хотел. Минималистично, но со вкусом. Сам выбирал мебель — серый диван, стеклянный столик, торшер с тёплым светом. Сам выбирал шторы — плотные, бежевые, чтобы не пропускали солнце, когда хочется спать до обеда. Мечтал украдкой, что когда-нибудь привезёт сюда Сону. В своё гнёздышко. Покажет ему эту квартиру, этот район, этот вид из окна. Скажет: «Смотри, лисёнок, это наш угол. Только наш. Никто не придёт, никто не увидит, никто не помешает». Мечтал. Не сбылось. И уже не сбудется. Пыльно. Пахнет закрытым помещением — тем особенным запахом, который бывает, когда долго никто не живёт. Пыль на подоконниках, на столике, на пульте от телевизора, который он включал от силы раза три. Хисын бросает пакет у порога. Идёт на кухню. Холодильник гудит ровно, равнодушно. Внутри — бутылка воды, забытая ещё с прошлого раза, и баночка кимчи, которая, кажется, уже начала портиться. В шкафу — три бутылки соджу. Остались с новоселья, на которое он так никого и не позвал. Стояли, ждали. Как и он сам. Хисын берёт одну. Садится на пол. Прислоняется спиной к холодной стене. Плитка холодит даже сквозь футболку, но это хоть что-то. Хоть какое-то чувство, кроме пустоты. Открывает соджу. Пьёт прямо из горла. Обжигает. Горло сжимается, глаза слезятся. Но это хоть что-то. Это лучше, чем ничего. Лучше, чем эта проклятая пустота. Глоток. Ещё один. Ещё. Алкоголь ударяет в голову быстро — он не ел со вчерашнего дня. Тело тяжелеет, мысли путаются, веки слипаются. Стресс отпускает. Или просто алкоголь смаривает. Хисын сползает по стене на пол. Ковёр мягкий, пушистый — он сам выбирал, серый, под цвет дивана. Сворачивается калачиком, поджимая колени к груди. Так спят дети, когда им страшно. Засыпает. Прямо на полу. На следующий день. Утро встречает головной болью и сухостью во рту. Хисын открывает глаза. Сначала не понимает, где он. Потолок чужой. Свет из окна падает не так, как в общаге. И тихо. Слишком тихо. Он садится. Оглядывается. Квартира. Своя. Родительский подарок. Почему я на полу? Потом воспоминания накатывают волной — и он сгибается пополам, будто его ударили в живот. Офис. Директор. Бумаги. Подписи. Общага. Худи Сону. Polaroid. Он больше не в группе. Хисын встаёт. Ноги ватные, голова кружится. Идёт к дивану, садится. Тянется к телефону. Телефон просит вставить сим-карту. Экран мигает: «Вставьте SIM-карту». И Хисын вспоминает. Вчера, перед уходом из офиса, ему дали конверт. Новая сим-карта. Старую — выкинуть. Исчезнуть. Никакой связи, кроме Сонхуна и родителей. Он достаёт из кармана джинсов маленький пластиковый прямоугольник. Вставляет. Ждёт, пока телефон поймает сеть. И быстро, пока не передумал, заходит в Твиттер. Регистрирует новый аккаунт. Пустой. Безымянный. Никто не узнает. Вбивает в поиск: ECHO. И замирает. Тысячи упоминаний. Тысячи постов, ретвитов, комментариев. Официальный аккаунт группы. Чёрный фон. Белые буквы. «ECHO официально объявляют: Ли Хисын покидает группу для сольной карьеры. Мы поддерживаем его решение и желаем успеха». Он смотрит на эти строчки. Такие ровные. Такие официальные. Такие… мёртвые. Комментарии летят со скоростью света. «ЧТО???» «Это ложь!!!» «Хисын не мог нас бросить» «Предатель» «Я больше никогда не буду слушать ECHO» «Верните Хисына!!!» «Сольная карьера? Без группы? Он с ума сошёл?» «Он нас продал» «Шесть лет, и вот так?» «Предатель» «Предатель» «Предатель» Строчки плывут перед глазами. Хисын смотрит на экран. Слёзы текут сами. Он не всхлипывает. Не закрывает лицо. Не пытается их остановить. Просто сидит и смотрит, как люди, которые его любили, теперь называют его предателем. «Предатель». Слово врезается в сердце, как нож. Он не предатель. Он никогда никого не предавал. Он просто пешка. Маленькая, никчёмная фигурка на огромной шахматной доске, которой управляют чужие руки. Которую скинули, потому что так выгодно. Потому что её можно принести в жертву ради спасения короля. Ради денег. Ради акций. Ради рейтингов. Хисын смотрит на телефон. Сквозь слёзы буквы расплываются, превращаются в цветные пятна. «Предатель». Он откладывает телефон экраном вниз. Закрывает глаза. В темноте — лица. Чонвон. Джей. Джейк. Ники. И Сону. Сону, который сейчас, наверное, тоже читает это. Который, наверное, ненавидит его. Который думает, что Хисын их бросил. А он не бросил. Его бросили. Хисын сидит на диване, в пустой квартире, с разбитым сердцем и слёзами на щеках. И не знает, как жить дальше. Новая бутылка соджу заканчивается быстрее, чем хотелось бы. Прозрачная жидкость исчезает глоток за глотком, оставляя после себя только пустоту — в бутылке, в голове, в груди. Хисын смотрит на пустое стекло и думает странную, пьяную, невозможную мысль: Интересно, если я сейчас позвоню Сону — он возьмёт трубку? Пальцы уже тянутся к телефону. Сами. Без разрешения. Набирают номер. Заученный до автоматизма, вбитый в мышечную память. Тот, который он набирал сотни раз — просто чтобы услышать голос, просто чтобы сказать «спокойной ночи», просто чтобы убедиться, что он существует. Гудки. Один. Второй. Третий. Тишина. Не берёт. Конечно, не берёт. Сону в Токио. У него концерт. У него своя жизнь. Без него. Хисын смотрит на экран. Палец зависает над кнопкой «завершить». Но вместо этого он открывает сообщения. Новое сообщение. Адресат: Сону. Пальцы дрожат. Буквы прыгают перед глазами, расплываются, никак не хотят складываться в ровные строки. «Сону-я...» Стирает. «Прости...» Стирает. Слова не те. Всё не то. Всё неправильно. Он смотрит на пустой экран. Долго. Очень долго. В голове — сотни фраз, которые он хотел сказать за эти годы. Тысячи признаний, которые держал в себе. Миллион «я люблю тебя», которые застревали в горле каждый раз, когда они были рядом. Потом пальцы начинают двигаться сами. «Я люблю тебя. Я всегда любил. Прости, что не сказал раньше». Отправить? Палец зависает над кнопкой. Секунда. Две. Три. Хисын смотрит на эти слова. На эти буквы. На эту правду, которую он так долго прятал. А потом блокирует телефон. И отбрасывает в сторону. Нельзя. Не сейчас. Не так. За окном темнеет. Сеул зажигает огни — миллионы маленьких солнц, которые светят всем, кроме него. Где-то там люди спешат домой, к любимым, к семьям, к жизни. А здесь, в этой пустой квартире, только тишина и запах соджу. Хисын сидит на полу. Спина прислонена к стене, ноги вытянуты, в руках — худи Сону. То самое, серое, старое. Он прижимает его к груди, как ребёнок прижимает игрушку. Вдыхает запах. Снова. И снова. И снова. Запах становится слабее. Уходит. Тает. Как и всё остальное. Тишина давит на уши так сильно, что начинает звенеть. Гулкий, противный звон, от которого хочется закричать. Но он не кричит. Просто сидит и смотрит в одну точку. Где-то далеко. В самолёте над океаном. Сону прижимается лбом к холодному стеклу иллюминатора. За ним — бескрайняя чернота, только редкие огоньки где-то далеко внизу. Облака. Звёзды. Пустота. Он не понимает, почему так сильно болит сердце. Просто ноет. Тяжело. Глухо. Будто там, внутри, что-то оборвалось. Что-то важное. Что-то, без чего нельзя жить. Рядом спят ребята. Уставшие после перелёта, после новостей, после всего. Чонвон накинул капюшон и дремлет в кресле. Джейк уткнулся в подушку. Джей смотрит в свой телефон, но глаза уже слипаются. А Сону смотрит в иллюминатор. И думает о нём. О Хисыне. О том, как он улыбался. Как пел. Как смотрел на него — так, будто Сону был единственным человеком на земле. Или показалось? Всё показалось? — Хисын, — шепчет он в темноту. Стекло запотевает от дыхания. Имя тает на глазах. Как и всё остальное. Два человека. Два континента. Две жизни, которые только что разошлись навсегда. Один — на полу пустой квартиры, с худи в руках и соджу в крови. Другой — в самолёте над океаном, с болью в груди и без ответов. Между ними — тысячи километров. И тишина.

💔

За день до отъезда в Токио. Сеул, общежитие. Отпуск закончился. Все вернулись — кто из дома, кто с поездок, кто от родителей. Общага снова наполнилась голосами, смехом, шумом. Чемоданы в коридоре, разбросанные вещи, запах еды с кухни. Жизнь вернулась в привычное русло. Хисын не вернулся. Но Сонхун объяснил: — Он сегодня с семьёй, важные дела. Вылетает завтра утром, встретитесь в Токио. Добирается отдельно. Голос ровный. Спокойный. Слишком спокойный. — Почему отдельно? — спросил Сону. Он стоял у окна, скрестив руки на груди, и смотрел на брата. Что-то внутри ёкнуло — маленький, почти незаметный сигнал тревоги. — Семейное, говорю же. Сонхун отвёл глаза. Слишком быстро. Слишком нарочито-небрежно. Будто боялся, что Сону прочитает правду по лицу. Сону заметил. Но решил не докапываться. Ну мало ли. У всех бывает. Может, правда что-то срочное. Может, родители. Может, документы. Всякое. Джейк толкнул его плечом: — Соскучился уже? Голос весёлый, подколоть хочется. Джейк всегда так — лезет, когда не надо, но по-доброму. — Иди ты, — Сону улыбнулся. Криво. Натянуто. Но Джейк, кажется, не заметил. Внутри что-то кольнуло. Странное, тягучее чувство. Будто он что-то упускает. Будто надо спросить ещё. Будто нельзя просто так оставить. Но он оставил. Вечером они собирали чемоданы. Сону кинул в рюкзак футболку Хисына. Ту самую, его любимую — мягкую, серую, с вытянутым воротом. Которую тот одолжил ему месяц назад, когда Сону пролил на свою кофе перед вылетом. «На, возьми, — сказал тогда Хисын. — Мне не жалко». Сону взял. И не вернул. «Верну в Токио», — подумал он сейчас, засовывая футболку в рюкзак. Или не верну. Или пусть лежит. Приятно же, когда пахнет им. Он замер на секунду, прижав ткань к лицу. Вдохнул глубоко. Запах почти выветрился. Осталось только слабое эхо — тот самый, родной, от которого внутри всегда становилось тепло. Сону улыбнулся сам себе и закинул рюкзак на кровать. Ники зашёл в комнату без стука. Макнэ всегда так делал — врывался, как ураган, не спрашивая разрешения. Маленький, лохматый, с огромными глазами, в которых плескалась вечная детская вера в лучшее. — Сону-хён, — спросил он, присаживаясь на край кровати. — А Хисын-хён правда завтра прилетит? — Правда. Сонхун сказал. — Хорошо. — Ники выдохнул с облегчением. — А то без него скучно. Джейк слишком громкий, Джей слишком молчаливый, Чонвон слишком ответственный. Один Хисын-хён нормальный. Сону усмехнулся. Погладил макнэ по голове — по этим вечно торчащим вихрам, которые Ники отказывался укладывать. — Скучно, малыш. Очень. Очень. Это слово было слишком слабым. Без него всё было не так. Свет не так падал. Еда не так пахла. Музыка не так звучала. Тишина была другой — не тёплой, а пустой. Ники уткнулся ему в плечо: — Я спать. Завтра рано вставать. — Иди. Ники ушёл. Сону остался один. Он смотрел на рюкзак, в котором лежала футболка Хисына, и думал: Завтра. Завтра я увижу тебя. Завтра всё будет хорошо. Он не знал. Он совсем не знал, что завтра будет самым страшным днём в его жизни.