ECHO

Солнце только встало над Сеулом. Огромное, золотое, оно заливало город тёплым светом, обещая хороший день. Лучи скользили по стёклам небоскрёбов, по крышам машин, по лицам людей, спешащих по своим делам. Обычное утро. Обычный вылет. Обычный день. Который разделит всё на «до» и «после». В автомобиле до аэропорта Сону сидел у окна. Прижался лбом к холодному стеклу. Стекло было прохладным, почти ледяным, но это помогало — не давало провалиться в сон, в забытьё, в мысли, которые кружились где-то на периферии. Город проплывал мимо. Родные улицы. Знакомые перекрёстки. Любимые места, где они гуляли, смеялись, жили. Сеул просыпался — медленно, нехотя, как большой, уставший зверь. Загорались огни в окнах, открывались кафе, люди выходили из метро. Жизнь начиналась. Их жизнь сегодня тоже должна была начаться — в Токио. С концерта, с музыки, с ним. Сону достал телефон. Набрал Хисына. «Абонент недоступен». Гудок оборвался на полуслове, сменившись механическим голосом. Сону посмотрел на экран. Секунду. Две. Странно. Но мало ли. В самолёте может. Наверное, уже летит. Или рано ещё. Или телефон разрядился. Или забыл дома. Или… Тысяча причин. Миллион оправданий. Одна правда, которая ещё не случилась. — Не дозвонился? — Джейк плюхнулся на соседнее сиденье. Он прижимал к груди рюкзак, лохматый после сна, с сонными глазами, но уже улыбающийся. Джейк всегда улыбался по утрам. Даже когда не высыпался. — Не берёт. — В самолёте, наверное. Уже летит. — Наверное. Сону убрал телефон в карман. Отвернулся к окну. Стекло запотело от дыхания. Он провёл пальцем по влажной поверхности — нарисовал дурацкую загогулину, потом ещё одну, потом стёр всё ладонью. Скоро увижу. Не о чем волноваться. Посадка. Они зашли в самолёт, в бизнес-класс, побросали ручную кладь на верхние полки, расселись по местам. Сону сидел у иллюминатора. Рядом плюхнулся Джейк, сзади возился Чонвон, где-то сзади слышался голос Ники. Всё как всегда. Кроме одного. Перед тем как сесть, Сону обернулся. Посмотрел на выход. На стойку регистрации, уже пустую. На бесконечный коридор, ведущий в здание аэропорта. На стеклянные двери, которые открывались и закрывались, впуская и выпуская людей. Пусто. Никакой знакомой фигуры, бегущей с опозданием. Никакой взлохмаченной головы. Никакой улыбки, которая могла бы сделать этот день чуточку лучше. Никого. Наверное, уже прошёл. Сидит в салоне. Просто мы его не видим. Сону сел. Пристегнулся. Закрыл глаза. Самолёт начал выруливать на взлётную полосу. Двигатели загудели громче, набирая мощность. В иллюминаторе поплыли здания аэропорта, ангары, другие самолёты. — Пристегните ремни, мы взлетаем, — раздалось из динамиков. Разгон. Отрыв. Земля ушла вниз. Сону смотрел, как Сеул становится маленьким, игрушечным, всё более далёким. Облака закрыли город белой пеленой, и осталась только синева. Солнце слепило глаза. Красиво. Спокойно. Слишком спокойно. 2 часа 10 минут полёта. 2 часа 10 минут, которые разделят их жизнь на «до» и «после». Рядом Джейк уже дышал ровно, задрёмывая. Сзади Чонвон читал что-то на планшете. Джей в наушниках смотрел в иллюминатор. Ники засыпал. Всё как всегда. Кроме одного. Его нет. Сону закрыл глаза. И вдруг, без причины, без повода, внутри что-то кольнуло. Резко. Остро. Будто иглой провели по сердцу. С ним всё хорошо, — подумал он. — Обязательно хорошо. Но мысль не убеждала. Она просто лежала где-то на поверхности, не проникая внутрь, не согревая. Самолёт летел сквозь облака. Время тянулось резиновое. А в кармане у Джейка, в телефоне с включенным авиарежимом, уже ждали уведомления. Те самые, которые разобьют всё вдребезги. Хисын.... Сону думал о нём, проваливаясь в сон. О том, что через два часа увидит Хисына. О том, как тот улыбнётся. О том, как подойдёт и скажет: «Сону-я, соскучился?» И он ответит: «Дурак, конечно, соскучился». А потом, может быть, они останутся вдвоём. Хотя бы на минуту. Хотя бы на секунду. Просто чтобы быть рядом.

💔

Токио. Аэропорт Нарита. Огромный. Стерильный. Равнодушный. Тысячи людей спешат по своим делам — тащат чемоданы, говорят по телефонам, смеются, обнимаются после долгой разлуки. Объявления на японском и английском льются из динамиков, смешиваясь с гулом толпы. Фанаты заполнили весь зал прибытия. Плакаты, лайтстики, крики «ECHO!» — всё это осталось где-то на периферии, приглушённое охраной, которая помогает группе пройти сквозь толпу. Жизнь идёт своим чередом. Для них она через пару минут остановится. Телефоны поймали сеть почти одновременно. Сону шёл быстро за охранниками. Думал о том, что сейчас выйдет в зал прилёта и увидит его. Хисын будет стоять с той своей улыбкой — чуть виноватой, чуть тёплой, той самой, от которой у Сону внутри всегда разливалось тепло. Будет махать рукой. Может, даже подбежит. Обнимет, как всегда, чуть крепче, чем нужно, будто боится потерять. Сону улыбнулся своим мыслям. А потом телефон завибрировал. Так, будто внутри завелся рой пчёл. Бесконечные толчки, вибрация за вибрацией. Телефон дрожал в руке, не переставая, будто пытался вырваться, предупредить, закричать. Уведомления посыпались одно за другим. Инстаграм. Твиттер. Ютуб. Мессенджеры. Ещё. Ещё. Ещё. Десятки. Сотни. Тысячи. Сону остановился. Прямо посреди зала. Стафф обходили его, кто-то недовольно фыркнул, кто-то толкнул плечом, кто-то обернулся и что-то сказал. Он не слышал. Не понимал даже родного языка. Не замечал. Не существовал. Он смотрел на экран. «ECHO официально объявляют: Ли Хисын покидает группу для сольной карьеры». Буквы плыли перед глазами. Расплывались, дрожали, никак не хотели складываться в понятные слова. Они прыгали, танцевали, насмехались. «Прощальное письмо Хисына фанатам». «Хисын уходит из ECHO». «Ли Хисын больше не участник группы». Сону перечитывал одно и то же несколько раз. Раз. Два. Три. Десять. Каждый раз надеясь, что прочитал неправильно. Что ошибся. Что буквы сложились не так. Что это чья-то глупая шутка. Что сейчас экран обновится — и появится опровержение. «Фейк». «Ложная информация». «Не верьте слухам». Но экран не обновлялся. Буквы не менялись. Реальность не сдвигалась. Она просто рухнула. — Сону? Голос Джейка донёсся будто сквозь толщу воды. Глухой, далёкий, неважный. — Ты чего встал? Сону обернулся. Медленно. Как в кошмарном сне, когда тело не слушается. Протянул телефон. Молча. Джейк взял. Прочитал. Сону смотрел, как меняется его лицо. Как сползает улыбка. Как расширяются глаза. Как уходит вся краска, оставляя только бледность. Джейк побелел. Так резко, будто из него выкачали всю кровь. Губы посинели, скулы заострились, нос заострился — лицо стало чужим, мёртвым. Он поднял глаза. — Это... — голос сорвался. Хрипло, тонко, как у ребёнка. — Это шутка? — Я не знаю. Голос Сону был чужим. Тонким. Высоким, каким он не говорил никогда. Будто это не он, будто кто-то другой занял его тело и теперь пытается говорить, но связки отказываются слушаться. — Я не понимаю. — А где он? — Джейк оглянулся. Резко. Дико. Безумно. Он крутил головой, вглядываясь в толпу, будто Хисын мог материализоваться из воздуха. Будто мог стоять за спиной, прятаться за колонной, выпрыгнуть из-за угла и крикнуть: «Сюрприз!» — Он же должен был прилететь другим рейсом, — голос Джейка срывался. — Где он? — Нигде. Сону уже набирал номер. Пальцы тряслись так, что промахивались мимо кнопок. Раз. Другой. Третий. «Абонент недоступен». Ещё раз. «Абонент недоступен». Ещё. «Абонент недоступен». Он сжимал телефон так, что, казалось, экран треснет. Смотрел на чёрный экран и не понимал. Не мог понять. Отказывался понимать. — Сону-хён! Ники подбежал. Растолкал людей из стаффа, чуть не упал, врезался в Джейка. В его глазах уже стояли слёзы — огромные, готовые пролиться в любую секунду. — Что это? — голос дрожал. Ломался. — Что пишут? Это неправда, да? Скажите, что это неправда! Сону смотрел на него и не знал, что ответить. Подошли Чонвон, Джей. Молча. Тяжело. Оба с телефонами в руках, оба белые как мел, оба с одинаковым выражением на лицах. Шок. Неверие. Боль. Чонвон первым взял себя в руки. Лидер. Всегда лидер. — Где Сонхун? — голос дрогнул, но он держался. Сжимал челюсть, глотал воздух, заставлял себя говорить. — Нам нужен Сонхун. Сейчас. Сону посмотрел на него. Пустыми глазами. — Я не знаю. — Найди. Позвони. Узнай. — Чонвон говорил отрывисто, чётко, как на войне. — Нам нужна правда. Не новости. Правда. Сону кивнул. Механически. Как робот. Снова набрал номер. Теперь Сонхуна. Гудки. Длинные, тягучие, бесконечные. — Пожалуйста, — шептал он в трубку. — Пожалуйста, возьми. Скажи, что это ошибка. Скажи, что он здесь. Скажи, что всё хорошо. Гудки. Никто не брал. Вокруг шумел аэропорт. Люди смеялись, обнимались, бежали по своим делам. Жизнь продолжалась. Для них она замерла. Пять человек стояли в кругу, сжимая телефоны, и смотрели друг на друга. Одного не хватало. Того, кто был сердцем. И никто не знал, как жить дальше.

💔

Отель. Маленькая переговорная комната. Тесная, душная, с дешёвыми стульями и пластиковым столом. Такие комнаты снимают для переговоров, для встреч, для решения важных вопросов. Сегодня здесь решалась их жизнь. Сонхун зашёл через полчаса. Дверь открылась медленно, будто он не решался войти. Будто за этим порогом его ждало что-то страшное. Вид у него был такой, будто его только что вытащили из могилы. Глаза красные, опухшие — он плакал. Или не спал. Или и то, и другое. Лицо серое, землистое, будто вся кровь ушла куда-то глубоко внутрь. Руки тряслись мелкой, противной дрожью, которую он пытался скрыть, сжав их в кулаки. — Ребята... — начал он. Голос сорвался. Сону шагнул к нему. Резко. Быстро. Не давая опомниться. — Что это значит? Голос звенел. Не от злости — от отчаяния. — Где Хисын? Почему его телефон отключён? Что за обращение? Он тряс перед собой телефоном, на котором всё ещё горели новости. Те самые. Убийственные. — Он не писал этого! — голос сорвался в крик. — Я знаю его почерк! Я каждую его букву знаю! Он не писал! — Сону, сядь, — тихо сказал Сонхун. — Не сяду! Сону сделал ещё шаг. Оказался вплотную к брату. Смотрел в его красные глаза, пытаясь найти там ответ. Правду. Хоть что-то. — Скажи мне правду! — Сядь, — повторил Чонвон. Голос лидера. Жёсткий. Требовательный. Тот самый, который не обсуждают. — Дай ему сказать. Сону замер. Посмотрел на Чонвона. На его бледное, но собранное лицо. На Джейка, который сидел, вцепившись в свои колени, и смотрел в одну точку. На Джея, чьё лицо было белым как мел. На Ники, у которого глаза уже наполнились слезами. Сел. Сжал руки в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Больно. Хорошо. Хоть что-то, кроме этой пустоты. Сонхун глубоко вздохнул. Посмотрел на них. На каждого по очереди. Долго. Тяжело. Будто прощался. — Это правда, — сказал он. Голос дрогнул. Сломался на полуслове, на полпути, на полжизни. Потому что он знал. Знал, какая это на самом деле правда. И она жгла ему горло. Жгла изнутри, не давая дышать, не позволяя смотреть в глаза этим мальчишкам, которые стали ему семьёй. Шесть лет. Шесть лет он работает менеджером в этой группе. С этими мальчишками. Он помнил их совсем юными — испуганными, неуклюжими, но такими живыми. Помнил, как впервые увидел Хисына на прослушивании — тот дрожал, но пел так, что мурашки бежали по коже. Он видел их взлёты. Первый концерт. Первую награду. Первый раз, когда они услышали, как зал скандирует их имя. Он видел их падения. Слёзы после проигрышей. Бессонные ночи перед важными выступлениями. Травмы, болезни, моменты, когда хотелось всё бросить. Видел, как они растут. Как становятся сильнее. Как из испуганных подростков превращаются в мужчин, в артистов, в звёзд. Он сам стал частью их маленькой семьи. Не просто менеджером — старшим братом, к которому приходили с проблемами, с которым делились секретами, которому доверяли самое сокровенное. И никогда за эти шесть лет он не врал им. Никогда. До сегодняшнего дня. — Хисын принял решение уйти из группы. Начать сольную карьеру. Слова упали в тишину. Тяжёлые. Чугунные. Необратимые. — Нет, — выдохнул Ники. Этот выдох был тихим. Почти неслышным. Но он прозвучал громче любого крика. Слёзы потекли сразу. Ники даже не пытался их вытирать. Они текли по щекам — крупные, прозрачные, бесконечные. Падали на футболку, оставляя тёмные пятна. Падали на руки, которые он сжимал в кулаки. Падали на стол, на бумаги, на эту проклятую реальность. Маленький. Самый младший. Тот, кто всегда верил в них. Верил, что они вместе навсегда. Что никто не уйдёт. Что их семья нерушима. Ники смотрел на Сонхуна огромными, мокрыми глазами, в которых плескалась такая детская, такая чистая боль, что у того сердце разрывалось на части. — Хён, — прошептал Ники. — Это неправда, да? Скажи, что это неправда. Сонхун молчал. Не мог сказать. Не мог врать. Не мог смотреть. Он просто стоял и чувствовал, как каждое слово, каждый вздох, каждая слеза этих мальчишек впиваются в него тысячами игл. И не знал, как жить дальше с этим грузом — Он подписал документы. — Сонхун смотрел в пол. Не мог поднять глаза. — Ушёл. Вчера утром. Если бы он поднял глаза, он бы не выдержал. Он знал это. — Врёшь. Сону встал. Весь дрожал. От ногтей до корней волос. — Ты врёшь. Он бы сказал нам. Он бы не ушёл просто так. Голос срывался, ломался, разбивался на осколки. — Мы... мы семья. Шесть лет. Шесть лет вместе, понимаешь? И он бы... — Сону. Сонхун поднял глаза. В них была боль. Настоящая. Живая. Страшная. Такая, какая бывает, когда держишь в себе правду, которая может убить. — Если бы я мог что-то изменить, я бы изменил. Поверь. Сону замер. Что-то в его голосе... что-то было не так. Слишком личное. Слишком близкое. Слишком... — Ты знаешь больше, чем говоришь, — тихо сказал он. Не вопрос. Утверждение. Сонхун не ответил. Просто стоял. И молчал. А в этом молчании было больше правды, чем в любых словах. Комната замерла. Все смотрели на Сонхуна. Ждали. Дышали через раз. А он молчал. Потому что не мог сказать. Не сейчас. Не здесь. Не им. Особенно — ему. — Вот же... — Джей резко ударил кулаком по столу. Грохот разнёсся по маленькой комнате, заставив всех вздрогнуть. Пластиковая поверхность жалобно скрипнула, подпрыгнули бумаги, покатилась ручка. Джей отошёл к окну. Встал спиной. Широкие плечи напряжены, голова опущена. Он не хотел, чтобы видели его лицо. Никогда не хотел показывать слабость. — Он всегда хотел соло, — голос звучал глухо, через силу. Будто каждое слово приходилось выдавливать из себя. — Я знаю. Он говорил. Ещё год назад обсуждали. Пауза. — Может, просто пришло время. — Заткнись! Сону рванул к нему. Глаза горели, руки сжаты в кулаки, всё тело — пружина, готовая сорваться. Но Чонвон перехватил. Обхватил руками, прижал к себе, не давая вырваться. — Сону, остынь! — Он не поэтому! — Сону вырывался. Голос срывался в крик, в хрип, в вой. — Он хотел соло, но ВМЕСТЕ с нами! Он говорил: «Я могу и группу, и соло, почему нет? Мы же семья, мы всегда поддержим». Он не стал бы уходить вот так! Молча! Без разговора! Без... Сил не осталось. Он осел на пол. Прямо там, посередине комнаты, обмяк, сложился, как сломанная кукла. Слёзы наконец прорвались. Они текли ручьями — горячие, солёные, бесконечные. Он не пытался их остановить. Не мог. — Он бы не бросил нас, — прошептал он. Голос тихий, детский, разбитый. — Не бросил бы меня. Ники подошёл первым. Опустился рядом на колени, прижался к плечу. Маленький, тёплый, дрожащий. Плакал тихо, по-детски, размазывая слёзы по щекам, не стесняясь, не прячась. Просто плакал, потому что больше ничего не оставалось. Джейк стоял, вцепившись в спинку стула. Пальцы побелели, костяшки выпирали белыми бугорками. Он смотрел в одну точку — на стену, на окно, в никуда. Казалось, он вообще не дышит. Просто замер. Окаменел. Чонвон провёл рукой по лицу. Жёстко, резко, будто пытался стереть с себя всё. Усталость. Боль. Отчаяние. Лидер. Ему нельзя. Ему держаться. Ему тащить. — Ладно, — сказал он глухо. Голос сел, охрип, но он заставлял себя говорить. — Ладно. Что есть, то есть. Он посмотрел на Сонхуна. Тот стоял у двери, серый, сломленный, чужой. — Что нам делать? — спросил Чонвон. — Фанаты... там уже война. Одни пишут «предатель», другие «верните». Мы ничего не знаем. Мы не можем ничего ответить. — Работать, — голос Сонхуна сел окончательно. Сухой, хриплый, мёртвый. — У вас концерт послезавтра. Хореографию переделываем. Партии распределяем. Он перевёл взгляд на Сону. — Сону, ты берёшь его вокал. Сону дёрнулся. Будто его ударили. Будто в него выстрелили. Лицо исказилось, глаза расширились. — Я... — голос сорвался. — Его партии? Я не... — Придётся. Тишина. Тяжёлая, как бетонная плита. Она давила на плечи, на грудь, на лёгкие. Не давала дышать. — И ещё, — Сонхун достал лист бумаги. Руки дрожали, когда он протягивал его. — Это его прощальное письмо. Для фанатов. Которое выложили. Можете прочитать. Ники не взял. Отвернулся, уткнулся в плечо Сону, зажмурился. Джейк не взял. Стоял как статуя, даже не пошевелился. Джей даже не повернулся. Стоял у окна, спиной ко всем, и молчал. Только Сону протянул руку. Взял лист. Развернул. Посмотрел. Начал читать. Медленно. Вслух. Будто каждое слово вытаскивал из себя. — «Дорогие фанаты, я принял трудное решение начать сольную карьеру. ECHO навсегда останутся в моём сердце, но пришло время идти своим путём...» Он замолчал. Посмотрел на бумагу. Потом на Сонхуна. — Не его слова. — Сону... — начал Чонвон. — Я говорю — НЕ ЕГО. Сону встал. Резко, пружинисто. В руках лист бумаги смялся в комок. — Он так не говорит. «Своим путём»? Он всегда говорил «нашим». «ECHO в моём сердце»? Он говорил «ECHO — это моё сердце». Голос звенел. Глаза горели. — Это не он. Это они написали. — Кто «они»? — тихо спросил Джей. Не оборачиваясь. Голос глухой, безжизненный. — Агентство. Кто же ещё. Сону смотрел на Сонхуна в упор. Взгляд тяжёлый, пронзительный, не отпускающий. — Ты знаешь. Я вижу, ты знаешь. Сонхун молчал. Стоял, вжавшись в дверной косяк, и молчал. Глаза красные, лицо мёртвое, руки дрожат. Но молчал. Потому что сказать правду было страшнее, чем молчать. — Возвращайтесь в номера, — наконец сказал он. Голос звучал ровно. Слишком ровно. Будто он репетировал эти слова. Будто заучил их наизусть, чтобы не сорваться. — Завтра тяжёлый день. Репетиция в восемь. Никто не двинулся. Пять пар глаз смотрели на него. У кого-то — с болью. У кого-то — с непониманием. У одного — с вопросом, который висел в воздухе, тяжёлый, как свинец. Сонхун не выдержал этого взгляда. Развернулся. Вышел. Дверь закрылась за ним почти беззвучно. Только щелчок замка — и всё. В коридоре было пусто. Длинный, безликий коридор отеля с одинаковыми дверями, одинаковыми коврами, одинаковыми лампами. Ничего личного. Ничего живого. Сонхун прислонился к стене. Прямо рядом с дверью, за которой осталась его семья. Его мальчики. Его сердце. Закрыл глаза. В темноте перед ним стояли их лица. Чонвон, который держался из последних сил, потому что лидер не имеет права слабеть. Джейк, застывший статуей, не дышащий, не живой. Ники, плачущий тихо, по-детски, размазывая слёзы. Джей, отвернувшийся к окну, чтобы никто не видел его лица. И Сону. Сону с его горящими глазами, с его криком, с его вопросом, который разрывал душу на части. «Ты знаешь. Я вижу, ты знаешь». Да. Знал. Всё знал. Каждую секунду этой лжи. Каждую минуту этого кошмара. Каждую подпись, которую Хисын ставил под документами. Каждую слезу, которую тот прятал, уходя из общаги. Каждое слово, которое они написали за него. Сонхун знал. И молчал. Потому что не мог сказать. Потому что обещал. Потому что так было надо. Для всех. Для группы. Для будущего. Для... Для чего? Он уже не понимал. В ушах стоял голос Сону. Звенящий, разбитый, не верящий. Тот самый, которым он кричал: «Он бы не бросил меня». Прости, малыш. Прости. Сонхун открыл глаза. Посмотрел на потолок. На эти идиотские лампы, на этот сраный коридор, на эту дурацкую жизнь, которая только что разлетелась вдребезги. — Простите, мальчики, — прошептал он в пустоту. Голос сорвался. Хриплый, мёртвый, чужой. — Простите меня. Слёзы текли по щекам. Он не вытирал их. Никто не видел. Только стены, только лампы, только тишина. А за дверью, в маленькой переговорной, сидели пятеро. И один из них только что потерял всё.

💔

Номер Сону. Ночь. За окном шумел Токио. Огромный, яркий, чужой. Миллионы огней, миллионы людей, миллионы жизней. А здесь, в маленьком гостиничном номере, застыла тишина. Сону сидел на кровати. Не раздеваясь, в уличной одежде, в обуви, в которой ходил по аэропорту. Ботинки испачкали покрывало, но ему было всё равно. Он сжимал телефон. Пальцы побелели от напряжения. Экран загорался и гас, загорался и гас — режим ожидания, который длился уже несколько часов. Снова набрал номер. «Абонент недоступен». Снова. «Абонент недоступен». Ещё раз. «Абонент недоступен». Голос автоответчика был равнодушным, механическим, чужим. Он повторял одни и те же слова снова и снова, будто дразнил, будто насмехался. Сону открыл сообщения. Новый чат. С Хисыном. Печатал. Стирал. Печатал. Стирал. Потом пальцы перестали слушаться, и слова полились сами. «Хён, где ты» «Это неправда, скажи мне» «Я не верю, слышишь? Ни за что не верю» «Пожалуйста, ответь» «Я люблю тебя, дурак. Я люблю тебя, и ты не мог уйти просто так» Отправлено. Зелёный значок. Одна галочка. Доставлено. Вторая галочка. Прочитано? Нет. Сону смотрел на экран, пока буквы не начинали плыть. Ждал. Надеялся. Молился. Ответа не было. Тишина. Он отбросил телефон в сторону. Тот глухо стукнулся о тумбочку и затих. Потом Сону вспомнил. Рюкзак. Он рванул молнию так резко, что она заела. Дёрнул сильнее — порвал ткань. Неважно. Всё неважно. Достал футболку. Ту самую. Серую, мягкую. Которую Хисын одолжил ему месяц назад. Которую он так и не вернул. Сону прижал её к лицу. Вдохнул. Глубоко. До самого дна лёгких. До головокружения. Запах. Тот самый, родной, от которого внутри всегда становилось тепло. Который он узнал бы из тысячи. Который стал для него домом. Пахло им. Свежо. Будто он только вчера её снял. Будто он сейчас зайдёт в номер, увидит Сону с его футболкой и засмеётся: «Ты что, по моим вещам скучаешь?» Сону зажмурился. Так сильно, что перед глазами поплыли оранжевые круги. Чтобы не видеть этот кабинет, этих людей, эту реальность, которая только что разбилась вдребезги. В темноте, под веками, появилось лицо. Его. Улыбка. Та самая, редкая, настоящая, когда Хисын забывал, что он айдол, что на него смотрят, что надо держать лицо. Просто улыбка — тёплая, солнечная, от которой у Сону внутри всегда таял лёд. Большие глаза. Как у оленёнка, честное слово. Глубокие, тёмные, с золотыми искорками, когда на них падал свет. Глаза, которые смотрели на него так, будто он был единственным человеком на земле. Будто кроме него никого не существовало. Будто он — целый мир. — Где ты, хён? Шёпот сорвался с губ сам. Тихий, почти беззвучный. Детский. Разбитый. Таким голосом дети зовут маму в темноте, когда им страшно. Таким голосом люди просят о помощи, когда вокруг никого нет. — Где ты? Тишина. Только гул кондиционера. Сону открыл глаза. Посмотрел на свои руки. Пустые. Холодные. В них ничего не было — ни его ладони, ни тепла, ни надежды. Кроме одной. — Я тебя найду. Голос стал твёрже. Жёстче. В нём появилась сталь, которой в нём не было всю эту неделю. — Клянусь. Слово упало в тишину, как камень в воду. Тяжёлое. Необратимое. Клятва. Не перед людьми. Не перед богами. Перед собой. Перед ним. Перед тем, что между ними было. Он не знал как. Не знал когда. Не знал, сколько времени это займёт. Но знал одно. Он найдёт. Потому что не мог иначе. Потому что без него этот мир был слишком пустым. Он сжимал футболку так, будто это могло удержать Хисына в этой реальности. Будто запах мог вернуть его. — Я найду и узнаю правду. И тогда... тогда мы решим, что делать. Слова повисли в воздухе. Никто не ответил. Токио шумел за окном, равнодушный и чужой. Сону не заметил, как заснул. Тело просто сдалось. Усталость, стресс, слёзы — всё смешалось, накрыло тяжёлой волной и утянуло на дно. Он лежал на кровати в одежде, в обуви, сжимая в руках футболку. Свет горел. Телефон валялся на покрывале экраном вверх. Всю ночь горел свет. Никто не выключил. А на экране телефона, в открытом чате, застыло последнее сообщение от Хисына. Двухнедельной давности. «Сону-я, отдохни хорошо. Я скучаю. Увидимся в Токио ❤️» Последнее, что осталось. Сону не видел его сейчас. Спал, сжимая футболку, и, может быть, во сне Хисын был рядом. Может быть, во сне он улыбался. Может быть, во сне он говорил: «Сону-я, не плачь. Я здесь. Я всегда здесь». Но утро придёт. И Хисына не будет. И футболка будет пахнуть всё слабее. И нужно будет жить дальше. Как? Сону не знал. Никто не знал.

💔

Сеул. Квартира Хисына. Пять дней спустя. Пять дней. Сто двадцать часов. Семь тысяч двести минут. Хисын потерял счёт времени на второй день. Шторы были задёрнуты постоянно. Плотные, бежевые, которые он сам выбирал, чтобы солнце не мешало спать. Теперь они стали его тюрьмой. Солнце не имело значения. День и ночь слились в одну бесконечную серую ленту. Он просыпался, когда организм требовал. Засыпал, когда вырубался от усталости или соджу. Иногда он лежал и смотрел в потолок. Навесной, со звёздами. Он сам выбирал такой — давно, ещё когда только делали ремонт. Хотел, чтобы можно было засыпать, глядя в небо. Чтобы ночью, если не спится, смотреть на эти светящиеся точки и мечтать. Они светились сейчас — бледно-зеленоватые, холодные. Можно было их считать. Раз, два, три, четыре... Можно было представлять, что это настоящее небо, что это облака, что где-то там, за этим потолком, есть жизнь. Можно было просто смотреть и не думать. Он пробовал всё. Считать звёзды. Сбивался на двадцатой. Представлять облака. Они превращались в лица. Не думать. Не получалось. Мысли приходили сами. Без спроса. Без разрешения. Как они там? Скучают? Кто взял мои парии? Как же им было тяжело за такое короткое время изменить хореографию на пятерых. Сону... Иногда он листал телефон. Это было хуже всего. Но он не мог остановиться. Пальцы сами открывали приложения. Сами искали. Сами листали. Комментарии. Бесконечная лента боли, которую он не мог перестать читать. «Предатель» Слово въелось в подкорку. Оно вспыхивало каждый раз, когда взгляд цеплялся за знакомые буквы. «Как он мог» «Я больше никогда не буду слушать ECHO» «Надеюсь, у него совесть есть» «Шесть лет, и вот так? Просто взял и ушёл?» «Он нас продал» Каждое слово — как пощёчина. Как удар под дых. Как нож, который втыкают и проворачивают. Но были и другие. «Хисын-а, мы с тобой» «Вернись, пожалуйста» «Это неправда, я не верю» «Он заслуживает счастья, даже если нам больно» «Мы ждём тебя» От этих строчек легче не становилось. Они жгли по-другому. Не гневом — стыдом. Потому что он не мог им ответить. Не мог сказать правду. Не мог объяснить, что не предавал. Он просто лежал. Смотрел на звёзды. Читал комментарии. Ждал. Чего — он и сам не знал. А его правда была одна: он сидит в этой проклятой квартире и медленно сходит с ума. День первый. Он пытался писать. Ему сказали готовить сольник. Готовить материал. Писать песни. Творить. Создавать. Из ничего — музыку. Хисын сел за ноутбук. Открыл новый документ. Пустой белый лист смотрел на него, насмехался, ждал. Час. Два. Три. Ни одной строчки. Ни одной ноты. Голос, который шесть лет заполнял стадионы, который заставлял тысячи людей плакать и смеяться, который был его душой, его жизнью, его всем, — молчал. Внутри было пусто. Только эхо билось о стенки грудной клетки. Глухое, тяжёлое, безнадёжное. Он закрыл ноутбук. Больше не открывал. День второй. Кончилась еда. Точнее, он думал, что кончилась. Полез в холодильник проверить — вдруг там чудом завалялось что-то съедобное. Бутылка воды. И забытый кимчи, который уже начал портиться. Крышка вздулась, запах шёл нехороший. Всё. Хисын заказал доставку через приложение. Набрал продуктов на неделю вперёд. Рамён — пачек двадцать, чтобы надолго. Вода — несколько бутылок. Соджу — побольше, чтобы хватило. Печенье, просто так, на всякий случай. Яблоки — потому что мама всегда говорила, что надо есть фрукты. Она бы расстроилась, если бы узнала, что он питается одним рамёном. Оплатил картой. Попросил оставить у двери. Когда пришло уведомление «доставлен», он подождал десять минут. Сидел на полу, прислушиваясь к шагам за дверью. Ждал, пока курьер уйдёт. Потом открыл. Выглянул в коридор — пусто. Забрал пакеты. Быстро, как вор. Закрыл дверь на все замки. Как в шпионском фильме. Как будто он преступник, который прячется от всего мира. В какой-то степени так и было. Он был преступником в глазах тысяч людей. Предателем. Тем, кто бросил семью. И его тюрьмой была эта квартира. С бежевыми шторами, пустым холодильником и бесконечной тишиной. День третий. Звонок от мамы. Он смотрел на экран и не мог ответить. Рука тянулась, но в последний момент отдёргивалась. Что он скажет? «Мам, я в порядке»? Не в порядке. «Мам, всё хорошо»? Ничего не хорошо. Телефон замолчал. Через минуту пришло сообщение: «Сынок, я люблю тебя. Что бы ни случилось, мы с папой с тобой. Позвони, когда сможешь». Хисын смотрел на эти слова долго-долго. Потом отложил телефон. Не смог. День четвёртый. Он нашёл в одном чемодане, который так и не разобрал, старую толстовку. Не свою. Светлую, мягкую, с капюшоном. Ту самую, которую Сону забыл у него в комнате месяц назад. Прижал к лицу. Вдохнул. Запах почти выветрился. Почти. Но если очень стараться, если закрыть глаза и представить, можно было уловить его. Тот самый, родной. Хисын просидел так час. Просто сидел, прижимая толстовку к лицу, и дышал. Пытался запомнить этот запах навсегда. День пятый. Сегодня. Он сидел на полу в гостиной, прислонившись спиной к дивану. В руках — толстовка Сону. На журнальном столике — пустая бутылка соджу и недоеденная пачка печенья. Шторы задёрнуты. Телефон валяется где-то под диваном — он перестал его искать ещё вчера. Тишина. Она стала его постоянным спутником. Густая, вязкая, невыносимая. Она заполняла комнату, забиралась в уши, в голову, в душу. Где-то там, за стенами, за окнами, за этим бесконечным одиночеством, шла жизнь. А здесь — только он. И тишина. И худи, в котором почти не осталось запаха. Хисын закрыл глаза. Пять дней. Всего пять дней. А кажется — вечность. Он всё таки решился, достал телефон. Включил зарядку, нашел то что хотел. Запись выступления «ECHO - Первое выступление в Токио ОТ5.» Сердце остановилось. Потом забилось где-то в горле. Он нажал. Тысячи комментариев летели со скоростью света. Камера показывала сцену — огромный зал в Токио, заполненный до отказа, светящиеся палочки, плакаты. И они. Пятеро. Чонвон стоял, собранный, серьезный, но Хисын видел — в глазах усталость. Джей справа — губы сжаты, смотрит куда-то вдаль. Джейк слева — бледный, осунувшийся, но улыбается в камеру, потому что так надо. Ники — глаза красные, явно плакал перед выходом, но держится, тоже скромно улыбается. И Сону. Сону стоял на позиции Хисына. Там, где всегда стоял он. Сону, который должен был быть справа, а теперь стоял в центре, потому что их стало пятеро, и пустоту надо чем-то заполнять. Он смотрел прямо в камеру, и Хисын готов был поклясться — Сону смотрит на него. Сквозь экран, сквозь тысячи километров, сквозь время и пространство. Началась песня. «Dream». Их дебютный трек. Та самая, которую они пели впервые шесть лет назад, когда Сону был испуганным ребенком, а Хисын обещал, что не даст ему упасть. Джейк запел первую строчку. Потом Чонвон. Потом Джей. Потом Ники. А когда дошла очередь до припева — того самого, где Хисын всегда брал верхнюю ноту, — Сону закрыл глаза и запел. Хисын замер. Это была его партия. Его голос, его ноты, его часть. И Сону пел так, будто вкладывал в каждое слово всю душу. Голос ломался на высоких, но он тянул, тянул из последних сил, и зал взорвался аплодисментами. А Хисын смотрел на экран и чувствовал, как слезы текут по щекам. Чувствовал гордость. — Сону-я, — прошептал он. — Прости. Прости меня. На экране Сону открыл глаза. И улыбнулся. Такой улыбкой, от которой у Хисына всегда останавливалось сердце. Только сейчас в этой улыбке было столько боли, что хотелось закричать. Комментарии летели: «Сону плачет, я вижу» «Он держится из последних сил» «Где Хисын, черт возьми???» «Как они могут выступать без него?» «Сону-я, мы с тобой ❤️» Хисын выключил трансляцию. В комнате стало тихо. Только гул в ушах и стук сердца, который, казалось, слышно во всей вселенной.

💔

Звонок в дверь. Хисын дернулся. Кто? Сейчас? Ночь поздняя уже... Он подошел к двери, посмотрел в глазок. Пак Сонхун. Уставший, помятый, с огромными пакетами в обеих руках. Хисын открыл. — Ты чего? — голос сел, хриплый от слез и соджу. — Вернулись, — коротко сказал Сонхун, заходя. — Я сразу к тебе. — Он оглядел Хисына с ног до головы и поморщился. — Ты ел? — Ел. — Врешь. — Сонхун прошел на кухню, поставил пакеты. — Я привез нормальной еды из твоего любимого ресторана. Суп, мясо, овощи. Будешь есть. Сейчас. — Не хочу. — А кто спрашивает? — Сонхун уже прошел на кухню и разбирал пакеты. — Садись. Хисын послушно сел. Сонхун поставил перед ним тарелку с супом, пиалу с мясом и закуски, положил ложку и палочки. — Ешь. — Ты как в Японии? — спросил Хисын, глядя в тарелку. — Отвратительно, — Сонхун сел напротив. — Они... — он замялся. — Они держатся. Но это больно смотреть. Чонвон тащит на себе, хотя сам на нервах. Ники плачет каждый день. Джей злой, как черт. Джейк вообще молчит. А Сону... Хисын поднял глаза. — Что Сону? — Сону не верит. Ни секунды. Он рвет и мечет, требует правды. Говорит, что письмо не твое, что ты бы не ушел просто так. — Сонхун вздохнул. — Он умный. Очень умный. И он тебя любит. Это видно невооруженным глазом. Хисын сжал палочки так, что они хрустнули. — Он не должен... — Он уже любит. И это не исправить. Я это давно знаю, Хисын. Просто не лез, это не моё дело, а только ваше личное. Я не осуждаю. — Сонхун устало потер переносицу. — Я даже знаю про вашу «дистанцию». И Сону хорошо играл, что ему всё равно, пока ты не пропал. И вся его боль и любовь вышла наружу. Я думал, что скажу тебе это, когда вернемся. Решил сразу. Чтобы ты знал: он ищет правду. И я не знаю, сколько смогу ему врать. — Не говори ему адрес, — тихо сказал Хисын. — Пожалуйста. Если он придет... я не выдержу. И он тоже может пострадать, неустойки мы не потянем. Сонхун долго смотрел на него. — Посмотрим, — сказал он наконец. — А сейчас ешь. Хисын ел. Суп был горячим, вкусным. Мясо таяло во рту в сочетании со свежим кимчи. Впервые за пять дней он чувствовал что-то кроме горечи. — Спасибо, — прошептал он, не поднимая глаз. — Ешь давай, — буркнул Сонхун. — Я завтра еще приду. И послезавтра. И вообще буду ходить, пока ты не начнешь жрать нормально и не перестанешь выглядеть как ходячий труп. — Утешил. — Стараюсь. А потом они сидели на кухне, пили чай (Сонхун спрятал соджу в шкаф и сказал, что выдаст только через неделю нормального питания), и впервые за пять дней Хисыну стало чуточку легче. Не намного. Но хоть что-то. Когда Сонхун ушел, Хисын лег на диван и закрыл глаза. В голове всплыло лицо Сону с токийской трансляции. Его улыбка. Его глаза. — Я люблю тебя, — прошептал Хисын в темноту. — Ты только не сдавайся. За окном шумел ночной Сеул. Где-то там, в другой части города, Сону лежал в пустой комнате общежития и сжимал в руках футболку Хисына. Они не знали, что увидятся снова. Но судьба уже вела их навстречу друг другу. Хисын лежал на диване, глядя в потолок. В голове крутились кадры токийской трансляции — Сону, поющий его партию, Сону, улыбающийся сквозь боль, Сону, смотрящий прямо в камеру, будто сквозь тысячи километров кричащий: «Где ты?» Соджу спрятан. Он бы мог его найти, но сегодня не хотелось. Телефон валяется где-то под подушкой. В квартире тихо, только холодильник гудит. Хисын закрыл глаза. И вдруг... Семь лет назад. Тренировочный зал Dreamgate Entertainment. Хисын тогда был трейни уже два года. Уставший, вечно не высыпающийся, но упрямо идущий к цели. Ему было почти семнадцать, он считал себя почти взрослым и точно знал, что хочет дебютировать любой ценой. В тот день он пришел в зал дополнительно заниматься вокалом. Время — почти одиннадцать вечера, все нормальные люди уже ушли. Он включил свет, бросил сумку у стены, подошел к зеркалу. И замер. В углу, свернувшись калачиком, сидел какой-то пацан. Маленький, щуплый, с огромными испуганными глазами. На вид — лет четырнадцать, не больше. — Ты кто? — спросил Хисын. Пацан дернулся, вскочил, начал кланяться. — Простите, простите, я не хотел мешать, я сейчас уйду... — Стоять. — Хисын подошел ближе. — Ты чего тут делаешь в такое время? — Я... я просто... — пацан замялся. — Я не могу домой идти. Там... там никого нет. Я из другого города приехал. А в общаге для трейни еще не заселили, сказали через два дня. Я думал, тут переночую... Хисын присмотрелся. Под глазами круги, губы обветрены, дрожит мелко — то ли от холода, то ли от страха. — Как зовут? — Ким Сону. — Сколько лет? — Пятнадцать. — Врешь. Сону поджал губы. — Четырнадцать. В этом месяце будет. Но я быстро учусь! Меня взяли, потому что я талантливый! Я буду звездой! Хисын невольно улыбнулся. Пацаненок пытался казаться смелым, но глаза выдавали — испуган до смерти, один в чужом городе, без денег, без жилья. — Ладно, звезда, — Хисын вздохнул. — Пошли. — Куда? — Ко мне. У меня в общаге диван есть. Переночуешь. Завтра разберемся. Сону смотрел на него так, будто Хисын предложил как минимум золотые горы. — Правда? — Правда. Только учти — храпеть нельзя. И если лягнешься во сне, выгоню. — Я не храплю! — возмутился Сону и впервые улыбнулся. Его улыбка, от которой у Хисына внутри что-то екнуло. Странное, новое, непонятное чувство. — Пошли, мелочь. В общаге у Хисына. Сону сидел на диване, закутавшись в плед, и оглядывался по сторонам с таким видом, будто попал в музей. — У вас тут круто, — сказал он. — Чисто. И тепло. — Это потому что я убираюсь, — Хисын поставил перед ним чашку рамена. — Ешь давай. — Спасибо, хён, — Сону схватил палочки и начал уплетать так, будто неделю не ел. Наверное, так и было. Хисын смотрел на него и чувствовал странное тепло. Этот ребенок... он был такой беззащитный, такой потерянный. И в то же время в глазах горел огонь — тот самый, без которого в индустрии не выжить. — Откуда ты? — спросил Хисын. — Из Чхунчхона. Маленький город, даже клубов нет. Я там танцевал в школьном кружке, а потом меня увидел скаут и сказал, что у меня талант. — Сону говорил с набитым ртом, но глаза сияли. — Я так мечтал попасть в агентство! Я все кастинги прошел, представляете? А теперь вот... — голос дрогнул. — А теперь я один, и страшно, и домой хочется... Он замолчал, закусил губу, пытаясь не расплакаться. Хисын сел рядом. — Эй, — сказал он тихо. — Слушай сюда. Ты не один. Понял? Я здесь. И если что — обращайся. Помогу, чем смогу. Сону поднял на него глаза — мокрые, огромные, благодарные. — Правда? — Правда. Мы, трейни, должны держаться вместе. А то сожрут. Сону всхлипнул, а потом вдруг уткнулся Хисыну в плечо и разрыдался. Громко, по-детски, взахлеб. — Я так боялся, — бормотал он между всхлипами. — Так боялся, хён. Я думал, я не справлюсь. Я думал, надо будет возвращаться домой и все скажут, что я неудачник. А я не хочу быть неудачником. Я хочу быть звездой. Я хочу, чтобы мной гордились. Хисын обнял его. Крепко. Как младшего брата. Как того, кого нужно защищать. — Будешь звездой, — пообещал он. — Обязательно будешь. А пока — спи. Завтра новый день. Сону заснул быстро — видимо, вымотался до предела. Хисын укрыл его пледом, выключил свет, лег на свою кровать. И долго смотрел в потолок, думая о том, что этот странный ребенок с мокрыми глазами и упрямой улыбкой только что поселился в его сердце. Тогда он еще не знал, что это навсегда. Шесть лет назад. День формирования группы ECHO. Список финального состава вывесили в коридоре агентства. Хисын прибежал одним из первых. Сердце колотилось где-то в горле, руки тряслись. Он искал глазами свою фамилию и боялся, что не найдет. Нашел. Ли Хисын — главный вокалист. Он выдохнул. Получилось. Сбылось. А потом побежал глазами дальше, по списку. Кто еще? Чонвон — есть. Джей — есть. Джейк — есть. Ники — есть. И... Ким Сону — вокалист, танцор. Хисын замер. Тот самый ребенок. Тот, который плакал у него на плече год назад. Тот, кого он иногда встречал в коридорах и каждый раз ловил себя на том, что ищет его взглядом. Тот, с кем они несколько раз репетировали вместе, и Хисын ловил кайф от того, как Сону смотрит на него — с восхищением, с благодарностью, с чем-то еще, чему Хисын боялся давать название. — Хён! Он обернулся. По коридору бежал Сону — растрепанный, счастливый, глаза горят. — Я прошел! Я в группе! Мы будем вместе! — Он подлетел и повис на Хисыне, обхватив руками за шею. — Ты представляешь? Мы дебютируем! Хисын рассмеялся и обнял его в ответ. — Представляю, мелочь. Поздравляю. — Я не мелочь! — Сону отстранился, надув губы. — Я вырос за год, между прочим. И вообще, теперь мы коллеги. На равных. — На равных? — Хисын приподнял бровь. — Ну давай проверим. Кто старше? Сону замялся. — Ты. — Вот. Значит, я хён. А ты — мелкий. — Нечестно! Они стояли в коридоре, среди толпящихся трейни, сотрудников, менеджеров, и смеялись. Впервые за долгое время — легко, свободно, счастливо. А потом Сону вдруг посмотрел на него серьезно. — Спасибо, хён, — тихо сказал он. — За тот раз. Когда ты меня приютил. Я тогда чуть не сдался. А ты не дал. Хисын положил руку ему на плечо. — Ты сам справился. Я просто помог чуть-чуть. — Не чуть-чуть. — Сону упрямо мотнул головой. — Много. Ты — причина, почему я еще здесь. И я этого никогда не забуду. Хисын смотрел в его глаза и чувствовал, как внутри разливается тепло. — Ладно, — сказал он. — Пошли отмечать. — А куда? — Ко мне. Рамён есть. — Две порции! В честь такого события. — возмутился Сону. — Ладно две, так уж и быть. Сону улыбнулся, у Хисына екнуло сердце. — Договорились, хён. Хисын открыл глаза. В квартире было темно. За окном — ночной Сеул, огни, чужие жизни. А он сидел на диване и чувствовал, как по щекам текут слезы. Семь лет. Семь лет с того дня, как он впервые увидел этого мальчишку в тренировочном зале. Шесть лет с дебюта. Четыре года, как он понял, что любит его не просто как младшего. Три года с первого поцелуя. Один год с их дурацкого разговора о «дистанции». И сейчас — пустота. Тишина. И воспоминания, которые режут острее ножа. — Сону-я, — прошептал Хисын в темноту. — Ты даже не представляешь, как сильно я тебя люблю. За стеной завыла сирена. Где-то далеко, в другой части города, Сону ворочался в кровати, не в силах уснуть, сжимая в руках футболку, которая пахла Хисыном. Они были далеко. Но сердцем — рядом. Всегда рядом.