После битвы

      Две оставшиеся недели в Хогвартсе пролетели незаметно, как будто время, наконец, решило проявить милосердие. На следующий день после визита колдомедик месье Дюбуа прислал сову. В когтях у неё был аккуратно перевязанный свёрток с пятнадцатью флаконами успокаивающего бальзама, приготовленного по древнему французскому рецепту. Драко принимал его строго перед сном, без единого возражения.       Приступы не исчезли. Но изменились. Больше не было криков, крови, часов бессонницы и ледяного страха в глазах Гермионы. Теперь всё проходило тихо: короткий, сдавленный вздох, напряжение мышц на несколько секунд — и всё. Через минуту он уже сидел за столом, пил чай и делал вид, что ничего не было. Как будто его тело наконец научилось отличать прошлое от настоящего.       Гермиона всё сокрушалась, что не додумалась до такого простого решения раньше.       — Я же читала про такие бальзамы! — ворчала она, перелистывая том за томом в библиотеке.       — Да брось, — бурчал в ответ Малфой, не отрываясь от книги. — Я тоже мог бы догадаться.       Он не говорил «спасибо». Но смотрел на неё так, будто эти слова были выгравированы у него под кожей.       Вечерами они собирались в гостиной Пуффендуя. Сначала осторожно, с неловкими паузами и напряжёнными взглядами. Потом — всё легче. Смех стал громче, шутки острее, а границы прозрачнее. Драко влился в компанию так естественно, будто всегда был её частью. Он подтрунивал над Захарией, спорил с Кормаком о квиддиче, а однажды даже рассказал историю о том, как на первом курсе пытался заколдовать Крэбба, чтобы тот перестал храпеть, — и вместо храпа тот неделю мурчал. Все смеялись до слёз. Даже Кормак, который ещё месяц назад смотрел на него с ненавистью, в какой-то момент так хохотнул над его замечанием, что хлопнул его по плечу, как старого друга.       Этот новый Малфой был другим человеком. Не смиренным. Не раскаявшимся. Просто… настоящим. Без масок и яда. Но извинений, конечно, никто не дождался. Он не просил прощения. Он просто перестал быть тем, кого нужно было прощать.       Тем временем Нарцисса писала Гермионе каждый день. Сначала короткие, сдержанные записки: «Как он себя чувствует?», «Передайте ему, что всё в порядке». Потом — длинные, тёплые письма, полные бытовых деталей и неожиданной лёгкости. Она спрашивала, какие цвета сейчас в моде у магглов, стоит ли менять драпировки в гостиной на что-то более современное и не знает ли Гермиона, как ухаживать за каким-то редким видом орхидей, который привезли из Бразилии. На удивление, она оказалась не холодной аристократкой, а женщиной, которая просто хотела, чтобы её сын был жив и счастлив, если уж на то пошло.       Иногда она рассказывала про Драко.       «Он научился летать на метле раньше, чем ходить, — писала она однажды. — Люциус утверждал, что это опасно. Но я знала: если он упадёт — встанет. И встанет с улыбкой».       Или:       «На третьем курсе он прислал мне письмо, где писал, что его ударила девочка. Смеялся над собой. А в конце добавил: «Сдачи не дал. Не мой стиль». Это была ты, да?»       Люциус за всё это время прислал лишь одно письмо. Короткое. Чёткое. Без лишних слов:       "Сможете ли вы сопровождать Драко в Марсель?"       Гермиона удивилась, но ответила сразу:       "Да. Я не оставлю его, пока ему не станет лучше.       После этого мне нужно будет отправиться в Австралию — по личным обстоятельствам".       Люциус не ответил. И больше не писал.       Сам Драко тоже иногда переписывался с родителями. Но никогда не говорил Гермионе о содержимом своих писем. Она, в свою очередь, решила, что это не её дело. Даже если он протягивал ей пергамент текстом наверх, она сворачивала его молча, не читая, не спрашивая. Потому что доверие — это не только знать всё. Иногда — это позволить себе не знать.

___

      В последний день в Хогвартс прибыли десятки людей: репортёры с колдокамерами, министры в парадных мантиях, общественные деятели с плакатами «Хогвартс — символ возрождения!», ученики с родителями, профессора с цветами… Но больше всех Гермиона ждала Гарри и Джинни.       Как только она и Драко спустились в Большой зал, она сразу увидела знакомые, родные, немного напряжённые спины друзей. Не раздумывая, она потянула Драко за руку и почти побежала к ним.       — Ты! — воскликнула Джинни, резко обернувшись и уставившись на Малфоя так, будто видела привидение. — Это ты?! Ты?!       Гермиона недоуменно переводила взгляд с подруги на Драко. Тот стоял, слегка откинув голову, и улыбался — не своей обычной хищной ухмылкой, а чем-то тёплым, почти мальчишеским. Самодовольным.       — Ну… я, — ответил он.       И в следующую секунду Джинни бросилась к нему и крепко, по-настоящему, обняла.       — Спасибо! У меня нет слов! Просто… спасибо! — кричала она, уткнувшись ему в грудь.       Гарри шагнул вперёд, серьёзный, но с тёплым блеском в глазах.       — Я твой должник, Малфой, — сказал он и протянул руку.       Драко коротко её пожал.       — Поговорим, когда тебе исполнится двадцать три, Поттер, — ответил он, отстраняясь от Джинни.       — Может, объяснитесь? — наконец выдавила Гермиона, чувствуя, как мир вокруг неё начинает крениться.       — Он купил мне метлу! — воскликнула Джинни, её глаза горели. — Такую же, как у него!       — Правда? — Гермиона удивлённо вскинула брови.       Драко сдержанно кивнул, но уголки его губ предательски дрогнули в улыбке.       В этот момент министр магии Бруствер начал свою речь, и все повернулись к трибуне. Гермиона стояла всё ещё не веря в происходящее, а Драко незаметно сжал её пальцы в своей ладони.       Через час, когда церемония закончилась и атмосфера стала совсем неформальной, Джинни, уже с бокалом тыквенного сока в руке, спросила:       — Так какие у вас планы на ближайшее время?       — Едем в Марсель, — сразу же отозвался Драко.       Брови Гарри и Джинни синхронно взлетели к макушке.       — Я думал, ты собиралась в Австралию, — удивлённо сказал Гарри.       — Сразу после, — пожала плечами Гермиона.       — Мама уже присмотрела домик в Сиднее, — подтвердил её слова Малфой, будто речь шла о чём-то совершенно обыденном.       — Что?! — синхронно выдохнули Гарри, Джинни и сама Гермиона.       Драко нахмурился.       — Ты же сама написала моему отцу, что тебе нужно в Австралию, — недоуменно ответил он.       — Во-первых, мне нужно. А во-вторых — зачем твоей маме домик в Австралии?       — Ты думала, ты одна туда поедешь? — спросил он, и в его голосе прозвучало нечто между насмешкой и нежностью.       — Да.       — Размечталась, — бросил он, но в глазах плясали огоньки.       Джинни фыркнула и засмеялась, пряча лицо в бокале.       — Звучит контролирующее… и сексуально, — пробормотала она.       Гарри почесал затылок и тихо хмыкнул.       — А домик-то зачем? — пискнула Гермиона, чувствуя, как горят её щёки.       — А если мы там задержимся? — пожал плечами Драко. — И вообще, дома лишними не бывают. Успокойся, Грейнджер.       И поставил точку в этом обсуждении.

___

      Колдомедик месье Дюбуа жил и работал в своём трёхэтажном доме, расположенном в самом сердце магического квартала Марселя — изящном, старинном особняке с коваными балконами, резными дверями и окнами, украшенными витражами с гербами древних целительских семей. Город встретил их мягкой, почти ласковой погодой: тёплый воздух, насыщенный ароматами моря и жасмина, слегка колыхался от лёгкого бриза. Солнце играло на медных фонарях у входа, отбрасывая золотистые блики на гладкий мрамор ступеней.       Они прошли через главный вход и оказались в холле, где их уже ждала женщина. Румяная, с тёплыми карими глазами и аккуратной причёской, в белоснежном халате с вышитым золотом именем Шарлотта, она встретила их с такой искренней, почти материнской улыбкой, что даже Драко на мгновение смягчил свою надменную маску, которую внезапно зачем-то снова надел.       — Мистер Малфой, мисс Грейнджер, — её голос звучал как шёпот. — Меня зовут Шарлотта. Я буду с вами на протяжении всего курса лечения. Я уже подготовила вашу комнату. Прошу, за мной.       Они последовали за ней по коридору, вымощенному тёплым дубовым паркетом, где каждая доска скрипела с достоинством веков. По обе стороны тянулись узкие двери, расположенные почти вплотную друг к другу, будто комнаты за ними были не больше купе в «Хогвартс-экспрессе». Шарлотта остановилась у самой дальней и открыла её с лёгким поклоном.       Гермиона ахнула.       Комната была не просто большой — она была роскошной, как королевские покои в сказке. Просторная, с высокими потолками, украшенными лепниной в виде переплетённых лиан и цветущих роз. У окна два огромных, от пола до потолка, витража, сквозь которые лился мягкий, приглушённый свет. Посреди комнаты стояла кровать, по бокам два изящных прикроватных столика с хрустальными лампами. В углу камин из белого мрамора, над ним — зеркало в позолоченной раме. У стены гардероб, комод с антикварными ручками, мягкий диванчик у окна с подушками. Всё здесь дышало уютом, богатством и… интимностью.       — Размещайтесь с комфортом, — промурлыкала Шарлотта. — Через час я принесу вам обед, а в пятнадцать часов месье Дюбуа ждёт вас в своём кабинете.       — Нас? — переспросила Гермиона, удивлённо подняв бровь.       — Да, — улыбнулась медсестра. — Он сказал, что вы должны явиться вдвоём, мисс Грейнджер.       Она закрыла дверь с тихим щелчком.       Гермиона только успела обернуться, чтобы сказать что-то Драко — может, пошутить, может, выразить изумление, — как оказалась в его стальной хватке. Его руки обвили её талию, прижали к себе с такой силой, будто он боялся, что она исчезнет. Его губы нашли её. Не нежно, не осторожно, а жадно, требовательно, как будто целовали в последний раз перед долгой разлукой. Это был поцелуй, полный напряжения, желания и странного, почти болезненного облегчения оттого, что они здесь вдвоём.       Его язык ворвался в её рот, не прося разрешения, а в очередной раз заявляя право. Она ответила с той же яростью, впиваясь ногтями в его плечи, прижимаясь ближе, чувствуя каждый сантиметр его тела сквозь тонкую ткань одежды. Он приподнял её, и она обвила его ногами, не желая отпускать ни на миг.       — Я буду иметь тебя, — прошептал он, отрываясь лишь для того, чтобы вдохнуть, — на каждой поверхности этой комнаты. На кровати. На диване. У окна. На полу. В ванной. На столе. Везде. Каждый день. Каждую ночь. Всё то время, что мы здесь пробудем.       Его голос был хриплым и низким.       — Мне нравятся твои обещания, — выдохнула она, и её губы снова нашли его.       Он не стал ждать. Он сорвал с неё мантию и футболку. Его пальцы дрожали, но движения были точны. Он расстегнул её джинсы, стянул их вместе с трусиками вниз, и она осталась совершенно обнажённой перед ним. Он отошел на шаг и жадно спился глазами в её изгибы. Одной рукой он сжал свой член через брюки и тихо застонал.       Спустя мгновение он уже поднял её на руки, понёс к кровати и уложил на спину, её тело утонуло в мягких подушках, как в облаках. Он стоял над ней, смотрел на неё — на её каштановые волосы, рассыпанные по подушке, на её грудь, тяжело вздымающуюся от дыхания, на её бёдра, слегка разведённые в немом приглашении.       Он медленно, почти театрально, снял с себя одежду. Его тело — бледное, с тонкими шрамами, с напряжёнными мышцами, с членом, уже твёрдым и пульсирующим от желания, — было зрелищем, от которого у неё перехватило дыхание.       Он опустился на неё с такой интенсивной, почти мучительной медлительностью, что она застонала ещё до того, как он вошёл в неё.       — Смотри на меня, — приказал он, и она подняла на него глаза.       Он вошёл в неё одним плавным, глубоким движением, заполняя её целиком, вышибая из лёгких воздух. Она вскрикнула, её ногти впились в его спину, но она не отвела взгляд. Она смотрела на него. На его лицо, искажённое наслаждением и болью, на его губы, приоткрытые в беззвучном стоне.       Он начал двигаться. Медленно сначала — глубоко, методично, будто изучал каждую её реакцию. Потом быстрее. Жёстче. Яростнее. Каждый толчок был ударом по её телу, по её разуму, по её душе. Кровать скрипела под ними, бархатный балдахин колыхался от их ритма, солнечный свет играл на их потной коже.       Она обвила его ногами, прижала к себе, побуждая войти ещё глубже. Её пальцы впивались в его волосы, заставляя его смотреть на неё — не отводить глаз, не прятаться за маской.       — Драко… — выдохнула она, и это имя прозвучало как молитва.       Он ответил грубым, мокрым поцелуем. Его рука скользнула между их телами, нашла её клитор и начала водить по нему жёсткими, точными кругами.       Её тело сжалось вокруг него, как тиски, и волна оргазма накрыла её с головой, сотрясая каждую клетку. Он почувствовал это — по тому, как её стенки сжались, по тому, как её глаза закрылись, по тому, как её тело выгнулось дугой.       Он не сдержался. С глухим, почти звериным рыком он вонзился в неё в последний раз и излился в неё. Они рухнули на кровать, грудь к груди, дыхание смешалось, сердца бились в унисон.       — Это только начало, Грейнджер, — прошептал он ей в волосы. — Мы только начинаем.

___

      — Рад видеть вас в добром здравии, — произнёс месье Дюбуа, сидя за массивным деревянным столом в своём кабинете, обитом тёмным деревом и уставленном томами, пергаментами и странными артефактами, похожими на маггловские медицинские инструменты. Его взгляд был спокойным, но внимательным — как у человека, который видит не только то, что перед ним, а то, что скрыто под кожей, под одеждой, под словами.       Гермиона и Драко расположились напротив него в двух глубоких, мягких креслах цвета тёмного бордо. Драко сидел, откинувшись на спинку, нога небрежно закинута на колено, но пальцы слегка постукивали по подлокотнику — признак напряжения. Гермиона держалась прямее, руки сложены на коленях, но её глаза выдавали, что она уже предчувствует: этот разговор будет не о лекарствах.       — Помогла ли моя настойка? — спросил Дюбуа, складывая руки на столе.       — Да, — сразу ответил Малфой, не глядя на Гермиону. — Приступы стали менее… болезненными.       — Но не прекратились совсем? — уточнил колдомедик, и в его голосе не было ни упрёка, ни разочарования — только интерес.       — Верно.       — Что ж, я так и думал. Но мне нравится динамика. — Он слегка наклонил голову, будто прислушиваясь к невидимому ритму. — Что ещё произошло за время, пока мы не виделись?       Гермиона и Драко переглянулись. В их взглядах — не растерянность, нет. Скорее — молчаливая просьба: уточните, что именно вы хотите услышать. Потому что за две недели случилось столько, что не уместить в один ответ.       Дюбуа сдержанно, почти по-отечески, улыбнулся.       — Что ж, давайте зайдём с другой стороны. — Он кивнул сам себе, будто принимая решение. — Я хотел бы больше узнать о характере ваших отношений.       — Что именно вас интересует? — тихо спросила Гермиона, и в её голосе прозвучала осторожность.       — Не буду ходить вокруг да около. — Дюбуа откинулся на спинку кресла, сложив руки. — Это правда, что вы были школьными врагами с первого курса?       — Не совсем, — ответил Драко так быстро, что Гермиона даже не успела осознать сути вопроса. Его голос был ровным. — Моё поведение было оскорбительным. Гермиона не оставалась в стороне, когда моя язвительность была направлена на неё.       — Но вы враждовали? — настаивал Дюбуа.       — Это не было основным направлением нашей жизни — враждовать друг с другом, — подтвердила Гермиона, повторяя его слова, как будто они оба впервые вслух признавали это. — Но и приятелями назвать нас было сложно.       Дюбуа кивнул и записал что-то в свой блокнот — не спеша, почти с уважением.       — Смею с вами не согласиться, — наконец сказал он. — Видите ли, чувства не вспыхивают в одночасье. Им нужна мощная база. А вот страсть — это уже иная история.       — Вы хотите проследить цепочку наших взаимоотношений? — спросила Гермиона, и в её глазах мелькнуло понимание.       — Верно, мисс Грейнджер.       — Но какое отношение это имеет к терапии Драко? — вмешалась она, и в её голосе прозвучала лёгкая тревога.       — Вы даже не представляете себе какое, — мягко улыбнулся он.       — Вы говорите, что чувствам нужна база, — нахмурился Драко, и в его голосе прозвучал вызов. — Считаете нашей базой вражду? Но почему базой не может стать страсть?       Дюбуа посмотрел на него — не как на пациента, не как на Малфоя, а как на молодого человека, который, наконец, начал понимать, что за его «ненавистью» скрывалось нечто большее.       — Я задам свой первый вопрос ещё раз, — сказал он, не отвечая напрямую. — Что ещё произошло за то время, что мы с вами не виделись, молодые люди?       Гермиона прыснула и закрыла лицо ладонями, её плечи затряслись от тихого, почти детского смеха.       — Мерлин, Драко, — хихикнула она, — мы ни разу за две недели не говорили о том, как сильно друг друга ненавидим.       Она знала. Она понимала, куда клонит Дюбуа. И это было одновременно смешно и ужасающе — потому что правда всегда обнажает. Драко ухмыльнулся, коротко, почти незаметно, но его взгляд метнулся к колдомедику с немой мольбой: не заставляйте меня говорить об этом сейчас.       Дюбуа перехватил этот взгляд. И слегка кивнул. Затем записал что-то в блокнот — быстро, почти незаметно.       — Бальзамы, которые я вам прислал, — внезапно сказал он, — не содержали в себе никаких целебных свойств. Это было плацебо.       — Что? — одновременно выдохнули Гермиона и Драко, их голоса слились в один шокированный аккорд.       — Ваша нервная система восстанавливается самостоятельно, молодой человек, — продолжил Дюбуа, и в его голосе звучала не гордость, а глубокое уважение к самому процессу исцеления. — Вам не нужна медикаментозная терапия. Вам не нужны гипнозы и прочая чушь. Вам нужна растущая эмоционально положительная подпитка. И её причина… — он сделал паузу, перевёл взгляд на Гермиону, — …сидит рядом с вами.       Гермиона замерла. Её щёки вспыхнули, но она не опустила глаза.       — Гермиона, я не просто так сказал вам быть терпимее к приступам агрессии Драко. Я понимал, что ваши отношения далеки от понятия «умиротворённых». Это было ясно по графику, что мы с вами видели.       Он взмахнул палочкой.       И перед их взором в воздухе возникла диаграмма — та самая, что отражала состояние нервной системы Драко. То, что раньше выглядело как американские горки — резкие падения, острые пики боли и страха, — теперь представляло собой ровную линию, которая неизменно стремилась вверх. Иногда резко, иногда чуть медленнее, но — ни разу не падала вниз.       — Вы хотите сказать… — прошептала Гермиона, и её голос дрожал от осознания, — что положительная динамика его расстройства обусловлена нормализацией наших межличностных отношений и отсутствием ссор?       — Именно, — кивнул Дюбуа.       Наступила тишина. Тяжёлая. Значимая.       — Что дальше? — спросил наконец Драко после минутной паузы. Его голос был тихим, но твёрдым.       — Вы можете остаться для наблюдения в моём госпитале. Однако я уверен, что ваши приступы прекратятся насовсем в ближайшие… дни.       Драко кивнул. Он не смотрел на Гермиону. Но его пальцы, лежавшие на подлокотнике, непроизвольно сжались.       — А две мои личные просьбы? — спросил он.       — О, спасибо, что напомнили. — Дюбуа сложил руки. — Я встречался с Лонгботтомами. Картина ужасающая. И я боюсь, им я помочь не смогу. Однако совместно с медиками Святого Мунго мы разрабатываем новый план лечения, который, возможно, принесёт положительную динамику. Вряд ли они смогут жить самостоятельно, но, возможно, начнут общаться со своим сыном, узнавать его. Однако гарантий никаких.       Он сделал паузу. Потом добавил, глядя прямо на Драко:       — И да, простите меня, Драко, но я открыто сказал, кто спонсирует моё участие.       — Для чего? — нахмурился тот.       — Я не приемлю предвзятости.       Драко кивнул. Коротко. Без слов. Но в этом кивке было всё: и благодарность, и боль, и признание.       Гермиона молча переводила взгляд с Драко на Дюбуа, не решаясь спросить то, что уже поняла. Потому что всё было предельно ясно. Малфой оплатил лечение родителей Лонгботтомов. Не ради славы. Не ради прощения. Просто — сделал. И даже ничего ей не сказал.       — Что касается второй просьбы, — Дюбуа открыл ящик стола и достал оттуда две склянки с густой, чёрной, как ночь, жидкостью. Он протянул их Драко. — Вот.       — Это не плацебо? — спросил тот, вертя в руках склянки, чувствуя их тяжесть, их значимость.       Дюбуа расхохотался — тихо, тепло, почти по-доброму.       — Право, молодой человек, неплохая шутка. Нет, конечно же, это не плацебо.       Драко кивнул. Аккуратно спрятал склянки в карман мантии.       — Мы можем идти?       — Да! — Дюбуа встал, подошёл к двери и открыл её. — Скажите Шарлотте о решении, которое вы примете касательно пребывания в моём госпитале.

___

      Они сидели на парапете старой башни, ноги свисали над пропастью, а в руках — по стаканчику мороженого, которое уже начало подтаивать под тёплым вечерним солнцем. Горизонт медленно поглощал огненный диск, окрашивая небо в медовые и багряные оттенки. Воздух был тихим, почти священным — таким, будто весь мир замер, чтобы не нарушить их уединение.       — Клубничное вкусное, — внезапно пробормотал Драко, не глядя на неё, а уставившись вдаль, где водная гладь сливалась с небом.       — Шоколадное вкуснее, — парировала Гермиона, облизывая губы, на которых осталась тонкая полоска тёмной глазури. Её голос был ленивым и расслабленным.       — Нет, точно нет, — усмехнулся он.       Тишина снова легла между ними, но не тяжёлая — тёплая, как одеяло. И в этой тишине, словно только и дожидаясь подходящего момента, она спросила:       — Почему ты не сказал мне про Лонгботтомов?       Он замер. Не резко. Не с напряжением. Просто… перестал есть. Медленно опустил стаканчик на камень рядом с собой и повернул к ней голову.       — А зачем? — спросил он, и в его голосе не было ни вызова, ни защиты. Только усталая прямота.       — Ну мы же вроде как… вместе? — выдохнула она, и в этом «вроде как» прозвучала вся её неуверенность, всё то, что она не решалась сказать вслух последние дни.       Он смотрел на неё долго. Потом отвёл взгляд и пожал плечами.       — Вместе. Но это не значит, что я буду хорохориться перед тобой, чтобы ты чувствовала себя обязанной.       — И про метлу по этой же причине не сказал? — спросила она тише, почти шёпотом.       — Да.       Она кивнула. Не обиженно. Не с упрёком. Просто… приняла. Как будто всегда знала, что он таков.       — Останемся тут ещё на пару дней? — перевела она тему, будто не желая давить на эту хрупкую нить доверия.       — Я думал, ты захочешь сразу отправиться в Австралию, — удивлённо спросил Драко, и в его голосе прозвучало нечто новое — почти робость.       — Мы же не можем просто так туда приехать, — сказала она, и её пальцы нервно ковыряли край стаканчика. — Конечно, я хочу быстрее вернуть память своим родителям… но я уже настроилась, что это будет не в ближайшее время. Я думала… мы проведём тут несколько недель. Изучу заклинание...       — Ну видишь, как всё вышло, — тихо произнёс он.       — В любом случае, — продолжила она, будто боясь остановиться, — я не знаю, где варить зелье. Как думаешь, Дюбуа разрешит использовать свою лабораторию?       — Грейнджер…       — Или придётся делать это на Гриммо? Там, наверное, есть всё необходимое, хотя я не уверена, что миссис Блэк одобрит…       — Гермиона.       — Что? — Она наконец замолчала и перевела взгляд на него.       Он молча залез в карман мантии и извлёк оттуда две склянки с густой, чёрной, как ночь, жидкостью — те самые, что вручил ему месье Дюбуа в Марселе.       — У нас есть зелье, — сказал он просто.       — Что? — выдохнула она, и её пальцы сами потянулись к склянкам.       — Я сказал, что у нас есть зелье. Для твоей мамы. И для твоего папы. Мы можем отправиться в Австралию хоть прямо сейчас.       — Но… ты… я… как? — запнулась она, и в её голосе дрожала не надежда — страх. Страх перед тем, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой.       — Как что? — Он смотрел на неё спокойно, почти с улыбкой в глазах.       — Почему… почему ты это сделал? — прошептала она.       — А разве не понятно? — спросил он, и в его голосе не было ни издёвки, ни сарказма. Только… правда.       Гермиона промолчала. Потому что всё было предельно ясно. Он купил зелье не ради жеста. Не из чувства вины. Не из расчёта.       — Дюбуа же сказал, что за последние две недели всё изменилось, да? — спросил он, не отводя от неё взгляда.       — Да, — прошептала она.       — Что именно изменилось, по-твоему?       Она задумалась на мгновение. Потом ответила, медленно, как будто подбирая слова, чтобы не сломать то, что между ними выросло:       — Ты стал… открытее. Добрее. Пропала агрессия. Ты стал… смеяться?       Он кивнул. Потом посмотрел на закат — на тот самый огонь, что когда-то, в детстве, казался ему символом власти, а теперь просто светом.       — И знаешь, что стало причиной? — спросил он тихо.       Гермиона взглянула на него.       — Две недели назад я окончательно и бесповоротно понял, что не могу сопротивляться тому, что я тебя люблю.