После битвы

      — Этот человек виновен в том, что в нашей больнице так много пациентов, и вы предлагаете нам лечить его наравне со всеми?! — орал старый врач, его лицо побагровело, а костлявые пальцы сжались в кулаки. Его звали мистер Баркли — сухой, жёсткий, как пергамент, и такой же безжалостный. Он стоял у изголовья койки, будто надзиратель у ворот Азкабана, а не целитель в Святом Мунго.       — Да что вы говорите?! — Гермиона вспыхнула, как фитиль, и шагнула вперёд, встав между ним и Драко. — Прямо конкретно он виновен? Вы лично видели, как он кидал Круциатусы направо и налево в палатах вашей больницы?!       — Вы видели его метку?! — зашипел Баркли, тыча пальцем в сторону Драко, будто та сама по себе была преступлением.       — Да, видела! — Гермиона фыркнула, и в её глазах вспыхнул огонь, от которого даже стены, казалось, задрожали. — Представьте себе, видела! И если для меня эта метка ни черта не значит, то для вас, врача, она не должна значить и подавно! Вы лечите людей, а не их прошлое!       Они стояли в палате, словно на арене, и ругались так, будто Драко рядом не существовал вовсе — будто он был просто тенью, призраком, забытой деталью в их яростном споре. Он лежал, приподнявшись на локтях, молча наблюдая, как Гермиона встаёт за него стеной.       — Так вы что, поддерживаете эту семью?! — Баркли плюнул почти что в лицо, его голос дрожал от ненависти. — Вы — героиня войны, а защищаете Пожирателя?!       — А вы что? — Гермиона подалась вперёд, её голос сорвался на крик. — Отказываетесь лечить человека из-за его фамилии?! Это не медицина, мистер Баркли, это предрассудок! Это месть! Это подлость!       Врач замер. Его глаза налились кровью, как у дементора, лишённого души. Он смотрел на неё, и в этом взгляде не было ни сострадания, ни разума — только старая, застарелая, гнилая ненависть.       — Да, — процедил он сквозь зубы. — Отказываюсь.       — Отлично! — воскликнула Гермиона, и в её голосе зазвенела сталь. — Тогда я вас засужу. За отказ в медицинской помощи. За нарушение Кодекса целителей. За дискриминацию по признаку происхождения. За всё, что только можно!       — Вы что?.. — начал он, но она уже не слушала.       Она резко обернулась к кровати и скомандовала, как на поле боя:       — Вставай, Малфой. Нам нужно встретиться с Гарри и пойдём прямиком в редакцию «Пророка»!       Драко моргнул, будто только сейчас проснулся.       — С Гарри? — переспросил Баркли, и в его голосе вдруг дрогнула неуверенность.       — Да, с Гарри. С Гарри Поттером, — Гермиона не оборачивалась, но Драко видел, как по её лицу расползается ехидная, победоносная улыбка. — Он тоже очень заинтересован в здоровье человека, который спас ему жизнь.       Лицо Баркли побледнело. Вся его решимость испарилась, как дым от погасшей свечи.       — Что ж, я… я… — начал он оправдываться, но в этот момент в палату заглянула медсестра.       — Мистер Баркли, вас просят выйти в коридор. Срочно.       Он кивнул, бросил последний, полный смятения взгляд на Драко — и вышел, шаркая башмаками, будто старик, которого только что лишили опоры.       Как только дверь закрылась, Драко хмыкнул — тихо, но с настоящей, почти мальчишеской ухмылкой:       — Грейнджер, ты чертовски коварная женщина.       — О, ты только что это понял? — рассмеялась она, но её взгляд тут же привлёк филин, который приземлился на подоконник с внешней стороны здания. Птица была величественная, с тёмными перьями и золотыми глазами — точно такая же, как те, что служили Малфоям.       Гермиона подошла к окну и распахнула его. Холодный ночной воздух ворвался в палату.       — Чёрт, только не это, — простонал Драко и протянул руку, ожидая, что птица подлетит к нему.       Но филин, сделав медленный круг по комнате, плавно опустился прямо перед Гермионой и протянул ей лапку с письмом.       Драко замер. Его брови взлетели вверх.       Гермиона развернула пергамент и прочитала вслух, будто не замечая его изумления:       «Мисс Грейнджер,       я нашёл колдомедика во Франции. Он согласился встретиться с Драко в Хогвартсе. Он стар, поэтому прибудет только ночью. Прошу вас, будьте рядом с моим сыном до этого времени.       Л. Малфой»       Она аккуратно свернула письмо и подняла глаза.       Драко смотрел на неё — не с гневом, не с насмешкой, а с недоумением, глубоким, почти мальчишеским.       — Объяснишься? — тихо спросил он.       — О! — Гермиона махнула рукой, будто речь шла о чём-то обыденном. — Мы с мистером Малфоем мило побеседовали этой ночью. Подружились.       — Гермиона, — предостерегающе сказал Драко, и в его голосе прозвучала тревога.       — Ладно, — вздохнула она, сдаваясь. — Я ни о чём не жалею. Я была у твоих родителей и рассказала им… всё. О том, что с тобой происходит. О приступах. О том, что ты… не приходил в себя.       — Гермиона, — снова сказал он тихо, и в этот раз встал с койки, откинув одеяло и свесив ноги на пол. — Я спрашиваю не об этом.       — А о чём?       — Ты пошла в мэнор? — его голос стал твёрже, почти ледяным. — Ты пошла к моим родителям? Ты?! Зачем? Ты что, не понимала, что может тебя там ждать?       — А, вот о чём ты… — прошептала она, и в её глазах мелькнула тень. — Я не думала об этом.       — Почему?! — он шагнул к ней, его голос сорвался. — Почему, чёрт возьми, ты не думала об этом?! Это касается тебя напрямую!       — В тот момент я думала о тебе, а не о себе, — перебила она, и в её голосе не было ни страха, ни сожаления — только упрямая, всепоглощающая забота. — И к чему этот разговор, если всё обошлось?..       Но Драко не дал ей договорить.       За секунду он преодолел расстояние между ними, схватил её за плечи и, выдохнув, как будто всю жизнь ждал этого момента, прильнул к её губам. Его поцелуй был не нежным, не страстным — он был отчаянным. Он целовал её, как будто пытался вдохнуть в неё разум, страх, осторожность — всё, чего ей так не хватало.       — Ненормальная, — шептал он ей в губы, не отпуская, продолжая целовать, будто боялся, что она исчезнет. — Просто, блядь, ненормальная.       В этот момент дверь палаты открылась.       Мистер Баркли стоял на пороге, и его глаза были расширены от шока. Он смотрел на них — на Драко, обнимающего Гермиону, на её руки, крепко сжимающие его за талию, на их губы, ещё не разомкнувшиеся.       Драко попытался отстраниться — не из стыда, а из инстинкта: он внезапно сам не хотел, чтобы её смущали, чтобы её судили за то, что она с ним.       Но Гермиона не разжала рук.       — Что-то не так? — спросила она, подняв бровь, и в её голосе звенел вызов.       Баркли моргнул, будто пытаясь стереть картину из памяти.       — Нет-нет, я просто… хотел сказать, что мы сможем оставить мистера Малфоя здесь на несколько дней. Для наблюдения.       — О, в этом нет необходимости, — отрезала она. — Мы уже уходим.       — Но вы же не станете… — начал он, запинаясь.       — Что? Обращаться в «Пророк»? — Гермиона усмехнулась. — Я подумаю.       И, всё ещё держа Драко за руку, она направилась к камину, не оглядываясь. За её спиной остался стоять врач, побеждённый не магией, не силой, а простой, упрямой человечностью.       Каминная сеть выплюнула их в «Трёх мётлах» с той же резкостью, с какой проглатывала — вспышка зелёного, кашель от пепла, и вот они уже стоят посреди полутёмного паба, слегка покачиваясь от внезапной перемены пространства. Днём здесь было тихо: пара стариков у камина обсуждали погоду и цены на драконий помёт, ещё двое волшебников в углу играли в шахматы с живыми фигурами, которые то и дело шипели друг на друга. Никто не обернулся. Никто не ахнул. Никто не прошептал: «Это же Малфой и Грейнджер? Вместе?» Потому что здесь, в Хогсмиде, никто и не думал, что они — самая невозможная, самая взрывоопасная, самая нелогичная пара в истории Хогвартса. Или, может, все просто давно перестали удивляться чудесам после войны.       Драко отряхивал мантию — чёрную, слегка помятую, надетую поверх старой чёрной футболки и пижамных штанов с зелёными полосками. Он выглядел так, будто только что вывалился из постели, и, честно говоря, так оно и было.       — Кто в Хогвартсе знает? — спросил он, не глядя на неё, будто вопрос был случайным, будто ему всё равно. Но Гермиона знала: ему не всё равно. Ему очень даже не всё равно.       — Рамзи и Макгонагалл точно, — ответила она спокойно, поправляя растрёпанные кудри. — Остальные… не знаю. Не думаю, что кто-то из них двоих стал рассказывать, что видел вчера.       Она была уверена. Не потому что верила в их молчаливость, а потому что видела их лица — испуганные, потрясённые, но не осуждающие. Они не станут болтать. Не сейчас. Не об этом.       — Не хочу в замок, — буркнул Драко, морщась, как ребёнок, которому подсунули бодроперцовое зелье вместо шоколадной лягушки.       — Можем задержаться тут, — предложила Гермиона, оглядываясь. — Колдомедик твоего отца будет часов через семь-восемь. Не думаю, что кто-то будет нас искать.       — Что-то будете, молодые люди? — прервала их разговор официантка, появившись из-за стойки с подносом в руках. Её глаза скользнули с Гермионы на Драко и обратно — медленно, внимательно, без осуждения, но с пониманием. Она знала, кто они. Все знали. Но в её взгляде не было страха. Только усталая, почти материнская снисходительность.       — Нам бы привести себя в порядок, — неожиданно мягко, почти вежливо сказал Драко. — Есть ли свободные номера? С ванной.       Официантка на секунду задумалась, потом кивнула.       — Номер с ванной только один.             — Так и быть, пропущу тебя вперёд, — буркнул Драко, бросив взгляд на Гермиону, будто это была жертва с его стороны. Но в уголках его губ дрожала ухмылка.       Официантка протянула им ключ — старинный, медный, с выгравированным номером 303 — и ушла к столику с двумя волшебниками, которые уже начали спорить о том, чья ладья в шахматах первая предала короля.       — Честь мою защищаешь? — хихикнула Гермиона, когда они поднимались по узкой деревянной лестнице, ступеньки под ногами скрипели, как старые кости.       — Просто не уверен, что мы вдвоём поместимся в той ванной, — ответил он, но в его голосе не было и тени сомнения.       Всё оказалось проще.       Номер был небольшим, но уютным: кровать с белоснежным покрывалом, комод с зеркалом, окно с видом на улицу, где прохаживались студенты с пакетами из «Сладкого котла». Но ванная… Ванная была роскошной. Большая, с мраморными стенами, огромной ванной на изогнутых ножках и даже маленьким окном под потолком, откуда лился тёплый солнечный свет. При должной сноровке здесь уместилась бы вся команда по квиддичу — и ещё пара болельщиков.       Гермиона застонала от облегчения и сразу же открыла горячую воду, добавив из флакона густую ванильную пену. Через десять минут она уже лежала в пузырьках и пару, плотно прижатая спиной к торсу Драко, её голова покоилась у него на плече, а его руки лежали на её животе — спокойно, почти нежно.       Тишина. Только шум воды, треск дров в камине где-то в комнате и их дыхание.       — Так что вчера произошло? — наконец спросила она, не оборачиваясь. Её голос был тихим, но настойчивым.       — Всё как обычно, только с кровью из носа, — буркнул он, будто это было нечто обыденное. — Не мог её остановить. Вот и всё.       — Я теперь на шаг от тебя не отойду, — сказала она, и в её словах не было угрозы — только усталая, стальная решимость.       — Надо же, — фыркнул он, — один разговор с моими родителями, и ты познала, что такое гиперопека.       Он замолчал на секунду, потом его пальцы начали массировать корни её волос, медленно, почти гипнотически.       — Кстати… об этом… — добавил он, и в его голосе прозвучало что-то новое — не насмешка, не язвительность, а… интерес.       — Что ты хочешь знать?       — Реакцию отца.       — Ну… он был шокирован, увидев меня. Но ничего плохого не произошло. Мама… — Гермиона улыбнулась, вспоминая Нарциссу с её дрожащими руками и слезами на щеках. — Она меня накормила. Сказала, что засунет в меня еду насильно, если потребуется.       Драко ухмыльнулся. Его руки скользнули ниже, начали гладить её ключицы, пальцы осторожно касались впадин у основания шеи.       — Очень на неё похоже.       — Они испугались, Драко. Как и я. Представь: я вывалилась из их камина вся в высохшей крови. Даже лицо…       — Лицо? — удивлённо переспросил он, и его пальцы замерли. — Хотела искупаться в моей чистокровности?       Гермиона расхохоталась — громко, искренне, почти беззаботно.       — Только об этом и думала в тот момент.       — Нет, серьёзно, — он повернул её лицо к себе, его глаза были серьёзными, почти мальчишески наивными. — Почему твоё лицо было в моей крови?       Она замолчала. Потом выдохнула:       — Я делала тебе искусственное дыхание.       — Что это такое?       — Маггловский метод. Качает твои лёгкие. Чередуется с непрямым массажем сердца. Я не специалист… просто повторяла то, что когда-то видела в фильмах.       Он молчал. Смотрел на неё. Потом медленно, почти недоверчиво спросил:       — Хочешь сказать… что ты дышала в меня?       — Получается, так.       Он задумался. Потом уголки его губ дрогнули.       — Звучит… возбуждающе.       И в тот же миг его рука опустилась ниже, скользнула по её бедру, нашла лобок и нырнула в складочки между ног.       — У-у, Грейнджер… — прошептал он, прижимаясь к её уху, его голос стал хриплым, почти звериным. — Так мокро… и это явно не из-за воды.       — Говорит мне человек, — парировала она, не оборачиваясь, но её тело уже выгибалось навстречу его прикосновению, — который бесстыдно упирается в меня своим стояком уже минут пять.       Он не ответил. Он просто прижал её к себе сильнее, его пальцы начали двигаться — медленно, уверенно, зная каждую её слабость, каждую точку, где она теряет контроль. А его губы коснулись её шеи, её виска, её уха.       — Ты спасла мне жизнь, — прошептал он, и в этих словах не было ни сарказма, ни насмешки. Только правда. Голая, хрупкая, настоящая. Как девушка, которая лежала в его объятьях.

___

      Колдомедик месье Дюбуа собирал анамнез с такой скрупулёзностью, будто вытаскивал иголки из плоти — медленно, осторожно, без единого лишнего движения. Его пальцы, тонкие и длинные, будто выточенные из слоновой кости, то и дело перебирали пергаменты, делали пометки в толстой книге с кожаным переплётом, где каждая строчка была исписана мелким, аккуратным почерком. Он не просто спрашивал — он выслушивал, вникал, улавливал паузы, дрожь в голосе, едва заметное сжатие кулаков.       Драко заранее попросил профессора Макгонагалл и мадам Помфри выйти из палаты. Сказал чётко, без эмоций, но с таким ледяным авторитетом, что даже Минерва не посмела возразить:       — Вам не стоит знать об этом.       Но Гермиону он попросил остаться.       И тогда, когда он заговорил, стены палаты, казалось, начали дышать. Потому что события в мэноре — те, о которых он старался никогда даже не вспоминать, — стали обрастать новыми, ужасающими подробностями. И среди них депривация сна была самой… милой. Самой безобидной. Как детская сказка перед кошмаром.       Убийства. Насилие. Всё это происходило у него дома. Где каждый камень впитал крики. Где каждая тень помнила, как он стоял в углу, прижавшись спиной к стене, и смотрел. Только смотрел.       — Участвовали ли вы в этом? — спросил месье Дюбуа, не поднимая глаз от пергамента.       Драко мотнул головой. Коротко. Резко.       — Только присутствовал. У меня были... обстоятельства, позволяющие избежать этого.       И всё это время он не сводил взгляда с Гермионы. Не с медика. Не с диаграммы. С неё. Его глаза — серые, холодные, но сейчас — полные немого вопроса, почти мольбы: «Ну что, Грейнджер? Всё ещё хочешь быть рядом со мной? Всё ещё думаешь, что я не чудовище?»       Но она молчала. Сидела, прямая, как струна, лицо — без единой эмоции. Ни ужаса. Ни отвращения. Ни жалости. Ничего. Потому что сейчас — не время. Сейчас — не её. Сейчас — его боль. И она не имела права её перебивать своим сочувствием. Не сейчас.       — Значит, невыносимые головные боли преследовали вас несколько месяцев, — задумчиво пробубнил месье Дюбуа, — но первый приступ произошёл только после Битвы за Хогвартс?       — Да, сэр.       — Состояние вашей нервной системы… — он поднял диаграмму, похожую на временную шкалу, но не гладкую, а изрезанную, как горный хребет. — Показывает на несколько сильнейших потрясений.       Гермиона мысленно ухмыльнулась, когда увидела, как эта диаграмма напоминает американские горки — резкие, почти вертикальные подъёмы и такие же стремительные падения. Жизнь Драко Малфоя в одном графике.       — Вот тут, — колдомедик указал на один из самых высоких пиков, — произошло что-то из ряда вон. По вашим меркам, конечно. И сразу за этим, возможно даже меньше чем через сутки… — он перевёл палец чуть правее, на ещё один взлёт, — ещё одно потрясение. Вы можете вспомнить, что это за дни? Что произошло?       Драко замялся. Его пальцы сжались в кулаки на одеяле. Он бросил быстрый, почти испуганный взгляд на Гермиону.       — В первом случае… я чуть не сгорел в адском пламени. Меня спасли, — сказал он немного скованно.       Месье Дюбуа кивнул и записал что-то в пергамент.       — А второй?       — Вероятно… это следующий день после Битвы за Хогвартс, — Драко замолчал. Его горло сжалось. Он отвёл взгляд.       — Что тогда произошло?       Драко глубоко выдохнул. Закрыл глаза. Словно собирался прыгнуть в пропасть.       — Первый секс.       Тишина.       Но месье Дюбуа лишь кивнул, будто услышал «я пил чай».       — О, дела сердечные, — абсолютно спокойно пробормотал он, делая ещё одну пометку.       Гермиона на мгновение перестала дышать.       До этого она даже не задумывалась об опыте Драко. Она была уверена — абсолютно уверена, — что он спал с кем-то. Со многими. С Панси. С кем-то из старших курсов. С кем угодно. Он же Малфой. Он же… он.       Но сейчас, в присутствии колдомедика, он прямо заявил: она была первой.       От этого осознания её сердце забилось так, будто хотело вырваться из груди. В голове закрутилось: «Первая. Я. Первая. Он… никогда… до меня…».       Но её мысли были резко прерваны.       — Положительные эмоциональные потрясения благоприятно влияют на нервную систему, — продолжал месье Дюбуа, — но эффект длится недолго. Со временем он растворяется — из-за привыкания, резистентности. Ваше спасение и первый опыт дали мощную подпитку… возможно, даже сильно отсрочили неизбежное ухудшение, но нарушений остановить не смогли. И не смогут.       Он положил пергамент на колени и поднял глаза на Драко.       — Послушайте, Драко. Я знаю, из какой вы семьи. И как вы… хм… относитесь к тому, о чём я сейчас буду говорить. Но прошу — выслушайте меня.       — Я слушаю, — Драко поднялся повыше на подушках, его спина напряглась.       — Я из семьи врачей, — наконец сказал месье Дюбуа. — Маггловских врачей.       Он замолчал, ожидая реакции. Возможно, презрения. Возможно, насмешки. Возможно, приказа уйти.       Но Драко лишь бросил через плечо, почти небрежно:       — Моя девушка — из семьи магглов. Продолжайте.       Гермиона, стоявшая у окна, будто получила удар в грудь.       Девушка?       Он только что назвал её… девушкой?       Но месье Дюбуа не дрогнул. Он лишь кивнул, будто это было естественно.       — Долгие годы я совмещал два направления медицины — магическое и маггловское. То, что с вами происходит, в маггловском мире называется посттравматическое стрессовое расстройство. Очень распространённый диагноз. Их врачи научились его купировать. Лечить. Но ваш случай… вызван тёмной магией. Поэтому всё не так просто.       — Вы знаете решение? — голос Драко был тихим, почти безнадёжным.       — Нет. Я сталкиваюсь с этим впервые.       Драко кивнул. Его пустой взгляд упал на стену.       — Но это не значит, что я не буду искать решение, — добавил месье Дюбуа. — Здесь, в больничном крыле школы, я ничего не смогу сделать. Но во Франции…       — Я под надзором, — выдохнул Драко.       — Когда освободитесь?       — Через две недели.       — Что ж… — месье Дюбуа встал, аккуратно сложил пергаменты и учтиво поклонился. — Буду ждать вас в Марселе. А пока — изучу теорию.       Он направился к двери, но на пороге остановился.       — Мисс Грейнджер, — вдруг сказал он, — могу вас на пару слов?       — Да, конечно, — ответила она, чувствуя, как по спине пробегает мурашками.       Она вышла за ним из палаты. На мгновение их взгляды встретились — её и Драко. Недоумение. Вопрос. Страх. И что-то ещё — тёплое, почти нежное. Но ни один из них не сказал ни слова.       Они отошли на несколько шагов по коридору. Месье Дюбуа обернулся к ней.       — Мальчик эмоционально истощён, — сказал он тихо, почти шёпотом. — И неустойчив. Он может быть агрессивным. Может обижать вас. Отталкивать. Но в нём говорит не злость. Страх. Он доверяет вам. Беспрекословно. То, что он сказал мне… — месье Дюбуа сделал паузу, его глаза стали мягче. — …навсегда останется со мной. Я не смогу выдать ничего из этого никому. А вы — сможете. Но он не побоялся говорить о войне при вас. Это… многое значит.       — Зачем вы говорите мне об этом? — спросила Гермиона, её голос дрожал.       — Потому что это то, что он не сможет сказать вам лично.       Он поклонился.       — Увидимся в Марселе.       И, не дожидаясь ответа, развернулся и ушёл, оставив её стоять в пустом коридоре, с сердцем, разорванным на две части: одна — от боли за него, другая — оттого, что он назвал её девушкой.

___

      — Так значит, ты повезёшь свою девушку во Францию? — Гермиона лукаво улыбнулась, скрестила руки на груди и приподняла бровь так, будто только что поймала его на чём-то постыдном. В её глазах плясали озорные искорки, а уголки губ дрожали от сдерживаемого смеха.       Драко мгновенно отреагировал — не словами, не взглядом, а всем телом. Он скатился по подушке вниз, будто пытался укрыться от её вопроса, и с театральным стоном накрыл лицо простынёй, будто это был щит против её насмешек.       — Мерлин, не заставляй меня краснеть, как одиннадцатилетнюю первокурсницу, — простонал он, голос его был приглушён тканью, но в нём явно слышалась смесь раздражения и чего-то почти похожего на смущение.       — Я? Тебя? Краснеть? — Гермиона фыркнула, и её усмешка стала ещё шире. Она легко, с почти кошачьей грацией, села на край его кровати, чуть наклонившись вперёд, чтобы заглянуть под простыню. — Нужно написать твоим родителям о том, как всё прошло.       — Сама напишешь? — спросил он, не отрывая лица от ткани.       — Конечно, — она кивнула с невинным видом, но в глазах вспыхнула дьявольская искра. — Расскажу, как сорвала твой цветочек.       Простыня взметнулась в воздух. Драко вынырнул из-под неё и пихнул её в плечо — не больно, но с достаточной силой, чтобы выразить всё своё негодование.       — Какое пятно на репутации семьи! — воскликнул он наигранно драматичным тоном, будто цитировал мадам Помфри. — Только подумать! Последний наследник древнего рода… лишён девственности…       Но, увидев выражение лица Гермионы, он тут же добавил, уже с лёгкой паникой в голосе:       — У чистокровных секс только после свадьбы, Грейнджер. Странно, что ты такая умная — и об этом не знала.       — Никогда не интересовалась вашими средневековыми устоями, Малфой, — парировала она, отмахнувшись, как от надоедливой мухи. — Что за бред? А если бы ты решил жениться после тридцати?       Он замер на секунду, будто обдумывая эту гипотетическую катастрофу, а потом буркнул, снова пряча лицо, на этот раз в подушку:       — Этого мы не узнаем. Мой цветочек сорван.       — Не то чтобы я сильно настаивала, — хмыкнула она, поправляя прядь волос, упавшую на глаза.       — Ты ведь не осознаёшь, какую реакцию вызываешь, верно? — спросил он вдруг, и в его голосе прозвучало что-то новое — не язвительность, не сарказм, а почти… признание.       — О чём ты? — Гермиона нахмурилась, не понимая, куда он клонит.       — Лично мне всегда страшно хотелось тебя заткнуть, — начал он, медленно поднимаясь на локтях и глядя ей прямо в глаза. — Но ты особо никогда не давала возможности это сделать. Поэтому занять твой рот своим языком… или членом… стало делом чести.       Гермиона фыркнула, но её щёки предательски порозовели.       — Как высокопарно ты называешь обычную еблю — «дело чести»! Подумать только…       — Мы оба понимаем, что это уже давно не «обычная ебля», Грейнджер, — сказал он тихо, почти шёпотом, и в его глазах вспыхнул тот самый тёмный, голодный огонь, от которого у неё всегда перехватывало дыхание.       — Я про наш первый раз, — уточнила она, но уже без насмешки.       — Даже тогда для меня это не была «обычная ебля», — ответил он, и уголки его губ дрогнули в едва заметной улыбке. — Забыла про мой цветочек?       Гермиона расхохоталась — громко, искренне, без стеснения. Смех разнёсся по комнате, как колокольный звон, и даже Драко не смог удержаться — его плечи дрогнули, и он тоже усмехнулся, хоть и пытался это скрыть.       — Всё, цветочек, собирайся, — сказала она, поднимаясь с кровати и протягивая ему руку. — Идём в гостиную.       — Нет, дорогая, — он не взял её руку, а потянулся к ней сам, приближаясь так, что их губы почти коснулись. Его дыхание было тёплым, а взгляд — обещающим. — Сначала я хочу…       — Поесть! — воскликнула она одновременно с ним, и их голоса слились в один.       Они замерли. Посмотрели друг на друга. И рассмеялись — тихо, почти в унисон.       — Как хорошо ты узнала меня за это время, — прошептал он, и в его словах не было ни издёвки, ни горечи. Только удивление. И что-то тёплое, почти нежное.