После битвы

      Тот, кто придумал эту долбаную фразу «Разбитую кружку не склеить заново», явно всю жизнь прожил в маггловском подвале. Но он, Драко Малфой, знал заклинание Репаро. Знал его так же хорошо, как знал вкус дорогого виски или как знал, с какой стороны подойти к человеку, чтобы ударить ниже пояса — метафорически или буквально, как повезёт. Он сотни раз склеивал разбитые вещи — хрустальные бокалы, фамильные вазы, даже чертовы кружки. Он мог склеить всё. Всё, кроме себя.       Он знал, что эта фраза — не о кружках. Она о людях. О доверии. О том, что когда что-то внутри ломается — трещина остаётся навсегда. Можно склеить края, можно сделать вид, что ничего не произошло, можно даже поставить эту кружку на почётное место в серванте — но стоит налить в неё горячий чай, как она снова лопнет по старому шву. И тогда осколки будут резать больнее, потому что ты думал — ты надеялся, — что всё в порядке.       Драко легко расставался с людьми. Он не давал вторых шансов, потому что иногда первый — и тот был ошибкой. Люди заменимы. Как эльфы-домовики. Как мётлы. Как книги в библиотеке. Всё заменимо, кроме родителей конечно.       На протяжении всей его, чёрт возьми, недолгой, изуродованной, проклятой жизни люди вокруг менялись, как декорации в дерьмовом театре. Он никого не хотел задерживать. Никого не хотел прощать. И уж тем более — никого не хотел просить остаться. Просить — это унижение. Это признание слабости. А слабость — это смерть. Его отец учил его этому с пелёнок. И отец, как всегда, был прав.       Эта установка была его бронёй. Его крепостью. Его личным Азкабаном, в котором он сам был и заключённым, и надзирателем. Непоколебимой. Неоспоримой. До сегодняшнего дня.       Потому что сейчас, сейчас она сидела под его дверью — не в гостиной, не в библиотеке, а именно под его дверью, как проклятая статуя скорби, — и пятнадцать минут стучала в неё, сначала требовательно, потом моляще, а теперь просто… плакала. Тихо. Сдавленно. Так, что слышно было только ему, сквозь толстое дерево и заглушающие чары.       Когда её слезы, казалось, пропитывали древесину, просачивались сквозь щели и капали ему прямо на сердце — ему отчаянно, до дрожи в пальцах, до боли в груди хотелось открыть эту дверь. Хотелось вытащить её оттуда, прижать к себе, сказать что-нибудь мерзко-остроумное, чтобы она рассмеялась сквозь слёзы, или просто замолчала. Хотелось успокоить. Хотелось сделать так, чтобы она перестала.       В его жизни было много плачущих женщин. Он видел слёзы. Он вызывал их. Он презирал их за них. Слёзы — это слабость. А слабость — это мишень.       Но вот так… чтобы слёзы влияли на него? Чтобы они заставляли его сердце биться быстрее, а руки — сжиматься в кулаки от бессилия? Чтобы они заставляли его хотеть что-то сделать — не для выгоды, не из расчёта, а просто… потому что нельзя оставить её там, на полу, одну, плачущую? Так могли повлиять на него только слёзы матери. И, чёрт побери, слёзы этой чёртовой Грейнджер.       Она. Та, кто видела его сломленным. Та, кто держала его, когда он корчился от боли, которая не была физической, но была реальнее любого удара. Та, кто целовала его, когда он был не Малфоем, а просто Драко — испуганным, злым, потерянным. Та, кто знала его тайны, его позор, его ад.       И да, конечно, наедине она могла быть собой. Наедине она могла позволить себе роскошь чувств — гнева, страха, отчаяния, этой дурацкой, всепоглощающей заботы, которая сводила его с ума. Наедине она не была «Гермионой Грейнджер – Героиней Войны, Гениальной Ведьмой, Надеждой Поколения». Она была просто Гермионой. Уставшей. Напуганной. Человечной.       Но чёрт побери, если кто-то увидит, как она его целует, — это разрушит её. Разрушит ту хрупкую, золотую ауру безупречной девочки, которая не совершает ошибок, которая всегда права, которая делает только хорошее. Да, Рон видел их. Да, Гарри и Джинни не дураки — они всё поняли. Но они — это они. Они её друзья. Они прощают. Они ведь такие всепрощающие, эти чёртовы гриффиндорцы. Они видят в людях хорошее, даже когда там одна сплошная тьма. Они знают, что она не идеальна, — и любят её именно за это.       А общество? Общество — это другое. Общество не прощает. Общество судит. Общество растерзает её на куски, если узнает, что «Гермиона Грейнджер» целует «Драко Малфоя». Что она спит с Пожирателем. Что она держит его за руку, когда ему плохо. Что она плачет под его дверью, потому что он, как последний ублюдок, сказал ей «отъебись».       И он… он не хочет, чтобы её растерзали. Он не хочет, чтобы её золотая аура потускнела. Пусть она сияет. Пусть она остаётся их идеалом. Пусть она идёт своей дорогой — чистой, светлой, правильной. Дорогой, на которой нет места таким, как он.       Он не должен открывать эту дверь. Он не откроет эту дверь. Потому что если он откроет — он сломается окончательно. Если он откроет — он попросит её остаться. А он… он никогда никого не просил остаться.       Никогда.       Драко прижал ладонь к двери, чувствуя, как сквозь дерево до него доносится её тихий, прерывистый всхлип. Его пальцы сжались, ногти впились в ладонь. Он сделал шаг назад. Потом ещё один. И упал на кровать, закрыв лицо руками. Отца бы здесь не было. Отец бы сказал: «Слабость, Драко. Просто слабость». И был бы прав. Как всегда.

_

      Её личные американские горки остановились в мёртвой петле, оставив её висеть вниз головой: сердце где-то в горле, мир перевёрнут, а в голове — только пустота и гул. Сил плакать больше не осталось. Ни капли. Ни слезинки. Только сухая, обожжённая боль за веками и ком в горле, который не давал ни кричать, ни дышать.       Он слышал её. Он знал. Знал, что она сидит под его дверью. И всё равно не открыл. Не вышел. Не сказал ни слова. Она могла бы просидеть там часы. Дни. Неважно. Плевать на гордость — свою гордость она растеряла по кусочкам за этот месяц, что они прожили в замке. От неё не осталось ничего. Ни капли. Ни обломка. Ни даже воспоминания.       Дело было не в том, что ей стало больно сидеть на холодном полу. Не в том, что она устала ждать. Просто в какой-то момент — тихий, незаметный, как вздох, — она поняла. Если он не открыл до сих пор — значит, не откроет вовсе. Никогда. Это не было предательством. Это не было даже болью. Это было... констатацией. Без драмы. Просто — всё.       Ещё утром она думала — думала! — о том, что скажут её родители про него. Представляла их лица, их вопросы, их недоумение, их, возможно, даже... одобрение? А теперь он — самый далёкий человек в её системе координат. За пределами карты. За горизонтом боли. Это выматывало. Не только душу. Не только сердце. Выматывало тело. Каждая клетка кричала от усталости. От бессилия. От этой бесконечной, изнурительной войны, которую она вела с его демонами — и проигрывала. Снова. И снова.       Она больше не хотела строить стратегии. Не хотела выдвигать гипотезы. Не хотела ждать, когда на него повлияет ещё одна неделя этого тотального, ледяного, унизительного игнора. Когда они буквально были обязаны проводить время вместе.       Она просто... не выдержит. Всё. Хватит.       Гермиона вытерла слёзы — последние, бесполезные, сухие — тыльной стороной ладони. Глубоко, до дрожи в лёгких, вдохнула. И встала. Медленно, с достоинством, которое ей уже не принадлежало, но которое она взяла обратно. Она отряхнула одежду – как будто сбрасывала с себя пыль его равнодушия. Повернулась к закрытой двери и со всей силы, всей яростью, всем отчаянием, что накопилось за этот месяц, ударила в неё ногой.       Бум.       Дверь не дрогнула. Конечно. Гермиона на это и не рассчитывала. Она вообще ни на что больше не рассчитывала. Она просто делала. Делала то, что хотела. Не думая. Не анализируя. Не боясь последствий. Потому что последствия уже наступили.       Она отошла. Разбежалась. И ударила ещё раз. Сильнее. Яростнее.       Бум.       Потом быстро, как на крыльях ярости, сбежала по ступенькам. Достала палочку. Лёгким взмахом – Вингардиум Левиоса – подняла небольшой, хрупкий столик, который стоял у дивана. Снова поднялась по лестнице. Подняла столик повыше. И – с криком, который был не стоном, не плачем, а боевым кличем сломленного воина – отправила его прямо в его дверь.       Бум!       Дерево разлетелось на щепки. Осколки полетели во все стороны.       Следующим был стул из её спальни. И — бах! — в дверь. Потом — куски столика. Потом — куски стула. Она бросала их, как гранаты, как проклятия, как всё, что у неё осталось. Пока не осталось ничего. Только куча щепок, пыли и её собственное тяжёлое, прерывистое дыхание.       Когда кидать было больше нечего, она снова замахнулась ногой — чтобы ударить в последний раз, чтобы оставить на этой двери след не только разрушения, но и её безысходной, животной злобы.       И в этот момент — дверь открылась.       Она с размаху, как пушечное ядро, врезалась в него. В его грудь. В его мокрую, холодную рубашку. Он схватил её за плечи, чтобы не дать упасть, его пальцы впились в её кожу сквозь ткань.       Он был мокрый. Он пах свежим воздухом. И чем-то ещё – чем-то, что не имело ничего общего с этим замкнутым, задыхающимся пространством их башни.       — Какого хрена, Грейнджер? — его голос был низким, хриплым, но не злым. Скорее — ошеломлённым. Он смотрел мимо неё, на тот бардак, что она устроила за его дверью. На груду щепок, на разбитый стул, на пыль, висящую в воздухе.       — Какого хрена, Малфой? — выкрикнула она в ответ, отталкивая его от себя с такой силой, что он чуть не пошатнулся. Её взгляд метнулся к его окну — оно было распахнуто настежь, шторы трепетали на ветру. — Что ты делал вообще?!       — Летал, — пожал он плечами, кивая в сторону кровати, где лежала его метла. — Как видишь.       — И как долго ты летал? — спросила она, и в её голосе прозвучала не ярость, а ледяная, убийственная усталость.       — Не знаю, — он провёл рукой по мокрым волосам. — Но, похоже, твою истерику я не застал.       — Я не истерила! — воскликнула она, и это было не оправдание, а последний, отчаянный протест против ярлыка, который он ей навесил.       — Да, конечно, — его губы дрогнули в тени усмешки. — Ты просто так уничтожила столик и... и что-то ещё, судя по всему. Ты рехнулась, что ли?              Она замолчала. Смотрела на него. На его влажные ресницы. На капли воды, стекающие по шее. На метлу на кровати. Потом — за дверь, на поле битвы, которое она сама создала. Вздохнула. Глубоко. До самого дна. И этот вздох был прощанием. С надеждой. С болью. С ним.       — Знаешь что? — начала она, и её голос был тихим, почти спокойным. Спокойствием после бури. Спокойствием перед падением.       — Что? — переспросил он, и в его глазах, впервые за долгое время, мелькнуло что-то похожее на... тревогу?       Гермиона не ответила. Она просто посмотрела на него — в последний раз, как ей казалось, — и сказала то, что была обязана сказать. То, что связывало их с самого начала. То, что теперь было их единственной правдой.       — Ничего. Просто... ненавижу тебя.       Он не смутился. Не отвёл взгляд. Он просто кивнул, как будто принял это как должное. Как награду. Как последнюю каплю.       — Я тебя тоже, — сказал он, и в его голосе не было ни издевки, ни злобы. Была только... усталая искренность. — Верни столик к первоначальному виду, — добавил он, уже поворачиваясь к ванной, — пока я схожу в душ. Потом пойдём поедим.       Не говоря ни слова, не глядя на него, Гермиона вышла из его комнаты. Раскидывая ногами щепки, как будто они были ничтожными остатками её чувств. Спустилась вниз. Подошла к двери гостиной.       — Грейнджер?.. — его голос прозвучал сзади, тихо, почти неуверенно.       Она не обернулась. Рука легла на холодную бронзовую ручку двери.       — Сам дойдёшь, не маленький, — бросила она через плечо, и её голос был ровным, как лезвие. Без дрожи. Без слёз. Без надежды.       На американских горках можно было кататься вдвоём.

___

      Стопка книг о непростительных заклятиях лежала на восстановленном столике в общей гостиной — аккуратная, почти священная пирамида из переплётов, исписанных кровью, болью и безумием. Каждый вечер, после того как последние лучи заката умирали за стенами Хогвартса, они садились друг напротив друга, как два исследователя. Они искали. Искали-искали-искали. Перелистывали страницы, зачитывали вслух отрывки, спорили о теориях, делали пометки на пергаментах, рисовали схемы, чертили диаграммы. Но шёл седьмой день. А они не продвинулись ни на йоту.       Ни шага вперёд. Ни намёка на прорыв. Только пыль, тишина, и этот невыносимый, вязкий гул отчаяния, который висел между ними, как туман над утренним Чёрным озером.       Гермиона больше не становилась свидетелем его приступов. Он научился прятаться. Уходил в свою комнату раньше. Запирался. Накладывал заглушающие чары так плотно, что даже эхо не пробивалось наружу. Но пару раз она просыпалась ночью — от звуков. От того, как его тошнит. В общей ванной. Всего пара секунд — хриплый, сдавленный стон, кашель — и тишина. Потом — шепот заклинания. И всё. Глухо.       Раньше его не тошнило. Никогда. Это был новый симптом. Как будто его тело решило, что всего того, что есть, мало — нужно добавить ещё один слой. Ей хотелось ворваться туда. Обнять. Прижать к себе. Сказать что-то – что угодно – лишь бы он перестал быть таким одиноким в своей боли. Но в прошлый раз они возвели между собой стену. Не из кирпичей. Из всего, что у них было: из обид, из гордости, из страха, из ненависти, из любви — да, чёрт побери, и из любви тоже. И рушить её сейчас было бы опрометчиво. Опасно.       Поэтому — очередное тихое перемирие. Общение только по делу. Без лишних взглядов. Без прикосновений. Без поцелуев. Без «Драко». Только «Малфой». Только «Грейнджер». Только факты. Только книги. Только поиск.       Пару раз к ним подходил Рамзи. Спрашивал, как продвигается. Предлагал помощь — снова, и снова, и снова. Его глаза светились искренним, почти мальчишеским желанием быть полезным. Но новости, которые он получал в ответ, были неутешительными.       — Может, я напишу Невиллу? — спросила Гермиона однажды, не отрываясь от страницы, где описывались последствия длительного воздействия Круциатуса на нервную систему.       — Зачем? — Драко даже не поднял головы. Его перо скрипело по пергаменту.       — Спросим про его отношения с Джессикой. Плюс родители Невилла — они в Мунго уже пятнадцать лет. Беллатриса запытала их до необратимых психологических последствий. Может, Невилл что-то знает.       — Да? Я не знал.       — Теперь знаешь.       Он замолчал на несколько секунд. Потом, не глядя на неё, буркнул:       — Напиши. Передай от меня привет.       Гермиона тяжело вздохнула и промолчала. Взяла чистый пергамент, чернильницу, перо и начала писать.       Драко в это время переписывал какую-то информацию — сухую, безэмоциональную, клиническую. А потом, чуть задумавшись, отвлёкся. Его перо, будто само по себе, заскользило по краю листа. И нарисовало спираль. Тонкую. Изящную. Бесконечную. Такую же, как на полях его школьных конспектов.       Её так и подмывало обратить на это внимание. Хотелось увидеть, как он смутится. Как уголки его губ дрогнут. Как он фыркнет и скажет что-нибудь ядовитое, но в глазах будет свет. Но она давно засунула свои желания поглубже. Туда, где им не место. Туда, где они не причинят боли — ни ей, ни ему.       — Пойду в совятню, — сказала она через десять минут, аккуратно сворачивая пергамент.       Драко кивнул, утыкаясь в книгу. Не предложил пойти с ней. Не посмотрел ей вслед. Не сказал «осторожнее». Не сказал ничего.       Гермиона решила идти максимально длинной дорогой. Через восточное крыло, мимо старой башни астрономии, вдоль озера — туда, где воздух был чище, а мысли — тише. Ей нужно было побыть наедине с собой. С тем, что осталось внутри, после всего этого. Жить с Драко в таком хрупком мире было… неплохо. Рельсы американских горок, наконец, вышли на прямую. Вагонетка катилась медленно, почти лениво. Ничего хорошего, но и ничего плохого. Без взрывов. Без падений. Без криков. Без поцелуев. Без слёз. Просто… существование. Сосуществование. Как два призрака, делящих одну комнату.       Оставалось три недели. Три недели восстановительных работ. И Гермиона отчаянно, до боли в груди надеялась, что за это время они найдут решение. А после — Малфой, конечно, даст ей то, что нужно для зелья. Чтобы вернуть память её родителям. Чтобы вернуть себе прошлое. А потом… потом они разойдутся. Навсегда. В разные стороны. И не вспомнят. Не позволят себе вспоминать то, что пришлось пережить здесь, в этом замке. То, что связало их крепче любой цепи.       Она привязала письмо к лапке милой серой совы, погладила её по перьям и прошептала: «Лети, малышка. Лети быстро».       Воздух был приятно прохладным. Ветерок играл с её волосами. И ей даже не хотелось идти обратно. Хотелось остаться здесь. У воды. В тишине. В покое.       Но потом — маленькое дуновение. Совсем лёгкое. Почти неощутимое. Как будто кто-то провёл пальцем по её позвоночнику. И её накрыло. Волной. Огромной, ледяной, всепоглощающей волной тревоги. Сердце сжалось в кулак. Дыхание перехватило. В ушах — звон. В голове — только один образ: его лицо.       Она была уверена. Абсолютно уверена. Эти эмоции — они были связаны с ним. С Драко. С тем, что происходило прямо сейчас. Там. В их гостиной.       Она сорвалась с места. Побежала. Сломя голову. Каждая секунда как нож в бок. Каждый шаг, как удар сердца. Тревога нарастала. Давила. Душила.       И вот она — перед дверью.       Она толкнула её — и обомлела.       Всё.       Всё было залито кровью.       Книги — разбросаны, листы испачканы алыми пятнами, как будто кто-то швырял их в приступе ярости. Пергаменты — разорваны, залиты, некоторые приклеились к полу. Диван — сдвинут, опрокинут набок, обивка в кровавых следах. На столе — лужа. На полу — капли, как следы, ведущие...       — Драко! — крикнула она, голос сорвался на визг. Она ворвалась в его спальню — там, на паркете, размазанные капли крови, словно по ним кто-то полз. На стене, у двери в ванную — на уровне колен — размазанный кровавый след ладони.       Она подёргала ручку. Заперто. Заколдовано. Заглушено.       — Идиот, открой! — воскликнула она, стуча в дверь кулаками, ногтями, всем, чем могла. — Драко, открой, чёрт тебя дери!       Потом вспомнила. Второй вход. Из её комнаты.       Она бросилась туда. Взлетела по лестнице. Ворвалась в свою спальню. Распахнула дверь в ванную — ту, что соединяла их комнаты.       И замерла на пороге.

_

      Он не слышал, как она вошла. Не мог. Из-за кровопотери в ушах стоял гул — глухой, непрерывный, заглушающий всё: её крик, её шаги, её дыхание, сорвавшееся в панику. Он пытался закрыть нос рукой, но кровь не прекращала. Она текла, капала, струилась, не слушаясь ни заклинаний, ни воли, ни страха. Он запрокидывал голову, дышал через рот — коротко, прерывисто, — но кровь попадала в горло, вызывая спазмы, рвотные позывы, заставляя снова наклоняться вперёд, к полу, к этой липкой, тёплой луже.       Какое-то движение слева.       Она стоит в двери в свою спальню.       Надо же. Он забыл её закрыть. Всегда закрывал. Всегда. Но сегодня — забыл. Или не было сил.       Он только что стоял на коленях. Почему теперь плитка пола так близко? Почему щёкой он чувствует кафель? Почему руки не слушаются? Он что… упал?       Что она кричит?       Ничего не понятно.       Только гул. Только красное. Только холод плитки под щекой.       Зачем так кричать, Мерлин?       Он хотел бы сказать ей: «Тише, Грейнджер. Всё нормально. Я просто… устал». Но язык не слушался. Губы не шевелились. Только глаза. Они видели её. Видели, как она бежит к нему, как её руки тянутся, как её губы двигаются, выкрикивая что-то. Что?       Усталость накатила волной.       Ладно.       Надо немного отдохнуть.       Просто… закрыть глаза. На секунду. На две. На пять.       Какая приятная темнота.

___

      Рамзи никогда не считал себя взрослым.       Даже во время пятого года обучения, когда вокруг бушевала война, он всё ещё чувствовал себя мальчишкой. Младшим. Младшим братом. Немаловажную роль играло ещё и то, что он был невысоким и немного по-детски пухловатым, с круглыми щеками и вечно растрёпанными волосами.       Со временем он научился этим пользоваться. В своих интересах. Он не выглядел как злодей. И никогда им не был. Напротив — он всегда был хорошим парнем. Тем, о котором никто никогда не скажет ничего плохого. Безопасным. Надёжным. Добрым.       Он всегда приходил на помощь. Поднимал упавшую книгу. Делился конспектами. Поддерживал плечом того, кто споткнулся. И люди платили ему тем же. Улыбками. Доверием. Лёгким похлопыванием по плечу. Он всегда был добрым. Он никогда никого не обижал — не из страха, а из принципа. Из внутреннего, непоколебимого убеждения, что мир можно сделать чуть лучше, если просто… быть хорошим.       Рамзи не повзрослел во время войны.       И Рамзи никак не ожидал, что повзрослеть ему придётся в одно мгновение.       Он уже собирался спать. Завернулся в одеяло, положил на тумбочку томик про лечебные травы, приглушил свет заклинанием. Глаза слипались. Завтра снова в оранжереи.       И вдруг — вспышка. Серебристый свет прорезал полумрак комнаты. Патронус. Форма — выдра. Грациозная, стремительная, знакомая до боли. Гермиона.       Голос патронуса прозвучал — не крик, не вопль, а ледяной, отточенный, как скальпель, шёпот, от которого кровь стынет в жилах:       — Рамзи. Наша гостиная. Срочно. Буди МакГонагалл. Я не чувствую его пульса.       Две секунды.       Ровно столько потребовалось ему, чтобы осознать.       Он не стал даже обуваться.       Носки. Шорты. Бельевая майка. Это всё, что было на нём. Больше не было времени. Ни на мысли, ни на страх, ни на сомнения.       Он выбежал из комнаты — и побежал.       Никогда ещё он не бегал так быстро. Ноги не касались пола. Сердце билось где-то в горле. Воздух рвался в лёгкие, обжигая. Он несся по коридорам, как сумасшедший. В голове — только одна фраза, как мантра: «пульса нет, пульса нет, пульса нет».       Сорок семь секунд.       За столько он добежал до двери спальни директора МакГонагалл. Не остановился. Не сбавил темп. Просто врезался в дерево плечом и начал стучать. Кулаками. Пятками. Всем, чем мог.       Двенадцать секунд он стучался. Не прекращая. Не уставая. Не думая. Только стучал. Пока дверь не распахнулась и на пороге не появилась Минерва — в халате, с растрёпанными волосами, со сжатой в руке палочкой и взглядом, полным ледяной готовности к бою.       Одна секунда на фразу.       Он выдохнул её одним рывком, как будто жизнь зависела от скорости произнесения:       — У Малфоя нет пульса.       Она не спросила «где», не спросила «как». Она просто кивнула и побежала за ним. По коридору. Вверх по лестнице. К их башне. К их гостиной.       Пятьдесят три секунды, чтобы добежать до гостиной.       Пять, чтобы ворваться в ванную.       Две минуты.       Ровно две минуты понадобилось Рамзи, чтобы повзрослеть.

___

      Гермиона ступила в камин, бросила горсть пепла и чётко произнесла:       — Малфой-мэнор.       Слово ещё не успело умереть на её губах, как мир перевернулся. Вихрь зелёного пламени схватил её, закрутил, швырнул — и выплюнул в чужую, ледяную реальность. Она рухнула на колени, в ковёр, пыльный и дорогой, и тут же — визг. Пронзительный, металлический, режущий мозг. Охранные чары. Они не просто сработали — они завыли прямо у неё в голове. Гермиона вскрикнула, инстинктивно сжимая ладони над ушами, пытаясь заглушить этот звук.       И вдруг — свет. Резкий, холодный, как лезвие. Люстры вспыхнули над головой, заливая мраморный пол и портреты, безжалостным светом. И в этом свете — силуэт. Человек в длинной, тёмной мантии, несущийся к ней с такой скоростью, что казалось — он не бежит, а скользит по воздуху. Палочка вылетела из её кармана сама, словно её вырвали. Он был уже здесь. Рука впилась ей в волосы, сжала у основания черепа и резко, жестоко, подняла её голову. Она задохнулась, её взгляд встретился с его лицом.       И в тот же миг — тишина. Визг прекратился. Хватка исчезла. Он отпустил её, как будто обжёгся. Гермиона, дрожа, опустилась на ладони и колени, её сердце колотилось где-то в горле. Она подняла глаза.       Перед ней стоял человек, которого она не хотела видеть больше всех людей в этом мире. Человек, чьё имя было синонимом власти, холода и абсолютного зла.       — Мистер Малфой, — прохрипела она, голос сорвался от пыли, страха и визга чар.       — Мисс… Грейнджер, — ответил он, и в его голосе не было ни презрения, ни ярости. Было что-то другое – ледяное, напряжённое, почти… растерянное. Он отступил на шаг, давая ей пространство, чтобы подняться. Она упёрлась ладонями в пол, медленно, с трудом выпрямляя ноги. Её колени дрожали.       Он смотрел на неё. Не на грязнокровку. Не на врага. Он смотрел на женщину, покрытую кровью. Его взгляд скользнул по её щеке, по шее, по руке, где алые подтёки смешались с пылью. На его лице — не ненависть. Смятение. Глубокое, искреннее, почти человеческое смятение.       — Вы в крови… — его голос был хриплым, как будто он не разговаривал годами. — …и вы в моём доме.       Он резко повернулся, заглянул в камин за её спиной, будто ожидая, что из зелёных языков пламени вот-вот выскочит ещё кто-то. Но там была только пустота. И тогда он задал единственный вопрос, который имел для него значение:       — Где мой сын?       — В Мунго, — выдохнула она.       — Что случилось? — Его голос стал тише, но в нём появилась стальная нота.       — Он потерял много крови, — сказала она, и её собственные глаза наполнились слезами, которые она сдерживала с невероятным усилием.       — Что случилось, мисс Грейнджер? — Он сделал шаг вперёд и схватил её за запястье. Больно. Очень больно. Его пальцы впились в кость, как клещи.       Она не отпрянула. Не вырвалась. Вместо этого её свободная рука легла поверх его хватки. Не чтобы сбросить. А чтобы… остановить. Чтобы сказать без слов, что она пришла с миром.       — Вы знали про его приступы? — спросила она, глядя ему прямо в глаза. Глаза, в которых не было ни капли сострадания, только лёд и страх.       — Не понимаю, о чём вы, — отрезал он, но его взгляд дрогнул.       — Последствия пыточного заклинания, — сказала она чётко, жёстко, как диагноз.       Люциус отдёрнул руку, будто её кожа обожгла его. Он отступил на шаг, и в его глазах, в этих серых, холодных глазах, которые видели всё и не боялись ничего, — стоял страх. Настоящий, животный, всепоглощающий страх.       — Мистер Малфой, — начала она снова, голос дрожал, но слова были твёрдым. — Драко рассказал мне… что тут происходило в прошлом году. Да, я и сама была свидетелем… но всё это неважно. Сейчас. — Она сделала паузу, собираясь с духом. — Послушайте. У него были приступы. Всё это время. Он… словно находился под действием Круциатуса. По несколько минут. Каждый день. Мы искали, как их прекратить.       Её голос сорвался окончательно, слеза скатилась по щеке, смешиваясь с кровью.       — Я отошла всего на несколько минут. Отправить сову… Невиллу Лонгботтому, — добавила она, подчеркивая, насколько отчаянно она хотела ему помочь. — А когда пришла… — она закрыла глаза, вспоминая ту картину — кровь, разбитую мебель, его тело. — …видимо, этот приступ был хуже, чем прошлые. Всё было залито кровью.       — Это кровь моего сына? — спросил Люциус, и его голос был тихим, почти шёпотом. Он смотрел не на неё, а на её одежду, на её руки.       Гермиона оглядела себя. Руки — в засохших, бурых пятнах. Рубашка — испачкана.       — Да, — прошептала она.       — И на вашем лице? — Его взгляд был прикован к её губам.       — Я делала ему искусственное дыхание, — ответила она, и в этом признании не было стыда, только горькая, ужасающая правда.       — Вы хотите сказать, что он?.. — Он не договорил. Не мог. Слово «мёртв» не сходило с его губ.       — Он жив! — выкрикнула она, и это было не просто утверждение. Это был крик души, мольба, обещание. — Он жив, мистер Малфой! Он дышит!       — Кто жив? Что тут происходит? — Из темноты прохода, ведущего в гостиную, ворвалась фигура. Белокурая, в шёлковом халате, с распущенными волосами. Нарцисса Малфой. Её глаза, обычно такие холодные и спокойные, были широко распахнуты от ужаса. — Мерлин… мисс Грейнджер? Что вы?.. Как вы?.. Где Драко? — Она метнулась между мужем и Гермионой, её взгляд лихорадочно перебегал с одного на другого.       — Драко в Мунго, — быстро сказал Люциус, его голос был ровным, но в нём слышалась трещина. — Мисс Грейнджер говорит, что у него случился приступ.       — Что за приступ? Мерлин! — воскликнула Нарцисса, и её руки потянулись к Гермионе. Не как к врагу. Как к единственному источнику информации. Как к спасительнице. Она схватила её за руки — нежно, почти матерински. — Это кровь моего сына? Тинки! — крикнула она в пустоту. — Принеси воды!       Через мгновение рядом с Гермионой материализовался домовой эльф, держа в дрожащих руках хрустальный стакан с водой. Гермиона отпустила руку Нарциссы, взяла стакан и выпила его залпом. Холодная, чистая вода обожгла горло, смывая пыль, кровь и страх.       — Спасибо, — прошептала она, возвращая пустой стакан эльфу.       — Мы не можем покинуть мэнор, — вдруг сказал Люциус, его голос был твёрдым, но в нём слышалась горечь. – Домашний арест.       — Знаю. Поэтому я тут, — кивнула Гермиона, уже отступая к камину. — Но мне нужно обратно. Я… я сообщу вам новости. Как только узнаю. Обещаю.       — Спасибо, Гермиона, — прошептала Нарцисса, и её голос дрожал. Она снова схватила Гермиону за руку, её пальцы были ледяными. — Мерлин, спасибо… — И тут она разрыдалась.       Гермиона не знала, что сказать. Она просто кивнула, отстранилась, шагнула в камин. В кармане — пусто. Она замерла. Палочка. Её волшебная палочка. Зелёная вспышка охватила её, мир снова закрутился, и в последний миг, перед тем как раствориться в пламени, она увидела его лицо. Лицо Люциуса Малфоя. В нём не было ни злобы, ни власти. И в его руке — её палочка. Ну и чёрт с ней.

___

      Нарцисса сидела на диване напротив камина уже десять часов. Без сна. Без еды. Без единого движения, кроме того, как её пальцы — тонкие, бледные, когда-то безупречно ухоженные — нервно терзали кутикулу. А зубы сжимались вокруг когтевой пластины, которую она грызла. Грызла до крови. До боли. До того, что металлический привкус наполнил её рот, смешиваясь со вкусом слёз, которые она не позволяла себе выплеснуть. Потому что плакать — значит признать, что всё кончено. А она не могла. Не смела. Не имела права.       Люциус — в своём кабинете, за массивным столом из чёрного дерева, под портретами предков, которые смотрели на него с немым укором, — писал письма. Пачками. На дорогом пергаменте, с гербом семьи, с печатью, с угрозами, с мольбами, с обещаниями. Он писал министру, заместителю министра, главврачу Святого Мунго, заведующему отделением.       Он писал о подкупе. Прямо. Открыто. Без намёков. «Я заплачу любую сумму. Продам всё. Отдам всё. Только позвольте моей жене быть рядом с сыном». Месяц назад подкуп сработал. Всего две недели в Азкабане — и он снова в мэноре, в своей библиотеке, в своём кабинете, в своей клетке. Он верил — нет, он знал, — что деньги решают всё. Всегда решали. Но сейчас… сейчас тишина была громче любого отказа. Рабочий день начался полчаса назад. Ни одной совы. Ни одного патронуса. Ни одного ответа. Только пустота. И звук пера, скрипящего по пергаменту, как последний звук умирающего сердца.             Зелёный огонь в камине вспыхнул так резко, так ярко, что Нарцисса вскрикнула — не от страха, а от внезапной, ослепительной надежды. Она вскочила с дивана, как юная девушка, как будто годы, боль и усталость испарились за долю секунды. Она бросилась к камину, споткнулась о подол собственного халата, но не упала — её подхватили сильные, но дрожащие руки домового эльфа.       — Тинки, завтрак, быстро! — закричала она, голос сорвался на визг. — Зови Люциуса! Бегом!       Из камина, как мешок с костями, буквально выпала Гермиона Грейнджер. Её волосы были растрёпаны, как после урагана. Лицо — бледное, с синяками под глазами, с трещинами на губах. Одежда — мятая, в пятнах, явно та самая, в которой она провела ночь. Она не спала. Ни минуты. Как и Нарцисса.       — Мисс Грейнджер? — выдохнула Нарцисса, и в её голосе не было ни презрения, ни ненависти, ни даже той холодной вежливости, которая была их последней защитой. Был только страх. Голый, животный, материнский страх.       — Жив, — прохрипела Гермиона, её голос был хриплым, как будто она кричала всю ночь. — Но в сознание не приходил.       Нарцисса закрыла глаза. Только на секунду. Чтобы собраться. Чтобы не рухнуть. Чтобы не завыть.       — Я не голодна, — прошептала Гермиона, когда на столе слева от неё с тихим щелчком материализовалась гора еды: тосты, яичница, бекон, фрукты, кофе, чай, пирожные — всё, что только можно было представить. Запах кофе и свежей выпечки ударил ей в нос — и её едва не вырвало. Желудок сжался в тугой узел. Всё внутри кричало от усталости, от боли, от бессилия.       — Даже слышать не хочу! — резко оборвала её Нарцисса, и в её голосе впервые за долгие годы прозвучала сталь. Та самая, что когда-то заставляла дрожать слуг и гостей. — Вы едите. Здесь. Сейчас. Потому что если вы упадёте, кто тогда будет рядом с моим сыном? Так что ешьте. Или я заставлю Тинки засунуть вам это в глотку через воронку.       Гермиона не стала спорить. Она просто села. И начала механически жевать. Каждый кусок давался с мучительным усилием. Но она ела. Потому что Нарцисса была права. Потому что Драко нуждался в ней. Потому что она была его последней нитью.       В гостиную ворвался Люциус. Он не шёл — он бежал. Его дорогой, безупречно сшитый халат был распахнут, волосы растрёпаны, а лицо искажено такой смесью страха и ярости, что Гермиона, привыкшая к его холодной жестокости, на мгновение испугалась.       — Жив, — сказала Нарцисса, не глядя на мужа, её глаза были прикованы к Гермионе. — Но всё ещё без сознания.       Люциус сделал шаг вперёд. Его взгляд скользнул по Гермионе — не с осуждением, не с ненавистью. С… признательностью? Нет. С отчаянием. Он протянул руку — и в ней лежала её палочка.       — Ваша палочка, мисс Грейнджер, — сказал он, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Что говорят врачи?       Гермиона взяла палочку. Почувствовала её тепло, её силу, её связь с собой. Это было как глоток воздуха для утопающего. Она сжала её в кулаке — и ответила:       — Они… они не первый месяц сталкиваются с такими случаями. После войны… много таких. Но… — она замялась, её голос дрогнул, — но таких повреждений нервной системы… они ещё ни у кого не видели. Кроме Лонгботтомов.       Нарцисса застонала. Тихо, сдавленно. И спрятала лицо в ладонях. Её плечи затряслись. Она не плакала. Она всхлипывала. Как ребёнок. Как мать, которая только что услышала приговор своему сыну.       Люциус поджал губы. Так сильно, что они побелели. Его кулаки сжались. Он стоял как статуя. Как надгробие. Как последний оплот семьи, который вот-вот рухнет.       — Есть ещё кое-что, — добавила Гермиона, и её голос стал ещё тише, почти неслышен. Она не хотела этого говорить. Но должна была. — Они сказали… что выпишут его… как только он придёт в себя. Из-за… — она запнулась, её взгляд скользнул по левому предплечью Люциуса, по тому месту, где под тканью халата скрывалась выжженная плоть, метка предательства, метка проклятия. — Из-за… его статуса.       — Подонки! — взорвался Люциус. Его голос прозвучал как удар грома. — Он же ребёнок! Ему восемнадцать лет! Он не монстр! Он не убийца! Он просто… он просто мальчик, который пытался выжить!       — Поверьте, — Гермиона посмотрела ему прямо в глаза, и в её взгляде не было ни капли страха, только усталая, горькая правда. — Я сказала то же самое. Буквально те же слова. Но мне ответили… что он совершеннолетний. Что по закону… он несёт полную ответственность.       — Значит… он вернётся в мэнор? — прошептала Нарцисса. Она не смотрела ни на кого. Она смотрела в пустоту. Она задавала этот вопрос не Гермионе. Не мужу. Она задавала его судьбе. Богам. Тьме. Кому угодно, кто мог дать ей хоть каплю надежды. — Он… он будет дома?       — Директор МакГонагалл сказала… — Гермиона закрыла глаза на мгновение, собираясь с силами, — …что из-за волны негодования… из-за отмены вашего, мистер Малфой, наказания в Азкабане… скорее всего… его заставят остаться в Хогвартсе. До конца срока.       Люциус резко отвернулся. Он пошёл к камину. К пустому, холодному камину. И сжал руками мраморную кайму. Его пальцы побелели. Казалось, он хотел что-то разбить. Всё. Весь этот мир. Всю эту несправедливость. Всю эту боль. Он стоял как изваяние, как призрак собственной жизни.       Нарцисса просто всхлипывала. Тихо. Монотонно.       — Тинки, — прошептала она, не поднимая головы. Её голос был едва слышен. — Упакуй еду для мисс Грейнджер. С собой. Положи… побольше. Всё, что есть.       Эльф мгновенно исчез, и через минуту на столе появился огромный, аккуратно упакованный свёрток, перевязанный лентой.       Гермиона встала и подошла к Нарциссе.       — Я не оставлю его, — сказала она. Тихо. Твёрдо. Как клятву. — Я буду рядом. Каждую секунду. Я сделаю всё, что в моих силах. Обещаю вам. Обещаю.       Нарцисса не ответила. Она просто кивнула. Один раз. Едва заметно. Гермиона поднялась и повернулась к камину.       — Мисс Грейнджер, — остановил её Люциус. Он всё ещё стоял спиной к ней, руки на каминной полке. — Передайте ему… передайте, что мы… мы его любим. Неважно, что он думает. Неважно, что он говорит. Мы его любим. Всегда. И… спасибо вам.       Гермиона кивнула. Она не стала отвечать. Просто бросила в камин горсть пепла. Зелёный огонь вспыхнул, окутав её, и в следующее мгновение она исчезла, оставив Малфоев одних.

___

      Ему снился сон.       Снилось, как Гарри Поттер пожимает ему руку и смеётся над какой-то его шуткой.       Снилось, как Шляпа не колеблется ни секунды. «Гриффиндор» — её крик разносится по Большому залу, и все замирают.       Снилось, как он врывается в женский туалет на первом курсе, не потому что хочет поиздеваться, а потому что слышит крик. Он видит тролля, огромного, глупого, опасного. Видит её, маленькую, дрожащую, прижатую к стене. И не раздумывает. Его заклинание Вингардиум Левиоса точно, как выстрел. Тролль падает. Она смотрит на него — не со страхом, не с презрением, а с благодарностью. С изумлением. С… восхищением?       Снилось, как он сидит у её койки в больничном крыле. Она окаменела. Статуя. Холодная, неподвижная. Мадам Помфри говорит, что она ничего не слышит, что это бесполезно. Но он не слушает. Он открывает учебник по Зельеварению. Читает вслух. Монотонно. Упрямо. «Гермиона, ты не можешь пропустить столько занятий. Это неприемлемо. Слышишь? Я не позволю». И он читает. Час. Два. Три. Пока голос не садится.       Снилось, как они летят. Не на метле. На гиппогрифе. Ветер рвёт их волосы. Она смеётся — громко, беззаботно, как никогда не смеялась рядом с ним в реальности. Он обнимает её за талию, чтобы не упала, и чувствует, как её тело дрожит — не от страха, а от восторга. Это лучше, чем любая победа на квиддиче. Это — свобода.       Снилось, как они танцуют. Святочный бал. Она в том самом платье. Он — в строгом, но элегантном костюме. Все смотрят. Все шепчутся. Но им всё равно. Они кружатся в центре зала, и её глаза сияют, как звёзды. Она смотрит только на него. Только на него.       Снилось, как он учит её в Выручай-комнате. «Патронус, Грейнджер. Думай о том, что заставляет тебя чувствовать себя сильной. Непобедимой». Она злится. Она плачет. Она ругается. Но потом — серебряная выдра вырывается из её палочки. И он… он гордится. По-настоящему, без тени сарказма, гордится.       Снилось, как он дерётся. С Беллатрисой. Не в гостиной своего дома, где он был беспомощным зрителем, а здесь, в Хогвартсе, у входа в Астрономическую башню. Он защищает её. Он отвлекает тётку, он принимает на себя её заклятия, он кричит, он ругается, он бьётся, как зверь, загнанный в угол. И он побеждает. Не убивает. Не калечит. Просто побеждает. И Поттер кричит ему: «Хорошая работа, Малфой!».       Снилось, как они вылетают из Гринготтса. На драконе. Огромном, огнедышащем, живом. Он сидит впереди, она — сзади, её руки обхватывают его талию. Они смеются, кричат от ужаса и восторга. Они свободны. Они живы. Они — вместе.       И потом… потом она спит. В кресле. Устала. Забыла. Он смотрит на неё. На её лицо, расслабленное, безмятежное. На её губы, чуть приоткрытые. На её руку, свесившуюся с подлокотника. И вдруг… вдруг он видит. Её одежда. Рубашка. Руки. Лицо. Всё в крови. Откуда? Почему? Кто? Что случилось?       Мерлин, это не сон.       Почему она в крови?       Он резко, судорожно, как утопающий, вдыхает воздух. Глаза распахиваются — не в мягкой полутьме спальни, а в ярком, стерильном больничном свете.       Она в мгновение ока подлетает к нему. Не идёт. Не бежит. Подлетает. Как будто её тело реагирует на его дыхание быстрее, чем её разум. Она нависает над ним, её лицо — в сантиметре от его. Глаза — огромные, испуганные, полные слёз, которые она не даёт себе пролить.       — Ты слышишь меня? — её голос дрожит, срывается на шёпоте. — Драко? Ты меня слышишь?       Почему у неё такой испуганный вид? Она же Грейнджер. Она никогда не боится. Она всегда знает, что делать. Всегда.       Её волосы… Мерлин, её волосы. Они совсем истрепались. Пышные, непослушные кудри превратились в спутанный, мокрый от крови и слёз колтун. Они липнут к её щекам, к шее, падают на глаза. Это неправильно. Это ужасно. Нужно убрать. Нужно сделать хоть что-то.       Его рука, тяжёлая, словно чужая, поднимается. Дрожащие пальцы касаются её щеки, отстраняют мокрую прядь, аккуратно, бережно убирают её за ухо. Вот. Так намного лучше. Так она снова похожа на себя. На ту, сильную, упрямую, несгибаемую Гермиону.       Почему моё сердце так стучит?       — Грейнджер, – его голос охрип.       — Я тут, Драко, — она хватает его руку, ту самую, что только что касалась её волос, и прижимает к своей щеке. Её кожа горячая. Влажная. — Всё хорошо. Я тут. Я не уйду. Я обещаю.       — Я… – он начинает, но слова застревают в горле. Что он может сказать? «Спасибо»? «Прости»? «Не уходи»? Нет. Эти слова не для него. Не для Драко Малфоя.       Внезапно. Совсем внезапно. На его уставшем, бледном, измождённом лице появляется знакомая ухмылка. Та самая, хищная, саркастичная, вызывающая ухмылка, которую он оттачивал годами.       — Я тебя ненавижу, — говорит он. И улыбается. По-настоящему. Искренне. Улыбка растягивает его губы, освещает его глаза, стирает все тени, все страхи, всю боль.       Она смотрит на него. Секунду. Две. Её глаза, полные слёз и страха, медленно расширяются. Потом — сужаются. Потом — в них вспыхивает огонь. Тот самый, знакомый, дерзкий, неукротимый огонь.       И по пустой, стерильной, безжизненной палате разносится её громкий, звонкий, безудержный хохот. Хохот, который разбивает стекло, рвёт тишину, гонит прочь всех демонов. Хохот, в котором нет ни капли насмешки, только чистая, несказанная радость и облегчение.       — Я тоже ненавижу тебя, Драко Малфой, — выдыхает она сквозь смех, её голос дрожит, но теперь — от счастья. — Ты даже не можешь представить, как сильно.       Он не даёт ей договорить. Он не хочет слушать. Он хочет чувствовать. Его рука, та самая, что только что гладила её волосы, резко, но не грубо, хватает её за шею. Пальцы впиваются в её кожу — не чтобы причинить боль, а чтобы почувствовать пульс. Её пульс. Быстрый, горячий, живой. Он притягивает её к себе. На последний сантиметр. И целует.       И если ненависть ощущается именно так, то он планирует ненавидеть её всю свою жизнь.