Хрустальные слёзы

Проходя мимо ташлыка — того самого внутреннего дворика, где девушки обычно отдыхали, слушали музыку или просто наслаждались солнечными лучами, — я услышала ужасный шум. Не просто громкие голоса, а настоящий скандал: визг, крики, бранные слова, от которых у меня запылали уши. Я остановилась, прислушиваясь. Несколько девушек громко ругались, и их голоса эхом разносились по каменным стенам, привлекая внимание слуг, которые замерли в отдалении, не зная, вмешиваться или нет. Они были так увлечены своей перепалкой, что даже не заметили, как я вошла. Источником шума, как и следовало ожидать, была рыжая девушка — Александра. Её огненные волосы растрепались, лицо раскраснелось от гнева, глаза метали молнии. Она кричала на другую рабыню — темноволосую, испуганную, которая пятилась назад, выставив вперёд руки в защитном жесте. С удивлением я обнаружила, что среди них стоит Нигяр-калфа — главная калфа гарема, женщина, которая должна была пресекать такие скандалы на корню. Но вместо того чтобы разнять девушек, она стояла рядом с Александрой и что-то шептала ей на ухо, пытаясь успокоить, — но не как начальница, а скорее как заботливая нянька, утешающая капризного ребёнка. Это плохо. Очень плохо. Не нужно её воспитывать. Не нужно её жалеть. Не нужно с ней церемониться. Таких, как Александра, нужно держать в ежовых рукавицах с первого дня — иначе они сядут на голову и поедут. В конце концов, я решила вмешаться. — Это что за позор тут происходит? — спросила я строго, и мой голос, холодный и твёрдый, как лезвие меча, разнёсся по всему ташлыку, заставив всех замереть на месте. Все девушки обернулись на мой голос и мгновенно склонились в глубоких поклонах — кто-то почтительно, кто-то испуганно, кто-то с облегчением, что скандал наконец-то прекратился. Медлила лишь Александра. Она стояла, слегка наклонив голову — так, что это можно было назвать поклоном только с очень большой натяжкой, — и смотрела на меня своими зелёными глазами, в которых читался вызов. Она не боялась. Она не уважала. Она не собиралась подчиняться. — Нигяр-калфа, — я перевела взгляд на главную калфу, которая стояла бледная, как полотно, и теребила край своего платья, — так ты следишь за правилами гарема? Или ты здесь просто для того, чтобы любоваться на то, как твои подопечные выдирают друг другу волосы? — Простите меня, госпожа, — залепетала калфа, и её голос дрожал, как натянутая струна. — Я пыталась их остановить. Я сделала всё, что могла. Они не слушались меня, они кричали, они... — Ты хочешь сказать, что девушки тебя не слушаются? — перебила я её, и в моём голосе зазвенел металл. — Что ты не имеешь здесь авторитета? Что главная калфа гарема не может справиться с двумя вздорными рабынями? Нигяр молчала. Опустила голову, сжала губы, замолчала. Её молчание было красноречивее любых слов. Я повернулась к девушкам — ко всем, кто стоял , боясь поднять глаза, и к тем двум, что были в центре скандала. — А вам кто сказал, что вы можете тут ругаться и шуметь? — спросила я, и мой голос, хоть и не повышался до крика, звучал так, что у самых смелых мурашки побежали по коже. — Вам это не позволено. Никому. Никогда. Вы — рабыни гарема великого султана Сулеймана Хана, и ваше поведение должно быть безупречным. Вы должны быть тихими, послушными, скромными. Вы должны молиться Аллаху, благодарить его за то, что вы здесь, и не позорить дом Османа своими ссорами. Я сделала паузу, обводя взглядом притихших девушек. — Стыд какой! — воскликнула я, и в моём голосе прозвучала искренняя, неподдельная боль. — Все девушки в гареме падишаха должны быть примером для подражания, а вы устраиваете базарные разборки, как торговки рыбой на стамбульском рынке. За обратное поведение следует наказание. Суровое. Справедливое. Неотвратимое. Я повернулась к Нигяр-калфе: — Нигяр-калфа, я хочу, чтобы ты сообщила обо всём Дайе-хатун. Она сможет подобрать девушкам наказание — соответствующее их проступку. Согласно правилам гарема, за скандал, учинённый в стенах Топкапы, их должны выпороть. После этих слов лица девушек побледнели. Та, темноволосая, всхлипнула и прижала ладони к лицу. Другие рабыни, стоявшие на коленях в отдалении, замерли ещё тише, боясь, что наказание коснётся и их. Александра не побледнела. Она стояла, слегка склонив голову, но в её глазах по-прежнему горел вызов. Она не боялась. И это было опасно. — Нигяр-калфа, — добавила я, не сводя взгляда с рыжей, — после того как ты найдёшь Дайе-хатун и передашь ей мои слова, я хочу, чтобы ты зашла ко мне в покои. И возьми с собой главного евнуха гарема. Нам есть что обсудить. — Как прикажете, моя госпожа, — покорно опустила голову калфа, и в её голосе слышалось облегчение — она, наверное, боялась, что наказание коснётся и её. В абсолютной тишине — такой густой, что казалось, можно было услышать, как падают лепестки роз с кустов, окружавших ташлык, — я развернулась и ушла, не оглядываясь. Моё платье тихо шуршало по каменным плитам, и этот звук был единственным, что нарушало безмолвие. --- После моего позволения — я ждала их ровно столько, сколько требовалось, чтобы они собрались с мыслями и обсудили между собой мои слова, — Нигяр-калфа и Сюмбюль-ага вошли в мои покои. Они были бледны. Оба. Евнух держался с достоинством, но я видела, как его пальцы слегка дрожат, сжимая связку ключей на поясе. Калфа вообще казалась на грани обморока — её лицо было мокрым от слёз, хотя она тщательно вытирала их рукавом перед тем, как войти. — Девушки, оставьте нас, — приказала я своим служанкам, и те, бесшумно поклонившись, вышли за дверь, притворив её за собой. Я подождала, пока их шаги затихнут в коридоре, и начала говорить — тихо, но весомо, каждое слово роняя в тишину, как камень в глубокую воду. — Сегодня я наблюдала нечто, что повергло меня в изумление, — сказала я, глядя на них сверху вниз (я сидела на диване, они стояли). — Главная калфа и главный евнух гарема — люди, в чьи обязанности входит поддержание порядка, — не могут справиться с парочкой скандальных рабынь. Более того, у меня сложилось впечатление, что вы не просто не справляетесь, а поощряете их поведение. Молчи, Нигяр! — я подняла руку, и калфа, раскрывшая было рот, тут же закрыла его. — Сегодня вместо того чтобы обрубить скандал на корню — одним окриком, одним приказом, одним движением — ты церемонилась с одной-единственной рабыней. Ты не прикрикнула на неё, не пригрозила наказанием, не поставила на место. Ты стояла и что-то шептала ей на ухо. Я сделала паузу, давая словам осесть. — Что ты шептала ей? Наставляла, как лучше скандалить? Подсказывала, какие слова обиднее? Учила, как вывести соперницу из себя? — Что вы, госпожа! — воскликнула Нигяр, и из её глаз потекли слёзы — настоящие, не притворные. — Я просто пыталась её успокоить! Она такая вспыльчивая, такая несдержанная, если не остановить её вовремя, она могла ударить ту девушку. Я боялась, что будет кровь. Сюмбюль-ага может подтвердить — каждый день я пытаюсь объяснять ей правила гарема, учу её, как себя вести, как разговаривать с другими рабынями, как кланяться, как отвечать. Но она не слушается! Она делает всё по-своему! — С чего такое особое отношение, Нигяр? — спросила я, и в моём голосе прозвучало искреннее любопытство — смешанное с предупреждением. — Кто тебе эта девушка? Родственница? Дочь подруги? Может быть, ты продала ей своё расположение за золото? — Никто, госпожа, — выдохнула калфа, и я поверила ей — в её глазах не было лжи. — Просто она недавно прибыла в гарем и ещё не научилась правильно себя вести. Я думала, если проявить терпение и доброту, она смягчится. Я думала, что со временем она поймёт, как нужно вести себя в гареме, и исправится. Я ошиблась. Простите меня, госпожа. Я исправлюсь. Я больше не буду... Я подняла руку, призывая её замолчать. Немного помолчав — давая ей время перевести дух и осознать свои ошибки, — я решила, что уже пора проявлять милость. Слишком жёсткое наказание могло сделать из неё врага. А враги в гареме — это лишние проблемы. Мне нужны были союзники. — Оставь её, Нигяр, — сказала я, и моя интонация из строгой, учительской, сменилась на более мягкую, почти материнскую. — Я не хочу, чтобы впредь ты наставляла эту девушку. Ничему не учи. Никаких особых привилегий. Никаких шепотков на ухо. Никаких поблажек. Калфа и евнух удивлённо посмотрели на меня — они, наверное, ожидали более сурового приговора. Я продолжила: — Она уже достаточно времени находится здесь, в Топкапы, чтобы освоить основные правила. Девушки, что прибыли вместе с ней — те, кто был в той же партии, — давно научились вести себя достойно, как и подобает рабыням гарема падишаха. Они не скандалят, не кричат, не позорят себя и своих наставников. А эта девушка — неуправляема. Я вздохнула, покачала головой и добавила уже мягче: — Пусть теперь живёт своим умом. Или его отсутствием. Потому что своим характером она погубит и тебя, Нигяр, если ты продолжишь её опекать. Поверь мне, я это видела не раз. Когда такая, как она, падёт — она утащит за собой всех, кто был к ней близок. А ты не заслужила такого, Нигяр. Ты — хорошая калфа. Не дай одной паршивой овце испортить всё стадо. — Госпожа, — осторожно поинтересовался Сюмбюль-ага, — а как же наши обязанности? Если мы не будем учить рабынь, то за что же нас тогда держат во дворце? Не будет ли это нарушением? — В ваши обязанности, — ответила я, поворачиваясь к нему, — входит служить династии, поддерживать порядок в гареме, обучать рабынь — тех, кто способен учиться. Александру вы обучили в меру своих возможностей. Дальше за свою жизнь отвечает она сама. Я помолчала, давая словам осесть. — Она даже не фаворитка падишаха, чтобы вы так пристально следили за ней. Она — простая рабыня. Одна из сотен. Ничем не лучше других. Вы оба услышали меня? Или для вас есть другой вариант развития событий? Я перевела взгляд с одного на другого. — Либо Александра учится усмирять свой нрав сама — без вашей помощи и вашего потворства, — либо в Старом дворце всегда полно места для дерзких рабынь, которые не умеют себя вести. И не надейтесь, что эта девушка, благодаря вашим наставлениям, однажды попадёт в покои повелителя и вспомнит о вас с благодарностью. Такие, как она, не помнят добра долго. Они используют людей, а когда те становятся не нужны — выбрасывают, как старые тряпки. Я откинулась на подушки, давая им время переварить услышанное. — Долгие годы я нахожусь в гареме, — закончила я. — И я знаю таких людей. Они не меняются. Они лишь учатся лучше прятать свою истинную сущность. Вы можете идти и приступать к своим обязанностям. И помните мой совет. Я замолчала, давая понять, что аудиенция окончена. Калфа и евнух переглянулись между собой — долгим, многозначительным взглядом, — затем поклонились мне на прощание и вышли прочь из моих покоев, бесшумно притворив за собой дверь. Я осталась одна, глядя на закрытую дверь и чувствуя, как где-то в глубине души тлеет беспокойство. Надеюсь, они меня послушаются, — подумала я. — Надеюсь, я не ошиблась в них. --- — Вы звали меня, Валиде-султан? — я вошла в покои свекрови — тихие, наполненные ароматами сушёных трав и мягким светом свечей, — и поклонилась ей, коснувшись правой рукой пола. — Да, дочка, — Айше-султан сидела на своём обычном месте — на возвышении, окружённая подушками, с чётками в руках. — Проходи, садись. Не стой на пороге. Я опустилась на одну из мягких подушек у её ног — чуть пониже, чем она, как того требовал этикет, — и ждала, что она скажет. Валиде отложила чётки и внимательно посмотрела на меня. Её взгляд — проницательный, мудрый, всё замечающий — скользнул по моему лицу, по платью, по короне на голове. — Дайе рассказала мне о скандале в гареме, — сказала она, и в её голосе не было осуждения — только спокойная, материнская констатация факта. — И о том, как умело ты его прекратила. Ты молодец, Гюльфем — повела себя достойно главной женщины султана. Не растерялась, не испугалась, не стала дожидаться кого-то старшего по статусу. — Спасибо, Валиде, — я склонила голову, принимая похвалу. — Я научилась этой мудрости у вас. Когда-то, в первые дни в гареме, вы сказали мне: «Женщина, которая не умеет управлять, не имеет права управлять». Я запомнила эти слова навсегда. Айше-султан одобрительно мне улыбнулась — той редкой, тёплой улыбкой, которая появлялась на её лице только в минуты истинной гордости. — И насчёт положенного наказания ты тоже была права, — продолжила она. — По закону, за учиненный беспорядок в гареме, девушек следовало выпороть. Я помню, в гареме султана Селима так и делали — абсолютно без исключений, — женщина на миг углубилась в воспоминания, и её лицо стало чуть печальнее. — Но я решила, что для первого раза достаточно будет запереть их в темнице на пару дней. Пусть посидят в тишине, подумают о своём поведении. — Ваша милость безгранична, Валиде, — сказала я, и это была правда. — Я всегда знала это. Надеюсь, девушки оценят ваш жест и возьмутся за ум. — Если нет — то во второй раз поступим по закону, без всяких скидок, — твёрдо сказала Айше-султан. — Но есть и другая причина, по которой я тебя позвала. В следующий раз не нервничай так, дочка. Береги ребёнка. Твои волнения могут ему навредить. — Я просто не могла спокойно смотреть на этот позор, — я покачала головой, и в моём голосе прозвучала искренняя боль. — Ещё никогда не видела, чтобы девушки вели себя так дико в гареме. Не появись я вовремя, они бы вцепились друг в друга, как дикие кошки. И весь гарем, вся столица узнала бы, что в покоях султана — бардак и безобразие. Репутация двора — это святое, Валиде. — Теперь Дайе сама займётся воспитанием этих двух рабынь, — кивнула свекровь. — Возможно, калфу тоже стоит наказать? Раз она не справляется со своими обязанностями в полной мере? — Не нужно, Валиде, — я покачала головой. — Я уже говорила с Нигяр-калфой. Она очень старается — я видела, как она каждый день объясняет девушкам правила, учит их, наставляет. Видимо, эти две рабыни и правда неуправляемые — такие, которых ничему не научишь. А калфа… калфа просто жалела их и не наказывала как следовало. Но после сегодняшнего разговора она поняла свои ошибки и исправится. Я решила вступиться за Нигяр сегодня — это был осознанный шаг. Она запомнит, что я защитила её перед Валиде, и в следующий раз с большей охотой будет на моей стороне. Так работала гаремная дипломатия: иногда проявить милость полезнее, чем наказать. — Хорошо, милая, — согласилась Валиде. — На первый раз повременим с наказаниями для калфы. Пусть это будет уроком для всех. Она помолчала, перебирая чётки, а затем сменила тему: — Ты знаешь уже, что наш повелитель скоро отбывает в свой первый поход в качестве правителя? — Да, — кивнула я. — Он сказал мне об этом вчера вечером. Мы говорили об этом за ужином. Пусть будет его путь светлым, а враги — посрамлёнными. Пусть Аллах хранит его и возвращает к нам с победой. — Аминь, — произнесла Айше-султан, и я вторила ей. — Пусть успеет к рождению вашего ребёнка. Сулейман очень рад предстоящему пополнению — я видела его глаза, когда он говорил о будущем малыше. Пусть эта мысль согревает его в походе. Иди отдохни, дочка. Ты, наверное, сегодня утомилась — столько событий за один день. — Немного, Валиде, — призналась я, чувствуя, как усталость вдруг наваливается на плечи. — Мне не помешает отдохнуть. Я встала с подушки, поклонилась на прощание — глубоко, почтительно — и медленно пошла в свои покои. --- Коридоры Топкапы были тихи — вечер уже вступил в свои права, и большинство обитателей дворца разошлись по своим комнатам. Свечи в нишах горели ровным, спокойным пламенем, отбрасывая причудливые тени на стены. Я шла медленно, придерживая живот рукой — там, внутри, росла новая жизнь, новая надежда, новое будущее. Мысли мои были смешанными: тревога о предстоящем походе Сулеймана, надежда на то, что Нигяр-калфа и Сюмбюль-ага послушаются моего совета, лёгкое беспокойство об Александре, которая, казалось, была готова на всё, чтобы привлечь внимание — любой ценой, любыми средствами. Пусть будет, что будет, — подумала я, входя в свои покои, где уже горел ночник и пахло розами. — Я сделала всё, что могла. Дальше — в руках Аллаха. Я сняла корону, поставила её на туалетный столик, скинула туфли и опустилась на диван, прикрыв глаза. Скоро Сулейман уедет, — думала я. — И я останусь здесь, в этом огромном дворце, с его интригами, сплетнями и опасностями. Но я не одна. У меня есть Мустафа. Есть Хатидже. Есть Валиде. И есть надежда — на лучшее, на светлое, на счастливое. Я погладила живот, где рос наш с Сулейманом второй ребёнок, и улыбнулась. Всё будет хорошо. Я сделаю так, чтобы всё было хорошо. За окном зажигались звёзды, и ночной Стамбул погружался в тишину, укрываясь тёмным покрывалом неба. Где-то далеко кричал муэдзин, призывая верующих к последней молитве дня. Я закрыла глаза и присоединилась к нему — безмолвно, сердцем, душой, каждой клеточкой своего тела: Аллах, храни моего мужа. Храни моего сына. Храни того, кто ещё растёт во мне. Храни всех, кто мне дорог. И даруй нам мир — хотя бы ненадолго. Аминь.