Хрустальные слёзы

Прошло уже четыре луны с того дня, как оспа забрала моего славного шехзаде Мурада. Четыре месяца тишины там, где раньше звенел детский смех. Четыре месяца, как я перестала дышать полной грудью. Кажется, что всё это время я вовсе не живу — лишь существую, как тень на грани вечной тьмы. Я перестала замечать вкус еды, забыла, когда в последний раз радовалась солнечному лучу, просочившемуся сквозь решётчатые окна. От великого греха — шагнуть в пустоту с самой высокой галереи — меня удерживает только чудо да молитва, что теплится на потрескавшихся губах. В тот страшный день, когда я прижала к груди уже холодное тело сына, я потеряла и Сулеймана. Навсегда. Он не смотрит на меня. Избегает встречаться взглядом в коридорах, проходит мимо, словно я — прозрачная дворцовая стена. Все эти долгие, липкие от тоски ночи он топит своё горе в шелковых объятиях черкешенки Бахарай. Я слышу их смех иногда из дальних покоев, и этот звук острее лезвия ятагана. Я помню древние, жестокие правила гарема, высеченные самой судьбой на этих мраморных плитах: та, кто не сумела уберечь его сына, более не имеет права делить с повелителем ложе. Я покорно переселилась в самые скромные покои, подальше от наших прошлых комнат, где стены помнят наши шепоты и беззаботное счастье. Но неужели Сулейман способен забыть о НАС? О том, как искал моего совета? О том, как называл меня своей «ночной газелью», перебирая мои длинные тёмные волосы? Внимая ледяным наставлениям Валиде, он избрал новую фаворитку. Юную, гибкую, с глазами, полными трепетного обожания. Он хочет от неё новых наследников — будто Мурада можно заменить, как порванный халат. А что же я? Я — лишь осколок разбитой вазы, который жаль выбросить, но нечем склеить. Аллах, Всемогущий, укажи мне верный путь! — шепчу я в темноту, сжимая холодный перстень. Сражаться ли мне за свою любовь до последнего вздоха, разбивая дворцовые устои? Или покорно растаять тенью себя прежней, исчезнуть в трещинах этих древних, пропитанных слезами стен? … Девушка наконец сомкнула веки. Сон пришёл тяжёлый, удушливый, накрыл её, как мутная вода. Ей приснилось старое венецианское зеркало в её опочивальне — то самое, которое она велела унести после смерти Мурада. Во сне зеркало стояло посреди комнаты, тускло мерцая во тьме. Гюльфем подошла к нему босиком по холодному полу, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в позвоночнике. В отражении на неё смотрела... она. Всё ещё красивая — эти густые тёмные волосы, падающие на плечи тяжёлой волной, эти глубокие карие глаза, когда-то полные огня, — но какая же постаревшая и несчастная женщина глядела на неё из серебряной глубины! Простые белые одежды, осунувшееся лицо, морщины, которых раньше не было. А за спиной отражался весь её будущий путь: тот же дворец, но какой-то выцветший, оставивший её лишь из жалости, как старую драгоценность без цены. За спиной мелькнул силуэт Сулеймана. Но это был не её Сулейман — не тот юноша, что дарил ей серьги с аметистами и смеялся, заплетая прядь её волос в кольцо. Нет. Перед ней стоял падишах с пустыми глазами, с руками в пятнах, которые не смыть. А рядом с ним — та, рыжеволосая ведьма с цепким взглядом женщины, которая знает, что всё позволено. Хюррем, — прошептал сон. Гюльфем увидела, как та забрала сердце Сулеймана, а затем принялась править его мыслями — подозрениями, ядом, ночными кошмарами. Женщина, которая сделала из своего мужа убийцу собственных детей и названого брата. Та, что посмела писать дерзкие письма самому правителю мира, смеялась над законами предков, попирала традиции. — Этому не бывать! — закричала Гюльфем во сне, но голоса не вырвалось, и она лишь беззвучно открывала рот, глядя, как в зеркале разрастается кровавое пятно. … Гюльфем проснулась в холодном поту, с влажными, прилипшими ко лбу прядями тёмных волос. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Простыни промокли, подушка сбилась в комок. Рывком сев на постели, она долго сжимала и разжимала пальцы, привыкая к тишине реальности. В её карих глазах, расширенных от ужаса, постепенно разгорался мрачный, решительный огонь. — Нет, — выдохнула она, и в этом тихом слове зазвенела сталь. Пальцы её побелели, вцепившись в резной край кровати. — Пока бьётся это сердце, я не позволю вам уничтожить и его, и себя. Я не останусь в стороне, сжавшейся в углу безгласной тенью. Гюльфем подошла к окну. За стеклом занимался холодный рассвет — золотисто-лиловый, как синяк. Она провела рукой по стеклу, стирая испарину с мутной глади. — Завтра же, — прошептала она пустому дворцу, и в её голосе было слышно эхо былой власти. — Завтра этот дворец и каждый шехзаде вспомнят, кто такая Гюльфем-султан. Я верну себе право бороться. Даже если сама судьба будет против меня. Она не будет покорной. Она будет — волчицей в осенней клетке. И горе тому, кто встанет на её пути.