Хрустальные слёзы

— Мой сын, мой повелитель, — голос Валиде дрожал, хотя она изо всех сил старалась сохранить спокойствие, — да будет твой путь светлым и славным. Я верю, что ты вернёшься к нам с победой, которую Аллах дарует тебе за твою справедливость и мудрость. Время за подготовкой к походу пролетело незаметно — словно один короткий вздох между прошлым и будущим. Сборы, советы, прощания, последние ночи, проведённые в объятиях друг друга, — всё это смешалось в единый калейдоскоп событий, и вот уже вся семья собралась у ворот дворца, чтобы проститься с султаном, уходящим на войну. Утро было прохладным, небо — бледно-голубым, без единого облачка. Солнце только начинало подниматься над Стамбулом, окрашивая купола мечетей в золотистый цвет. В воздухе пахло свежестью и лёгкой грустью — той особенной грустью, которая бывает только при расставаниях. — Молитесь за нас, Валиде, — Сулейман склонился, поцеловал руку матери — долгим, почтительным поцелуем, — а затем крепко обнял её, прижав к груди. Я видела, как его глаза, обычно властные и непроницаемые, стали мягче, почти детскими. — Я буду очень по вам скучать. Каждый день, каждый час. Ваши молитвы — моя защита. — Повелитель, — Хатидже шагнула вперёд, когда пришла её очередь, и я заметила, как дрожат её пальцы, — я буду молиться за ваше здоровье и скорое возвращение. Каждое утро, каждый вечер. Аллах не оставит вас без своего присмотра. — Не грусти, Хатидже, — Сулейман взял сестру за подбородок, приподнял её лицо, заглянул в глаза. — На твоём прекрасном лице не должно быть и следа печали. Я хочу видеть свою сестру счастливой, когда вернусь. Обещай мне улыбаться. — Обещаю, брат, — прошептала Хатидже, и на её глазах выступили слёзы, которые она тщательно скрыла, опустив голову. Наконец Сулейман подошёл ко мне. Я стояла, не в силах двинуться с места, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как кровь шумит в ушах, как мир сужается до одного-единственного человека — того, кто сейчас стоял передо мной в военных доспехах, с мечом на поясе и решимостью в глазах. Он протянул руку — широкую, тёплую, сильную. Я взяла её, нежно поцеловала — долгим, почтительным поцелуем, — а затем подняла глаза и заглянула в них со всей нежностью и любовью, что жили в моём сердце. — Мой повелитель, — сказала я, и голос мой дрогнул, несмотря на все усилия сохранить твёрдость, — даже не знаю, как я переживу эту разлуку с вами. Буду молить Аллаха, чтобы вы поскорее одержали победу и вернулись к нам. Каждая ночь без вас будет длиться вечность. Глаза мои непроизвольно заслезились — горячие, предательские слёзы потекли по щекам, и я опустила голову, не желая расстраивать Сулеймана своим видом. Видимо, моя беременность всё же даёт о себе знать — так тяжело контролировать эмоции мне не было никогда. Даже в самые трудные дни я умела держать лицо, но сейчас… сейчас тело жило своей жизнью, не подчиняясь приказам разума. — Не плачь, Гюльфем моя, — Сулейман успокаивающе гладил меня по щеке, большим пальцем стирая слёзы, одна за другой. — Я вернусь так скоро, как только смогу. Клянусь тебе. Береги себя и наших детей — того, кто уже растёт внутри тебя, и того, кто ждёт тебя в покоях. Вы — моё сердце, Гюльфем. Без вас оно не бьётся. Он помолчал мгновение, а затем добавил, и в голосе его зазвучала та особенная, интимная нотка, которая была только для меня: — Помни, что ты всегда можешь написать мне. Твои письма на войне делают меня сильнее, Гюльфем. Когда я читаю твои слова, мне кажется, что ты рядом. Что я слышу твой голос. Не молчи, пиши обо всём — о погоде, о Мустафе, о том, как растёт твой живот, о снах, которые тебе снятся. Каждое твоё слово — как глоток воды в пустыне. На прощание любимый погладил мой ещё совершенно незаметный живот — там, где теплилась наша третья жизнь, — и двинулся дальше. — Мой Мустафа, — Сулейман подхватил нашего сына на руки, легко, словно тот ничего не весил, и прижал к себе, — как же я буду скучать, мой лев! Ты — моя надежда, моё продолжение, моя гордость. Я оставляю за тобой самую важную обязанность — следить за мамой. Оберегай её от огорчений, не давай ей грустить, помогай, если ей будет тяжело. Я надеюсь на тебя, сын. Ты — мужчина в доме, пока меня нет. — Я обещаю не подвести вас, повелитель, — храбро ответил мой шехзаде, и в его голосе звучала такая взрослая, такая серьёзная решимость, что у меня сжалось сердце. — За Валиде, тётушкой и сестрой я тоже присмотрю, не переживайте, отец. Я буду защищать всех вас. — Теперь моё сердце спокойно, мой отважный лев, — Сулейман поцеловал сына в лоб, поставил на землю и потрепал по волосам. — Расти, учись, становись сильным. Когда я вернусь, мы вместе пойдём в поход — настоящий, большой. Я покажу тебе мир. Сулейман подошёл попрощаться к Махидевран и Разие. — Мы будем молиться за вас, повелитель, — тихо сказала черкешенка, и в её голосе не было ни зависти, ни обиды — только покорная, усталая преданность. — Береги себя и Разие, Махидевран, — ответил Сулейман, и его голос был ровным, вежливым, но без той теплоты, которая была в словах, обращённых ко мне. — Пусть Аллах хранит вас обеих. Он подхватил на руки дочь — маленькую Разие, которая смотрела на отца широко раскрытыми зелёными глазами, — и поцеловал её в щёку. — Моя прекрасная госпожа, моя Разие, — сказал он, и в его голосе зазвучала отцовская нежность. — Не огорчай маму, слушайся её, хорошо учись. Когда я вернусь, я проверю твои успехи. — Я буду скучать, папа, — скромно опустила глаза девочка, и её голосок дрожал. — И я буду скучать, моя любимая дочь, — Сулейман поцеловал её ещё раз и передал обратно Махидевран. Прощание подошло к концу. Сулейман у дверей обернулся в последний раз — бросил взгляд на всех нас, на мать, на сестру, на меня, на детей, — и двинулся в путь. Его фигура становилась всё меньше и меньше, пока не скрылась за воротами дворца. Где-то вдалеке зазвучали трубы, возвещающие о начале похода, и барабаны забили походный марш. --- С его отъездом для меня словно погас свет во всём мире. Осталась только тёмная, холодная зима — внутри и снаружи, — и надежда, что когда-нибудь весна вернётся. Вся семья, я думала, разделяла моё состояние. Валиде-султан, какой бы сильной женщиной она ни казалась, переживала за сына — я видела это по её глазам, по тому, как она часами сидела у окна, глядя на дорогу, ведущую из Стамбула. Хатидже волновалась за брата и тосковала по любимому Ибрагиму, который ушёл в поход вместе с султаном. Мустафа и Разие, не привыкшие надолго оставаться без отца, тоже приуныли, стали тише, меньше шалили. Лишь Махидевран — привыкшая жить в основном без внимания падишаха, в своём отдельном маленьком мире, где была только она и её дочь, — казалась в относительном порядке. Она не ждала, не тосковала, не надеялась. Она просто жила — день за днём, час за часом, без особой радости, но и без особой печали. Я постаралась отогнать от себя все грустные мысли подальше. Я помнила, что нервы в моём положении ни к чему хорошему не приведут — ни для меня, ни для ребёнка, которого я носила под сердцем. Я должна заботиться в первую очередь о своих детях — о тех, кто уже здесь, и о том, кто ещё только готовится появиться на свет. Благие новости — это всё, чем я могу сейчас помочь любимому, думала я. Если он будет знать, что у нас всё хорошо, что мы здоровы, спокойны и счастливы, — он будет сражаться спокойнее. Я буду писать ему письма — тёплые, нежные, полные любви. Я буду рассказывать о Мустафе, о его успехах в учёбе, о том, как растёт мой живот, о снах, которые мне снятся. И каждое его письмо в ответ будет для меня наградой. --- Время в гареме тянулось очень медленно — дни сливались в недели, недели в месяцы, и иногда казалось, что жизнь остановилась, застыла в ожидании. Но всё шло своим чередом. Пока во дворце была относительная тишина — ни скандалов, ни интриг, ни борьбы за власть, — каждый день мы молились в покоях Валиде-султан за скорое возвращение нашего повелителя и за его здоровье. Свекровь занималась делами гарема, стараясь сократить все лишние расходы во время войны. Она урезала траты на ткани, на сладости, на украшения для покоев, но жалование девушкам выплачивали вовремя и в полном объёме — Айше-султан имела безусловный талант ведения финансовых дел и быстро находила, на чём можно экономить без особого ущерба для обитательниц гарема. Мы с Хатидже нашли утешение друг в друге. Пока Мустафа был на занятиях, мы гуляли в саду, сидели у фонтана, беседовали — о жизни, о любви, о будущем. Кажется, за эти месяцы госпожа стала мудрее. Она уже не страшилась быть женой своему мужу, а уже потом — сестрой султана. Иногда она просила меня поделиться советами: как правильно общаться с мужчиной, как найти золотую середину между покорностью и гордостью, как сохранить любовь на долгие годы. Эти перемены в подруге радовали меня. Она взрослела, она училась, она готовилась к тому счастью, которое, я верила, обязательно её настигнет. Когда сын возвращался с занятий, я уделяла ему всё своё время. Мы читали книги, разучивали стихи, обсуждали уроки, иногда просто сидели молча — я гладила его по голове, а он смотрел на меня своими большими, серьёзными глазами, и в этой тишине было столько любви, что не нужны были слова. Беременность, как и раньше, проходила без особых неудобств. Ни тошноты, ни слабости, ни перепадов настроения — только растущий живот и зверский аппетит, который иногда заставлял меня краснеть перед служанками. Часто меня осматривала повитуха — по приказу моей переживающей свекрови, которая боялась, что с ребёнком или со мной что-то случится. Старая, мудрая женщина щупала мой живот, слушала сердцебиение, задавала вопросы. — Госпожа, — сказала она однажды, покачивая головой, — ваш живот растёт очень быстро. Скорее всего, ребёнок будет крупным. А возможно… Она замолчала, не решаясь договорить. — Что возможно, хатун? — спросила я, чувствуя, как сердце замирает от предчувствия. — Возможно, там не один ребёнок, госпожа, — тихо ответила она. — Но точно я скажу только во время родов. Я прижала руки к животу, пытаясь представить — двух детей сразу. Двойное счастье. Двойная ответственность. Пусть будет так, как угодно Аллаху, — подумала я. — Я приму любой дар. --- Девушки в гареме относились ко мне с уважением — кланялись, желали лёгкой беременности и быстрых родов, дарили маленькие подарки, которые я принимала с благодарностью. Все… в основном. Возможно, всего одна не была рада за меня. Александра. Эта рабыня всегда при встречах награждала меня серьёзными и недобрыми взглядами — такими, от которых по спине пробегал холодок. Она не говорила ничего вслух, не делала резких движений, не нарушала правил — но её глаза выдавали её с головой. В них горела ненависть — чистая, неприкрытая, животная. Удивительно, как простая девушка без положения и хоть какой-то поддержки может вести себя столь нагло и вызывающе. Я демонстративно не замечала ни её взглядов, ни слишком низких поклонов, которые и поклоном-то назвать было нельзя — так, лёгкое подобие, насмешка над приличиями. В остальном она вела себя тихо — на удивление тихо, учитывая её буйный нрав. Она почти не скандалила, не кричала, не привлекала к себе внимания. Но у меня была уверенность, что однажды Александра не сдержит свой нрав и наделает ошибок. Рано или поздно. Рано или поздно маска упадёт, и все увидят её истинное лицо. Я ждала этого дня. И готовилась. --- В таком спокойном ожидании прошло ещё четыре месяца. Всё ближе подходил мой срок рожать — живот вырос, казалось, до необъятных размеров. Я с трудом находила удобное положение для сна, с трудом поднималась с дивана, с трудом ходила по коридорам дворца — но при этом чувствовала себя хорошо, бодро и спокойно. Повитуха уже сомневалась, что ребёнок будет всего один. Она щупала мой живот, хмурилась, качала головой, но ничего не говорила определённо. Я решила не гадать и положиться на волю Аллаха. Неделю назад гонец принёс нам радостную весть — повелитель со своим войском возвращается домой с победой! Кровь врагов умыла землю, крепости пали, знамя Османов реяло над завоёванными землями. Вся семья ликовала. Валиде прослезилась, Хатидже смеялась сквозь слёзы, Мустафа прыгал от радости, и даже Махидевран улыбнулась — впервые за долгое время. По моим примерным расчётам, любимый должен был прибыть со дня на день. Сулейман будет во дворце, когда я буду рожать — от этой мысли мне становилось спокойнее, теплее, радостнее. Я не боялась родов. Я боялась, что он не успеет. Но Аллах услышал мои молитвы. --- Вся семья султана собралась в главных покоях и с нетерпением ждала его возвращения. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в розово-золотые тона, когда мы услышали отдалённые звуки труб — всё ближе, всё громче, всё торжественнее. — Ох, ну почему так долго, — Валиде не могла найти себе места, расхаживая по комнате взад-вперёд. Её лицо было бледным от волнения, пальцы теребили чётки. Нечасто можно было увидеть мать султана в таком состоянии — обычно она была холодной, серьёзной, невозмутимой. — До чего же эти паши нерасторопны! Могли бы и поторопиться! Она остановилась, посмотрела на меня, и в её глазах мелькнула тревога: — Дочка, тебе не тяжело стоять? Может, сядешь? Ты же на сносях, а мы тебя заставляем ждать у дверей, как простую служанку. — Всё хорошо, Валиде, — ответила я, хотя, конечно, лукавила. Стоять и правда было тяжело — ноги отекли, спина болела, живот тянул вниз. Но я хотела встретить повелителя стоя, как и подобает его жене. Я должна была быть сильной. Ради него. — Я справлюсь. Ещё немного, и он будет здесь. Наконец двери распахнулись, и глашатай объявил: — Его величество Султан Сулейман Хан, да продлит Аллах его дни, возвращается в Топкапы с победой! Мы все приветственно поклонились — Валиде, Хатидже, я, Мустафа, Разие, Махидевран. Даже служанки, стоявшие у стен, опустились на колени, склонив головы. И он вошёл. Сулейман. Повелитель моего сердца. Мужчина, без которого я, оказывается, даже дышала с трудом. Он был в парадных доспехах — серебряных, сверкающих на солнце, с мечом на поясе и в высокой шапке, украшенной драгоценными камнями. Его лицо загорело, стало ещё мужественнее, в глазах появилась та глубокая, всевидящая мудрость, которая бывает только у воинов, прошедших через битвы. Мир вновь окрасился яркими красками — золотыми, алыми, синими, — и все окружающие люди будто перестали существовать. Остался только он. Всегда только он. — Сынок, — Валиде, забыв о своём величии, подбежала к нему и обняла — так, как может обнимать только любящая мать, дождавшаяся сына с войны. — Наконец ты вернулся! Я поздравляю тебя с первой победой, мой храбрый лев! Да будет их много, и да принесёт каждая из них славу Османской империи! — Валиде, — Сулейман обнял мать, прижал к себе, поцеловал в макушку, — ваши молитвы давали мне силы. В самые трудные моменты я вспоминал вас, и сердце наполнялось мужеством. Это ваша победа не меньше, чем моя. Он отпустил мать и повернулся к Хатидже. — Моя милая Хатидже, — сказал он, и в его голосе зазвучали тёплые, почти отцовские нотки, — ты стала ещё краше. Время, кажется, идёт тебе на пользу. — Я скучала, повелитель, — Хатидже поцеловала руку брата, и на её глазах выступили слёзы, — и молилась о вашем здоровье каждую ночь. Каждую ночь, Сулейман. Я просила Аллаха вернуть вас домой целым и невредимым. — Я вернулся, — он погладил её по щеке. — И больше никуда не уйду надолго. Затем его взгляд упал на меня. — Повелитель, — я поклонилась с трудом, чувствуя, как тяжесть живота мешает сделать это грациозно, как учили когда-то, — я так вас ждала! Каждый день, каждый час, каждую минуту. — Моя Гюльфем, — рука Сулеймана опустилась на мой большой живот и нежно, почти благоговейно погладила его. Я чувствовала тепло его ладони через ткань платья, чувствовала, как внутри отзывается на это прикосновение наш ребёнок — толчком, переворотом, маленьким чудом. — Твои частые письма очень меня радовали. Я перечитывал их по ночам, когда войско отдыхало. Они были для меня светом в темноте. Он помолчал, глядя мне в глаза, и добавил: — Я успел вернуться до рождения ребёнка. Теперь я буду рядом — можешь не бояться. Что бы ни случилось, я не оставлю тебя одну. В этот момент я почувствовала нарастающую боль в области живота — сначала слабую, почти незаметную, а затем всё более острую, схваткообразную, неумолимую. Я застонала, не в силах сдержаться, и вцепилась в руку любимого с такой силой, что, наверное, оставила синяки. — Гюльфем? — голос Сулеймана был встревоженным, но я слышала его словно издалека. — Что с тобой? Гюльфем! — Ребёнок… — прошептала я, чувствуя, как новая волна боли накрывает меня с головой. — Кажется… начинается… Дальше, сквозь туман боли — тянущей, жгучей, всепоглощающей, — я с трудом могла слышать весь шум, что поднялся во дворце. Крики Валиде, приказывающей звать повитуху. Плач Хатидже, умоляющей Аллаха о помощи. Голос Сулеймана, который звал меня по имени, не давая потерять сознание. — Держись, Гюльфем, — шептал он мне на ухо, когда чьи-то руки подхватили меня и понесли в покои. — Держись, любовь моя. Я рядом. Я никуда не уйду. Я сжала его руку — последнее, что держало меня в этом мире, — и позволила боли унести меня в темень, зная, что, когда я открою глаза, он будет там. Он всегда был там. Моя любовь. Моя жизнь. Мой султан.